Глава тридцатая

— С днем рожденья тебяяя… — фальшивил Дэй, громко и в тринадцатый раз за сегодня — несмотря на свое торжественное обещание не петь. Его улыбка растянулась до ушей, ярче свечей, мерцающих между нами. Я подыгрывала, закрыв глаза, затаив дыхание, склоняясь к торту, чтобы загадать желание. — …дорогая Астория, с днем рожде…

Он остановился, и улыбка исчезла с его лица. Торт выскользнул из рук, с глухим влажным стуком упав на пол.

Мое сердце грохнуло о ребра, и я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как его глаза, прикованные к окну, расширились. Снаружи волна тьмы накатывала на холмы, поглощая свет на своем пути. В ее центре было что-то. Кто-то.

Дверь распахнулась.

— Дэй! — закричала я, но он уже исчез, босиком бросившись в ночь, словно даже не услышал меня.

Упавший торт грудой лежал у моих ног. Несколько упрямых свечей зашипели, когда я вылила на них чай из кружки. Сладкий запах глазури висел в воздухе.

Все еще в пижамных штанах и футболке, я побежала, от страха пульс грохотал в ушах. Чем выше я поднималась по холму, тем тяжелее давила ночь — тошнотворная уверенность, что что-то не так…

С каждым шагом я чувствовала это.

Его.

Его хриплый голос разорвал темноту, прожег дыру в моей груди.

— Назад, Астория, — потребовал он, слова срывались, захлебываясь болью.

У края ограды замер Дэй, ужас застыл на его лице. За оградой Грим еле сдерживался под атакой того, что походило на призраков. Они роились вокруг него, тени, движимые яростью, свежие отметины появлялись на его теле, кровь пропитывала мерзлую землю.

— Грим! — закричала я, бросаясь к нему.

Дэй рванулся, схватив меня за запястье, пытаясь удержать от пересечения ограды. Его хватка была железной, но отчаяние сделало меня безрассудной.

— Держи ее, Дэй! Клянусь, если не удержишь, я тебя убью! — крикнул Грим, голос его был полон агонии.

Я рвалась из хватки Дэя, пока плечи не хрустнули, а слезы не затуманили зрение. Наконец его хватка ослабла. Взгляд Грима нашел меня в ночи.

Его темные глаза, с красными краями. Его щеки, мокрые от слез.

— Не переступай ограду, Темпест, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Еще одна тень вцепилась в него, выворачивая плечо назад с тошнотворным хрустом. Единственным звуком громче визга призраков был крик Грима — рваный, невыносимый.

Я не могла оставаться в стороне.

Я не останусь.

Перепрыгнуть ограду было легко. Укус магии впился в кожу, пронзая чувства, но это было ничто по сравнению с ужасом потерять его. Где-то позади Дэй кричал ругательства, его голос был почти такой же надломленный, как у Грима. Но я едва слышала их.

Я бежала.

Босиком по мерзлой земле. Сквозь щелкающую и шипящую тьму. Слезы застилали глаза, пока призраки, как пиявки, впивались в Грима, разрывая его. Некоторые из них отрывались, поворачиваясь ко мне. Я не замедлялась. Я не вздрагивала. Ничто не могло остановить меня, когда он был в пределах досягаемости. Не тогда, когда еще был шанс спасти его. Смерть нуждается во мне.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мое тело врезалось в него, сбивая нас обоих с ног, развеивая призраков, как дым. Один захватывающий дух миг — этого было достаточно.

— Ты никогда не слушаешь, — простонал Грим, приподнимаясь, увлекая меня за собой.

Тень взвизгнула, опускаясь на нас. Грим развернулся, защищая меня, прижимая к груди.

— Ты позвал. Я пришла, — выдохнула я, слезы катились по щекам. Острое жжение ползло по спине; жестокий холод впивался в голую кожу. Призраки снова собирались, кружили, как стервятники, их формы мерцали, то появляясь, то исчезая. Почти человеческие, но искаженные и неправильные, окутанные тьмой.

