Глава двадцать седьмая

Грим

Сколько раз я буду уступать этому причудливому и прекрасному созданию передо мной? Сколько еще раз я буду беспомощно влюбляться в женщину, которая никогда не сможет быть моей? Если бы у меня была хоть капля честности, я бы сказал ей правду.

Всему хорошему приходит конец. И все же с каждым днем, проведенным в ее присутствии, я все меньше был уверен, что у меня хватит сил отпустить ее.

Столетие назад я сделал выбор, прекрасно зная, что будущий «я» будет изо всех сил пытаться забыть всё это. Но что насчет равновесия? Так было легче, если бы она ненавидела меня, легче верить, что ей лучше без меня. Но я не мог отрицать, что это было трудно — трудно держаться подальше. Один взгляд на нее через обеденный стол — и мой мир сбивался с оси. Меня не волновало, кто я, какие тени отбрасываю или какие жуткие легенды окружают мое существование. Кто-то должен был собирать павших и перенаправлять их в следующий мир.

Но Астория… у Астории был способ разрушать убеждения, которые я строил всю жизнь.

Это сводило с ума.

Я пропал. Полностью и бесповоротно пропал.

— Почему Исландия? — спросила она, нарушая тишину. Она убрала прядь волос за ухо, и мой взгляд уловил блеск цепочки — серебро сверкнуло в мягком свете.

— Здесь тихо, — ответил я, голос был ровным, хотя я чувствовал, как всё внутри меня бурлит. — Здесь мало умирают. Не так, как в других местах.

Сто семь человек умирают в минуту, шесть тысяч триста девяносто в час и сто пятьдесят три тысячи в день. Я наблюдал, как Судьба наслаждается своим одиночеством, и думал, что неплохо было бы иметь свое собственное пространство. Место, где можно сбежать от бесконечного парада душ. Не то чтобы у меня было время для праздности.

У меня не было свободного времени, и все же я сидел за столом напротив нее.

Я не мог оторвать взгляд от простой цепочки на ее шее, задаваясь вопросом, смогу ли я заставить ее рассмеяться так сильно, чтобы подвеска показалась из-за выреза ее рубашки.

— Тебя беспокоит шум?

— Дело не в громкости, — сказал я, отправляя в рот очередной кусок еды, у которой не было вкуса. — Души находят меня, если я не нахожу их первым. И иногда это может быть…

У меня перехватило дыхание, когда воспоминание о том, насколько сломленным я позволил себе стать всего несколько дней назад, снова всплыло в памяти.

— Слишком? — закончила она, голос был мягким, но взгляд был резким, когда она взмахнула вилкой, возвращая меня в настоящий момент. — Именно это случилось той ночью?

Я запихнул в рот еще один кусок жареной моркови, пытаясь не думать об этом, гадая, всегда ли она носила эту цепочку, и я просто не замечал этого раньше. Но этого не могло быть. Я замечал всё.

— Грим! — рявкнула она, ее смех был ярким и живым. — Что случилось той ночью? — Она допивала второй бокал вина; я следил, потому что она почти не пила, и я хотел быть уверен, что она остается в ясном уме. Хотя чертово проклятие и не позволило бы ей легко опьянеть.

— Когда я слишком долго задерживаюсь… — Я отодвинул тарелку, потянувшись за своим бокалом, на мгновение избегая ее взгляда. — Они становятся беспокойными. И я мало что могу сделать, чтобы сдерживать их. Я слишком долго игнорировал свой долг.

Болезненное выражение промелькнуло на ее лице, нос слегка сморщился.

— Из-за меня?

Я не ответил сразу. Конечно, это было из-за нее. Но цена, которую я платил, была той, что я буду платить снова и снова, пока моя кожа не сгорит и кровь не остановится.

— Дом защищен, чтобы не впускать их. Ограда — это линия, которая их отделяет, — продолжил я тихо, делая еще глоток вина, отсутствие вкуса возвращало меня к реальности. — Хотя ни один из них никогда не находил меня здесь. — Я замолчал, тяжесть всего этого висела между нами. — Я не успел поблагодарить тебя за то, что ты позвала Дэя.

