Глава двадцать девятая

Ночь прошла спокойно, а утром я проснулась и снова обнаружила пустую тумбочку. Злость резко кольнула, когда я с закрытыми глазами провела рукой по поверхности в поисках обычной записки Грима. Я думала, что сегодня, именно сегодня он будет здесь. Сегодня, думала я, он бы обязательно написал. Если только…

Я откинула одеяла и натянула его свитер через голову, сунув ноги в толстые шерстяные носки. Храп Дэя эхом разносился из гостиной в конце коридора, а Жнец дремал, свернувшись клубком, поперек кровати Грима.

Собравшись бежать в коридор, чтобы проверить кухонную стойку, я заметила, что дверь в его кабинет приоткрыта, полоска света пробивалась сквозь щель.

Ликование захлестнуло меня, толкая вперед прежде, чем разум успел догнать. Моя рука сжалась на ручке, и я заколебалась. Всего один момент храбрости — и я окажусь внутри пространства Смерти.

Я толкнула дверь.

Это был он. Весь целиком. Аромат олеандра и соли наполнял воздух и тянул за нить в моей груди. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, растворяясь в нем, прежде чем на цыпочках войти внутрь. Комната была пуста, хотя я ожидала застать его сидящим за столом. Его здесь не было.

И мне не нужно было обыскивать коттедж, чтобы понять это. Я чувствовала его отсутствие — глухую боль, словно мое сердце вырезало пространство, предназначенное только для него.

Это была большая комната по сравнению с остальным коттеджем. Стол стоял в центре, два окна по бокам, занавешенные тяжелыми сливовыми бархатными шторами. Одна стена была сплошь заставлена книжными полками от пола до потолка, переполненными книгами, наваленными высокими стопками, и странными предметами, громоздящимися на каждой поверхности.

Телескоп стоял наизготовку перед одним открытым окном. Напольный глобус лениво крутился в углу. Его стол был завален свитками, склянками с мутной жидкостью, перьями, окунутыми в чернильницы, и даже…

Письмо, адресованное мне, лежало поверх хаоса на его столе. Толстый пергамент, аккуратно сложенный, размещенный с нарочитой заботой.

Моя Любимая Темпест.

Было бы неправильно открывать его. Мой желудок скрутило в узел, взгляд прикипел к острым краям сгиба. Бумага казалась невесомой между пальцами, словно могла уплыть, если я слишком сильно на нее дыхну. Должно быть, он написал его и отвлекся, прежде чем вручить. Эта мысль вызвала новую волну тоски, закружившую меня. Внезапно меня осенило — я даже не знала, как Грим доставляет письма. Он приходил домой каждую ночь и сам клал их на мою тумбочку? Или отправлял их тихой вспышкой магии?

Первое казалось маловероятным. Но мысль о том, что он замирает в дверях, его взгляд останавливается на моей спящей фигуре…

Дрожь пробежала по позвоночнику.

В каждой версии моей жизни внимание Грима жгло.

Это было интимно. Исключительно.

Связь, которую я с мучительной ясностью осознала, была только нашей.

В угаре безрассудной надежды я подняла письмо. Закрыла глаза. Развернула его…

Астория,

Ты носила много имен, звучавших на разных языках, но ни одно не звучит так сладко, как правда, сходящая с моих уст. Моя любимая мука. Моя сладкая ночь. Дикая, непокорная девочка с глазами-изумрудами… Боюсь, ты станешь моей погибелью. Пока ты задерживаешься между жизнью и смертью, не зная, куда идти…

Выбери жизнь. Ради себя и ради меня.

Я не знал покоя с тех пор, как встретил тебя. Если это любовь, пусть все останется, как есть. Или мне придется все разрушить.

Весь твой, Г.

Слезы защипали глаза, когда мой взгляд остановился на изогнутом окончании его инициала. Он любил меня. Возможно ли это вообще? Возможно ли? Только его слова были полны печали, сокрушительной тяжести, которую я не могла игнорировать, перечитывая письмо.

Он не хотел любить меня.

Я была гибелью его сердца.

Я вытерла слезы, сложила письмо и положила его обратно поверх разбросанных вещей. И вот почему не надо совать нос в чужие вещи.