Один метнулся к нам, и инстинктивно я протянула руку. Моя рука коснулась его дымчатой формы, и он взорвался ослепительным светом, растворяясь в ничто. Грим стиснул зубы, когда другой впился в его ногу, оставляя свежую рану. Я рванула и к тому — лишь малейшее прикосновение, и он сгорел, чистый и беззвучный.

— Как ты это делаешь? — выдохнул Грим, благоговение пробивалось сквозь ужас.

— Я не знаю, — задыхалась я. — Я просто… касаюсь их. — Это было похоже на возвращение кого-то с того света — тот же приток энергии, та же осознанная отдача. Только сейчас это было не возвращение. Это было освобождение. — Думаю… это как мое проклятие.

Грим поморщился, но сумел поднять нас обоих, тяжело опираясь на меня. Когда призраки снова сомкнулись, он дрожащей рукой потянулся к одному. В тот миг, когда его пальцы коснулись тени, та взорвалась треском черной силы, схлопываясь внутрь, пока не остался лишь воздух.

Его дар и мой.

Вместе.

— Ты отправляешь их дальше, — выдохнул он, цепляясь за меня остатками сил. Его темные глаза сверкали, испуганно и с благоговением, пока последние души колебались. Их атака прекратилась, они ждали…

Меня.

Я позволила им приближаться, медленно, терпеливо — каждая парила чуть позади другой, ожидая моего прикосновения. И после этого единственного касания они исчезали — их темные, зловещие формы обращались в туман в ночном небе, светящиеся и эфирные, уходящие сквозь прозрачный портал, возникший по зову Грима.

Когда ветер стих и полчища душ исчезли, я перехватила Грима через плечо, поддерживая его, пока мы ковыляли обратно к дому.

Когда мы добрались, Дэй уже смахнул всё с обеденного стола, повсюду был хаос. Взгромоздив Грима на гладкую поверхность, он побежал в коридор.

— Я принесу кое-что, — крикнул он.

Убирая волосы Грима со лба, я оглядела его, зрение затуманивали слезы, жгущие глаза. Бледный и окровавленный, он мягко улыбнулся мне, поймал мою руку и прижал к своей щеке.

— Я хочу, чтобы ты кое-что попробовала, ради меня, — выдавил он. Его тело сильно трясло.

Я кивнула:

— Всё, что угодно.

— Я хочу, чтобы ты исцелила меня, так же, как те души. Так же, как возвращаешь мертвых.

Я поперхнулась словами. Я не могла исцелять. Я пробовала. Бессчетное количество раз. Я держала Ишани и качала ее в руках, проделывая те же движения. Каждый раз у меня ничего не выходило, и ее состояние не менялось. Каждая попытка была тщетной и лишь сильнее толкала меня к горечи и ярости.

— Попробуй, ради меня.

Его глаза сверкали; моя любимая темная, звездная ночь. Тайны, выходящие на свет. Он просил слишком многого, но, стоя там и видя доверие в его глазах, я знала, что должна попытаться.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, затем повел вниз по телу, пока моя ладонь не накрыла глубокую рану на его груди. Закрыв глаза, я положила обе руки туда, сосредоточив мысли на ране, обновляя его душу и исцеляя раненое тело. В ладонях расцвело тепло. Мои руки горели. Его кожа стала горячей, когда яркий свет озарил мои ладони.

Глаза Грима все это время были прикованы ко мне, и мы оба ахнули, словно весь кислород внезапно выкачали из комнаты. Невидимая мне реальность содрогнулась, и затем с мерцанием появилось что-то похожее на завесу. Грим глубоко вздохнул.

Дэй выронил полотенца и припасы, которые держал, у него отвисла челюсть. Жнец залаял.

А затем был свет.

Дом омыло светом, ослепляя меня.

— Мы с тобой — мы одинаковы, — пробормотал Грим, голос глухой, почти сонный. — Моя Буря, — выдохнул он, слова растворялись в ночном воздухе, когда я наклонилась ближе, притянутая к нему, как волной, которой не могла противиться. Одним быстрым, мучительным движением его сильные руки схватили меня — притянув, пока я не рухнула на его грудь. Наши губы столкнулись, грубо и отчаянно, мир исчез вокруг нас.