— Я не знала, что делать, — пробормотала Астория, крутя вино в бокале, прежде чем осушить его одним нервным глотком. Ее взгляд избегал моего, пальцы нервно постукивали по ножке бокала. — Я думала, ты…

— Умру? — Я попытался рассмеяться, но вышло слишком резко, слишком горько. — Смерть не может умереть, Звезда. — Слова едва слетели с губ, и я тут же пожалел, что сказал их. Правда повисла между нами. Я больше не мог притворяться.

Я порылся в памяти, прослеживая каждую встречу, каждый взгляд.

— Сначала это была насмешка, — признался я. — Ты была упрямой, яркой, тебя невозможно было игнорировать. Я не знал, что с тобой делать. — Я встретил ее взгляд. — Но теперь… теперь я думаю, это потому, что ты для меня олицетворяешь.

— Звезду?

— Не просто звезду. Ту самую звезду. Единственную, достаточно яркую, чтобы даже Смерть поднял взгляд.

Ее щеки порозовели, и я не cмог отвести взгляд. То, как румянец разливался по ее коже, как она нервно убирала волосы за ухо — это отзывалось во мне тихой, ноющей болью. Она все еще не осознавала, как много отдает себя, как много себя вручает мне, даже не зная об этом.

Когда она наклонилась вперед, чтобы потянуться за бутылкой вина, цепочка на ее шее выскользнула из-под рубашки. Маленькая серебряная подвеска поймала тусклый луч света. У меня перехватило дыхание.

— Грим? — спросила она, заметив мой взгляд. Она поспешно убрала ожерелье обратно под рубашку, но недостаточно быстро.

— Ты сохранила ее, — сказал я, слова вырвались прежде, чем я успел их остановить. Я почти пожалел об этом, как только они слетели с губ, но пути назад не было. — Я думал, ты выбросила ее.

Она замолчала на долгое мгновение, затем наконец встретила мой взгляд. Напряжение между нами изменилось. Ее улыбка была едва заметной, горько-сладкой.

— Я пережила еще несколько дней рождений. Но… — Ее голос слегка дрогнул. — Кажется, ты все-таки получишь свое желание.

Мне следовало просто промолчать, позволить разговору уйти обратно в тишину, окружавшую нас. Но что-то в ее уязвимости, в том, как она всегда пыталась защитить свое сердце от меня, подтолкнуло меня пойти дальше, заставить ее чувствовать.

Я потянулся к ее руке, пальцы коснулись ее кожи, когда я мягко развернул ее к себе. Ее руки дрожали, бокал с вином опасно покачивался, словно она не знала, что делать дальше.

— Ты сохранила его, — повторил я, мой голос был более хриплым, чем я намеревался. Слова повисли в воздухе, и я не мог остановить себя, разрывая связь. — Хочешь уйти отсюда?

Ее лоб наморщился, глаза расширились от удивления. Я видел, как она колеблется, затем в ней вспыхнула искорка озорства.

— Ты не собираешься упасть в обморок, ведь так? — пошутила она, но это было слишком серьезно для шутки. Она все еще волновалась. Я чувствовал это.

— Ничего не могу обещать, — ответил я, усмехаясь.

Ее губы дрогнули, словно она пыталась не улыбнуться. И затем, просто так, она встала, пожимая плечами, словно говоря: «а почему бы и нет?».

Она прикусила губу, но выглядело это совсем не сексуально. Скорее это значило: «Не знаю что и сказать». Было ли слишком банально отправиться с ней на вершину Эйфелевой башни?

Вероятно.

Город был полон огней, гул парижской романтики витал в воздухе.

Она выглядела так, словно собиралась что-то сказать. Но я уже знал, что когда Астория не защищалась, то была слишком милой, слишком нежной. Она не хотела ранить чужие чувства, даже мои.