Я думала, что знала любовь, когда вышла за Джеймса. Но это было не то. Это был всепоглощающий огонь в венах, звезды в глазах, бунт в чувствах…

Это было похоже на момент, когда мой взгляд впервые упал на новорожденных детей. Или на солнечный свет, согревающий лицо холодным, жестоким днем. Это было словно заглянуть за грань бытия — на один украденный миг.

И он не хотел этого. Как он мог? Одно мое существование перевернуло его.

Но я хотела этого. Я хотела его.

Он говорил о правде так, словно она освободит меня…

Что ж, это была моя правда.

Я хотела Грима так же сильно, как хотела дышать. Так же яростно, как хотела вернуть своих детей с того света. Так же отчаянно, как хотела узнать имя своей бабушки.

Проблеск света привлек мое внимание. Я отвернулась от стола, подходя к полкам, запоминая вещи, которые он решил сохранить, те немногие драгоценные предметы, пережившие бурные течения столетий. Я хотела знать больше. Всё.

Кем он был до того, как стал этим — воплощением Смерти. Была ли когда-нибудь жизнь до конца.

Слабое, неземное свечение притянуло меня ближе.

С первого взгляда я подумала, что это напольный глобус. Я ошибалась. Он был похож на него, основание на ножках-шпинделях, широкая сфера, готовая вращаться, но на нем не было нанесено ни одной карты мира. Он был сделан из молочно-белого полупрозрачного стекла. Я склонила голову, вглядываясь, чтобы разобрать слова, выгравированные золотом по бокам.

— Астория! — крикнул Дэй, застав меня врасплох. Я колебалась, не желая оставлять письмо на столе Грима или странный глобус.

Стекло закружилось, напоминая поднимающийся дым.

— Именинница! Просыпайся! — снова заорал Дэй, и в коридоре послышался топот лап Жнеца.

Я оглянулась на глобус. Я вернусь позже. К тому же Грим, вероятно, еще долго будет отсутствовать. Оставив письмо, я вернула всё как было и на цыпочках вышла из кабинета Грима, оставив дверь в таком же положении, в каком нашла ее.

— А вот и ты! — просиял Дэй, когда я вошла на кухню. Схватив меня в огромные медвежьи объятия, он закружил меня по комнате, мои пальцы касались плитки. — С днем рождения, Сказочница.

— Ах… — простонала я, выкручиваясь из его крепкой хватки. — Спасибо, Дэй. — Я опустилась на ноги, оглядывая комнату. Столешница была уставлена всевозможной едой для завтрака, от маффинов до парфе, выпечки, яиц…

— Кажется, я немного увлекся, — пробормотал Дэй, почесывая подбородок. — Но в свою защиту скажу, что это первый день рождения, который я вообще праздную. — Он протянул мне тарелку, указывая на изобилие на столе.

Я сосредоточилась на булочках с корицей, доставая центральную булочку из формы.

— Ты никогда не праздновал день рождения?

Дэй порылся в шкафах, доставая два бокала.

— Неа. Поэтому ты позволишь мне отпраздновать с тобой в свое удовольствие.

— Ладно, — согласилась я, принимая апельсиновый сок, который он протянул. Давненько я не праздновала день рождения, и не могла придумать никого лучше для компании. — Ничего странного. Ничего безумного, и никакого пения. — Я сузила глаза, ожидая, пока он даст слово.

Он перекрестил сердце, подняв руки в знак капитуляции:

— Никакого пения.

Это был, пожалуй, самый замечательный день рождения, который у меня когда-либо был — даже несмотря на то, что Дэй нарушил почти все правила в первый же час. Это было странно, безумно, громко, и он спел «с днем рождения» по меньшей мере дюжину раз.

Жнец тихо посапывал у меня под ногами под столом, его дыхание было медленным и ровным. Рядом со мной Дэй скинул очередную карту в растущую стопку между нами. Его попытка научить меня какой-то заумной карточной игре, которую Фортуна изобрел много лет назад, с треском проваливалась. Той самой игре, в которую Фортуна выигрывал постоянно — оставляя Дэя голым и в постели Фортуны на следующее утро.

— Понимаешь, я думаю, он жульничает. Потому что, честно говоря, я тебя сейчас просто уничтожаю, — сказал Дэй, скидывая очередную карту с шиком.