Это не было нежным или осторожным. Это было всепоглощающим, как у человека на грани исчезновения.

— Дэй, иди домой, — процедил Грим, прежде чем снова наброситься на меня.

Дэй усмехнулся, бросив в нас полотенцем.

— Рад видеть, что ты в порядке. С днем рождения, Сказочница. — С этими словами он исчез.

Грим сел, увлекая меня за собой. Неся на руках, он двинулся по коридору, мы оба были покрыты кровью. Жнец залаял, заставив саму Смерть замереть, склонив голову набок.

— Чья это собака?

Я улыбнулась, обвивая его шею руками, уткнувшись лицом в ложбинку между его воротником и челюстью.

— Твоя.

Продолжая путь, Грим пнул дверь спальни.

— Ты объяснишь, — прорычал он. — Позже.

Я вдыхала его запах, позволяя ему заполнить чувства. Он был резким, кусачим, олеандр цеплялся за горло, как память — жженая соль, жгущая нос.

Когда я была девочкой, моя мать посыпала солью порог нашей входной двери, убежденная, что это отпугнет злых духов. Тогда я считала ее глупой. Моя бабушка мягко улыбалась и говорила: «Ничего не стоит дать человеку обрести покой».

Но этот острый, почти едкий запах засел во мне. Когда я встретила Смерть, меня раздражало, как сильно он пахнет именно так, как я воображала, словно каждый кошмар и каждая жуткая история были о нем. Но теперь во мне клокотала не ярость.

А он.

Вся нежность, что он прятал столетие.

Все те части его, которых, я думала, мне никогда не позволят коснуться.

Впервые в своей бесконечной жизни я была благодарна за это.

Я не хотела, чтобы это заканчивалось.

Щелчком пальцев он стер кровь и пот с нашей одежды. Его кожа пахла чисто, свежо, как дождь на травинке. Он коснулся лбом моего лба, неся меня к кровати, опуская нежно, словно момент между нами был натянут до предела — готовый разорваться.

— Я всегда знал, что ты не от мира сего, — сказал он, голос охрип от чего-то слишком огромного для слов.

— Как ты.

— Как я. — Он поцеловал изгиб моей шеи, задержавшись там, вдыхая меня. — Останься здесь, — прошептал он, словно я вообще могла уйти.

Грим пересек комнату к своему столу, открыл нижний ящик и достал маленькую коробочку, завернутую в потертый красный бархат. Опустившись передо мной на колени, он открыл ее. Внутри, на бархате, лежала одна подвеска: маленькая, замысловатая, сияющая.

— С днем рождения, Астория. Я знаю, однажды я пожелал, чтобы ты больше никогда не праздновала… но это говорил мой эгоизм.

Его пальцы слегка дрожали, когда он потянулся к цепочке, спрятанной у меня между грудей.

— Я не хочу твоих первых, — сказал он, слова были полны муки. — Я хочу твоих последних. Твой последний поцелуй, твой последний смех, твою последнюю жизнь… твой последний вздох.

У меня перехватило дыхание, когда его кожа коснулась моей, он взял подвеску, поднес к мягкому свету лампы в углу. На лицевой стороне была выгравирована звезда, верхние и нижние лучи тянулись к краю. В центре покоился маленький бриллиант.

Его глаза встретились с моими, когда он добавил подвеску на мою цепочку, рядом с песочными часами — рядом со своей эмблемой.

— Ты мучила меня больше века. Воровала мое внимание. Забирала мое время и долг. Мои мысли, мое существование… мою любовь.

Слезы снова защипали глаза.

— Ты любишь меня?

— Разве это не очевидно?

Мои руки нервно сжимались на коленях, взгляд упал на них.

Пальцы Грима скользнули под мой подбородок, возвращая мой взгляд к себе.

— Я люблю тебя, Астория Девлин Темпест, — сказал он, голос охрип от чего-то огромного и неукротимого. — Всем, что я есть, и всем, чем я хотел бы быть. Я не хорош и никогда не буду, но я больше не могу сопротивляться тебе.