— Ты можешь сказать это, — рассмеялся я, склонив голову, кривая усмешка тронула мои губы.

— Сказать что? — Она застенчиво рассмеялась, отводя взгляд к мерцающим огням.

— Что это нелепо…

— Я… это ты сказал. Не я.

Проведя рукой по подбородку, я задумался, что могло бы действительно впечатлить эту женщину. Она видела Францию раньше. Цепочка, которую она носила, была подарена ей всего в нескольких километрах отсюда, в Музее Орсе. Она видела Венецию, прошла по Великой Китайской стене. Единственное, что она хорошо делала за свою вековую жизнь — это путешествовала, никогда не задерживаясь на одном месте достаточно долго. Внезапно меня осенило.

— Пойдем, — сказал я, переплетая свои пальцы с ее и притягивая к себе.

Мир щелкнул. Вспышка ощущения, рывок времени и пространства, перестраивающихся вокруг нас, и затем Эйфелева башня исчезла, как туман. Когда мир появился вновь, мы стояли на потертом тротуаре из булыжника перед маленьким обветшалым кафе с мороженым, которое каким-то образом пережило столетия.

Астория слегка пошатнулась, моргая, глядя на облупившуюся пастельную краску на качающейся вывеске с надписью «Сладкие сливки от Милли». Соленый привкус океана ударил в нос, доносился слабый звук волн, накатывающих на скалистый берег.

Ей потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, и я протянул ей носовой платок на случай, если ее снова вырвет.

Когда она наконец твердо встала на ноги, она замерла — глядя сначала на магазин, затем на узкую улицу и, наконец, на береговую линию внизу холма.

— Это…

— Дом, — мягко закончил я.

Уикфорд, Род-Айленд. Сонный прибрежный городок, который каким-то образом сопротивлялся поглощению современной жизнью. Место, где она выросла, где смеялась, танцевала и мечтала до того, как всё изменилось.

Она повернулась ко мне, глаза широко раскрыты, сияют под уличными фонарями.

— Как ты…?

Я пожал плечами, словно это ничего не значило. Словно я не проследил ее шаги сквозь время, чтобы найти место, которое она любила больше всего.

На мгновение она выглядела так, будто готова расплакаться. Вместо этого она издала дрожащий смешок и потянула меня за руку.

— Пойдем, — сказала она. — Я хочу посмотреть, что здесь изменилось.

Мы бродили мимо кривых домов с обшивкой, пропитанной солью, мимо старой библиотеки, в которую она пробиралась после наступления темноты, и мимо разрушающейся каменной стены, через которую она когда-то перелезала и сдирала коленки. Она указывала на всё, ее голос был густым от воспоминаний и смеха. Город не был застывшим во времени. Современность прокралась в него, как плющ на дом, но осталось еще достаточно того, что напоминало о ее детстве. Хотя маленький коттедж, в котором она родилась, теперь исчез, сменившись парком. Но мы нашли то, что она искала.

Надгробие без имени, спрятанное в роще деревьев.

Ее бабушка хотела быть похороненной рядом с коттеджем, в котором вырастила свою дочь и внучку. Но, не зная имени, которым можно было бы ее назвать, объяснила Астория со слезами, наворачивающимися на глаза, они решили оставить его пустым.

Моя грудь сжалась, когда она опустилась на колени перед замшелым камнем. Астория провела пальцами по стертым, неровным буквам. Любима и никогда не забыта.

Я остался на шаг позади, позволяя ей пережить этот момент. Она заслуживала этого. Большего, если быть честным. Ветер шевелил деревья над головой — мягкий, вздыхающий звук, словно сама земля скорбела вместе с ней.

— Я приходила сюда раньше, — сказала она наконец, ее голос был едва громче шелеста листьев. — После того, как она ушла. Я пробиралась из дома и просто… говорила с ней. Рассказывала о своем дне, или о чем-то смешном, что видела, или о какой-то глупости, которую сделала.