— Я никогда раньше не играла! И я не знаю, как тебе это сказать, Дэй, но ни одно из этих правил не имеет смысла. Разве ты не говорил, что эту игру придумал Фортуна?

— Ага, но…

— Но что? Его правила — бессмыслица. Игра подстроена. Кто ходит первым, тот и выигрывает.

Дэй застонал, проведя рукой по подбородку — жест, который я уже научилась распознавать как его универсальный признак разочарования. Он склонил голову, перебирая карты с яростной концентрацией, высунув язык между зубов, и черт возьми… это было мило.

— Черт, ты права.

Я рассмеялась и бросила свои карты на стол.

— Фортуна благоволит смелым.

— Да, благоволит, — добавил Дэй с игривым подмигиванием.

Теперь моя очередь была стонать.

— Я наелся — нет, я лопаюсь по швам! — Дэй театрально похлопал себя по животу, откинувшись на спинку стула с ухмылкой. — Именинница хочет чего-нибудь еще, прежде чем мы пойдем смотреть северное сияние?

У меня было одно последнее желание, и я ждала весь день, ожидая, что он появится. Или что появится письмо. Или что я распознаю знак, указывающий, что он наблюдает, затаившись в тени.

Это ранило сильнее, чем мне хотелось признавать.

Мой взгляд упал на почти готовую корзину в углу. Я провела почти весь день, работая над ней, в перерывах между писаниной и запланированными празднованиями со Временем. Я не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя так… умиротворенно. В своей шкуре. В своих мыслях. В своей жизни.

Даже с Капурами я не могла быть по-настоящему собой. Убийство, ложь, воровство — всё это было частью моего выживания.

Я хотела удержать этот момент. Привязать себя к нему, как к спасательному кругу.

Погрузившись в мысли, я вздрогнула, когда Дэй снова заговорил.

— Если бы ты могла делать что угодно… прожить любую жизнь, без проклятия, без души в залоге, что бы ты делала?

С веком за плечами мне почти нечем было похвастаться — только дурацкая корзина и длиннющий список прегрешений. Дэй не осуждал меня, он никогда бы не стал. Но я осуждала себя сама.

— Я думаю… думаю, я бы хотела где-нибудь пустить корни, — тихо сказала я. — Может, снова выйти замуж. Родить детей. Сделать что-то большое и значимое…

Мой голос дрогнул. Озвучивать свои мечты было страшно. Внезапно то, что ты хранил только в душе, обретало плоть и силу. Оно занимало место в мире — оно существовало.

— Боже, я скучаю по своей семье.

— Я не могу представить такую потерю, Астория.

Дэй медленно протянул руку, его пальцы коснулись моего плеча. В его взгляде не было жалости, когда его рука двинулась к моей, мягко сжимая ее.

— Видишь ты это или нет, но ты изменила жизнь людей.

Я прикусила щеку изнутри, чтобы остановить слезы. Мне хотелось закатить глаза, отмахнуться, но я не могла. Ишани была началом и концом моих добрых дел. Я хотела, чтобы всё было иначе после Финикса. Я пыталась всё исправить…

Какой смысл жить вечно, если ты не можешь создавать прочные связи? Дело было не в том, что я хотела, чтобы меня помнили, а в том, чтобы мое существование имело значение. Я не хотела быть тенью, в которую превратилась. Возвращение мертвых, как оказалось, вообще ничего не дало. На самом деле, я потеряла вдвое больше людей, чем, как мне казалось, спасла.

— Хватит грусти, ты здесь. Еще один день, еще один момент. Еще один шанс. Давай еще торта! — Способность Дэя менять настроение, как куртку, была поистине впечатляющей. Он хлопнул в ладоши, на его красивом лице засияла яркая улыбка.

Я осталась за обеденным столом, глядя в окно, пока Дэй ходил за тортом, который испек сам. Ему надоели корзины, и он решил заняться выпечкой, за что я была благодарна, потому что он начал ныть.

— Вот это да! — взвизгнул он, неся вычурную костяную белую этажерку для торта с десертом, который был определенно кривобоким и на сто процентов либо недопеченным, либо перепеченным.

При ближайшем рассмотрении — возможно, и то и другое.