Слезы жгли уголки глаз, когда я обвила руками его шею, притягивая к себе.

— Я люблю тебя, Грим, — яростно сказала я. — Моя душа запятнана так же. Ты не… это не пугает меня.

— А должно, — признал он, слова были едва слышны за бешеным стуком моего сердца. Его нос коснулся моего, и затем я поймала его губы своими. Скрепляя наш обет обжигающим сердце поцелуем.

Этого было мало. Этого никогда не будет достаточно. Наши поцелуи становились безумными, мы тонули в потоке чего-то огромного и неизбежного. Мы были коконом лихорадочных прикосновений и прерывистого дыхания, вся тоска и напряжение столетия вырвались разом. Рука Грима замерла у края моей футболки — неуверенно, благоговейно. Он поцеловал ложбинку на моей шее, шепча хвалу моей коже. Я прильнула к нему, отчаянно желая быть ближе, вырезать это чувство на костях.

Медленно, осторожно он стянул футболку через мои руки и голову. Его разорванная рубашка последовала за ней, затем наши штаны остались на полу.

Я прижала дрожащую руку к бешено колотящемуся сердцу. Рука Грима накрыла мою, успокаивая его, успокаивая меня, его пальцы коснулись изгиба моей обнаженной груди в прикосновении, настолько благоговейном, что меня пробрала дрожь.

Наши глаза встретились — тьма к свету, зеркало к зеркалу — и в этом бесконечном моменте я увидела все вопросы, которые он не задал, отраженными во мне. Точка невозврата. Мы были здесь, на краю, к которому неслись сто лет.

— Точка невозврата, моя Звезда, — произнес Грим в моем сознании, его голос был глубоким и резонирующим. — Смогла бы ты провести вечность во тьме?

Проклятие, предупреждения — они были словно изъеденные молью знамена, изодранные и неважные. Ничто не имело значения по сравнению с тяжестью его прикосновения. Я чувствовала, будто меня подожгли изнутри, мои вены зажглись новой, ослепительной радостью. Я никогда не знала такой любви. Никогда не знала такой потребности.

— Твоя тьма всегда казалась мне моим светом, — призналась я, мой голос разбился между нами.

С этими словами сдержанность Грима рухнула. Его тело столкнулось с моим, накрывая меня, обволакивая.

Когда-то я думала, что мы масло и вода, две вечно противоборствующие силы. Теперь я знала: мы были чем-то совершенно иным. Мы были огнем и приливом. Разрушением и обновлением. При определенных условиях мы могли либо погасить, либо возвеличить друг друга.

Грим прижался сильнее, его вес дарил мне уверенность и комфорт, словно он пытался слить наши души воедино. Он целовал впадинку на моем горле, ключицу — поклонение в каждом дрожащем прикосновении губ. Мои ноги обвились вокруг его талии, приковывая его ко мне, когда он двигался медленным, размеренным ритмом. Неторопливо, но уверенно, словно запоминая каждую частичку меня с каждым движением.

Это был танец, который мы учили столетие, так и не коснувшись по-настоящему. И теперь, наконец, мы двигались вместе без горя и колебаний. Каждый вздох, каждая ласка очищали от старых ран. Расплавляли страх в моих костях. Смывали тяжесть бесконечных лет с моей души.

Каждую боль.

Каждую потерю.

Каждое нарушенное обещание, данное во имя любви и света, смывало волной этого.

Здесь, в этой постели, в его объятиях. Мои собственные тени поднялись навстречу его, сплетаясь, пока мы не стали неразличимы.

Одна тьма. Один свет. Одно сердце.

Хриплый голос Грима был едва ли громче вздоха у моего уха. Его мягкие губы скользили по моей разгоряченной коже, дыхание было волной нежности.

— Вечность — это долгий срок, — выдохнул он, голос срывался на краях слов. — И все же его никогда не будет достаточно. Счастливого сто сорок седьмого дня рождения, любовь моя.