Она издала влажный смешок, вытирая глаза рукавом моего свитера.

— Я не знаю, слышала ли она меня когда-нибудь, — добавила Астория глухим голосом. — Но это позволяло мне чувствовать себя менее одинокой.

Я присел рядом с ней, холод от земли просачивался сквозь брюки на коленях.

— Ты не была одинока, — мягко сказал я. — И никогда не была.

Она повернула голову, и взгляд, который она мне подарила, лишил меня дыхания, словно она могла видеть сквозь века и самого меня насквозь. Я неуверенно потянулся и убрал выбившуюся прядь волос с ее лица. Ее кожа была прохладной от вечернего воздуха, и мои пальцы задержались всего на секунду на ее щеке. Наверное, она поняла это или даже хотела этого, потому что не отстранилась. В любом случае, она слегка склонилась к моей руке.

Тишина стала густой и тяжёлой, словно разогретый металл, — ещё миг, и она сомкнётся, поглотив нас.

— Ты всегда так делаешь.

— Делаю что?

Она улыбнулась.

— Говоришь то, что мне нужно услышать, даже когда я сама не знаю, что мне это нужно.

Я сглотнул, боль в груди была почти невыносимой.

— Я просто внимательный. — Не думая, я склонил голову и коснулся губами ее виска. Прикосновение было едва заметным.

Она издала крошечный звук, перехваченный вдох, и когда я отстранился, она смотрела на меня с небесами в глазах, словно я был единственным, что осталось в ее мире.

Полагаю, так и было.

— Пойдем, — сказал я, голос хриплым. — Пока я не сделал то, о чем мы пожалеем.

Моя рука все равно нашла ее, пальцы естественно переплелись, и я не мог не думать о том, что они были созданы, чтобы быть вместе. Она сжала мои пальцы, поддерживая меня. Мы покинули маленькую могилу, деревья расступились, чтобы пропустить нас, прошлое шло за нами.

Наконец, мы вернулись к Милли. Я заказал нам два рожка: мой — с мятной крошкой, ее — с клубничным (как она любила в детстве), и мы сели на бордюр снаружи, бок о бок. Она была все еще в своих леггинсах и моем огромном свитере, а я был слишком вычурно одет. Но мне было все равно.

Некоторое время мы просто ели. Ночной воздух был свежим, океан тихо дышал у берега.

— Это, — сказала она, облизывая каплю мороженого с рожка, — было моим любимым местом. Милли. Тогда она продавала только два вкуса: ванильный и медовый.

— Хороший вкус, — сказал я, легонько толкая ее плечом.

Она подарила мне крошечную, слегка застенчивую улыбку.

Мы надолго замолчали.

— Ты хорошо выглядишь вот так, — вдруг сказала она сдавленным голосом.

Я поднял бровь.

— Как?

Она сделала крошечный, беспомощный жест плечами, ее глаза метнулись к моему свитеру, моим взлохмаченным волосам и обратно к моему лицу.

— Нормально. Почти человечно.

Повернувшись к ней полностью, я коснулся своим коленом ее.

— Ты заставляешь меня хотеть быть таким, — просто сказал я.

У нее перехватило дыхание.

И затем пространство между нами сократилось.

Не спешно. Не внезапно. Просто неизбежно.

Воздух гудел от всего, что мы не говорили, от тысячи украденных взглядов, от случайных прикосновений, которые длились дольше, чем нужно, от того, как ее рука так и не отпустила мою.

Я наклонился, достаточно медленно, чтобы она могла остановить меня.

Она не остановила.

Ее губы встретили мои, сначала неуверенно. Поцелуй, рожденный не от отчаяния, а от удивления. Словно мы не могли поверить, что этот момент реален. Словно мы оба осмелились надеяться, что это возможно.

Когда она отстранилась, ее лоб коснулся моего.

— Спасибо… что привел меня сюда.

Я улыбнулся.

— Я бы привел тебя куда угодно.

И я говорил серьезно.

Куда угодно. Всегда.

Вытащив цепочку из-под свитера, она протянула ее между нами, перевернув песочные часы. Песок был полностью внизу, и я проклинал себя за то, что был таким идиотом в тот день. Она думала, что это было какое-то предзнаменование, и я позволил ей верить в это, потому что не мог контролировать себя. Это было задумано как знак моей привязанности — песочные часы, моя эмблема.

Мне не нравилось, что меня ассоциировали с косой. Мой долг представляли как нечто жестокое — оружие, насилие. Я выбрал песочные часы, потому что они олицетворяли правду.

— Я не знаю, почему я сохранила ее, — призналась она.

— Я не должен был говорить тех вещей…

— Почему это тебя волнует?

Я нахмурился, моя голова все еще покоилась на ее.

— Ты заслуживаешь большего, чем то, на что ты согласилась.

Дрожь пробежала по ее позвоночнику, когда она рассмеялась, горько и тихо.

— Я не думаю, что мне было суждено иметь больше. — Признание, произнесенное в темноту, чтобы никто другой не слышал. — У меня было всё это время, Грим. Десятилетия. Даже века. Я ходила в колледж — дважды. Под разными именами, с разными волосами, в разных городах. Я начинала дюжину дел и ни одного не закончила. Я говорила себе, что попробую снова, сделаю что-то значимое, буду важна. Но ничего не получалось, или я уходила до того, как это должно было произойти. У меня даже нет диплома, чтобы доказать, что я существовала. — Она сильно выдохнула, отстраняясь от меня. — Это жалко.

— Ты не жалкая. — Я потянулся к ее подбородку, возвращая ее взгляд к себе. — Ты человек.

— Человек ли? — спросила она, глаза метнулись к моим. — Потому что иногда я чувствую себя призраком в собственной коже. Словно меня случайно оставили позади. Словно я не должна была пережить войну, или болезнь, или ту автокатастрофу в 89-м — а я просто выжила. Я продолжаю думать, что должна заслужить это. Что если я сделаю что-то достаточно хорошее, если пострадаю правильным образом, тогда, может, мне наконец позволят отдохнуть. Или исчезнуть.

После этого наступила тишина. Не холодная или неловкая. Просто… настоящая. Это была ее правда, обнаженная, как рана, которая никогда не переставала кровоточить.

— Ты не должна заслуживать свою жизнь, — тихо сказал я. — Ты не должна доказывать, что достойна ее. Ты достойна. Потому что ты здесь. Потому что ты дышишь и чувствуешь боль, и пытаешься снова, даже когда это тяжело и безнадежно. Этого достаточно, Астория.

Она медленно покачала головой, слеза скользнула по щеке.

— Тогда почему я никогда не чувствую этого?

— Потому что кто-то где-то на этом пути научил тебя, что спасение нужно заслужить. Что отдых — это награда, а не право. Но они ошибались.

Я пристально смотрел на нее. Ее губы дрожали. Она не ответила.

— Ты выживала всё это время не для того, чтобы доказывать, что ты этого достойна. И ты не должна оставить миру наследие, чтобы оправдать свое существование.

Ее губы приоткрылись, и подбородок дрогнул.

— Ты думаешь, что ничего не сделала, но ты вынесла. Ты любила. Ты горевала. Ты просыпалась каждое утро в мире, который забыл тебя, и все равно выбирала дышать. Это не ничего.

Она моргнула, и я увидел это — то, как мои слова ударили обо что-то в ее груди. Камень, упавший в тихую воду. Рябь, стремящаяся наружу.

— И даже если бы ты провела эти годы, абсолютно ничего не делая, кроме как пить плохой кофе и смотреть, как проходят времена года… — Мой голос сжался вокруг слов. — Тебя все равно было бы достаточно.

Тогда она сломалась. Мягкое крушение души, слишком уставшей бороться с отвращением к самой себе. Я притянул ее в свои объятия и держал, словно привязывая к земле, когда на самом деле это она привязывала меня.