Глава двадцать шестая

Я свернулась калачиком с книгой, взятой с полки в гостиной Грима, не задумываясь о своем выборе. Безымянный автор дразнил меня со страниц мрачного романа, где на долю пары выпала трагедия.

Закрыв книгу, я добавила ее в стопку на журнальном столике, задаваясь вопросом, что мне делать и сколько еще ждать возвращения Грима. С огромным усилием я удерживалась от того, чтобы заглянуть в запертую комнату.

Я проверила.

Дважды.

Буря вернулась с удвоенной силой, дождь гневно колотил своими кулаками по металлической крыше, заставляя жестяную песню чередоваться с завываниями ветра. Я подумывала о прогулке к пляжу, зная, что всегда могу принять теплую ванну, но передумала, когда открыла дверь, и шляпу Грима сорвало с моей головы, унеся в пастбище.

— Уф! И что же, по-твоему, я должна делать?!

Я уже потратила добрую половину утра, выкрикивая ругательства и проклятия, направляя свой гнев на дом и Смерть, надеясь, что он слышит или что дом внезапно научится говорить и поддержит разговор.

Моя тирада снова встретила тишину. Дрожь пробежала по стенам. Схватив ближайший ко мне предмет — книгу стихов, — я швырнула ее через всю комнату, прямо в пылающий камин. Она остановилась в воздухе. Пространство вокруг нее дрогнуло, образовав призрачную руку, схватившую книгу полупрозрачными пальцами.

— Ты закончила? — рявкнул Смерть, нетерпение сквозило в его глубоком тоне.

— Ты вернулся? — Это было утверждение и вопрос одновременно, с надеждой, расцветающей в моей груди, рожденной из чистого безделья.

— Нет. — Он шагнул из теней, его тело было бесплотным, а лицо окутано дымкой. — Я между мирами и немного тороплюсь, но не могу сосредоточиться, когда ты устраиваешь истерику в моем доме, швыряя бесценные издания древней поэзии в огонь.

Покраснев, я подтянула колени выше к груди. Грим бережно положил книгу на журнальный столик. Даже в дымке теней я могла разглядеть хмурый взгляд на его лице и футболку, обтягивающую его скрещенные руки. Он выглядел красивым.

Я отогнала эту мысль:

— Когда ты вернешься? Это не было частью сделки. Я бы хотела покончить с этим… — я указала на пространство вокруг себя, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. — Закончить.

Его голос споткнулся на последнем слове:

— Этим…

— Да, этим. Почему я здесь, Грим? Нам нужно вернуться к Джентри.

— Проклятие никуда не денется, когда я вернусь, Астория. — Его призрачная голова склонилась набок. — Я должен вернуться.

Его форма снова дрогнула, растворяясь по краям.

— Научись отдыхать, — крикнул он, голос истончался, когда он растворялся в пар. — Рисуй, читай, готовь… плети корзину, не знаю. Но, пожалуйста… — Его присутствие ощущалось напряжённым, словно натянутая до предела резинка, готовая лопнуть. — …воздержись от сжигания моих личных вещей.

И затем он исчез, только его аромат остался там, где он только что стоял.

Олеандр и соль.

Да, конечно, я собиралась научиться плести корзину. Гордость вспыхнула в моей груди, мое упрямство подняло свою уродливую голову.

Возможно, именно это я и сделаю.

— Дом? Мне понадобятся кое-какие вещи. — Я замолчала, оглядываясь. — Если только ты не хочешь, чтобы я использовала шторы.

Я абсолютно ничего не знала о плетении корзин — это стало очевидным по мокрому полу передо мной и длинным веткам, беспорядочно разбросанным по полу.

Я перевернула страницу, вглядываясь в длинные абзацы. Дом смог предоставить мне всё, что нужно для плетения корзины, включая длинные тонкие ветки, веревку и ножницы. Ванная комната была в беспорядке, ванна наполнена водой, а крупные камни придавливали связку веток.

Согласно книге «Плетение для начинающих», я должна была замочить ветки, чтобы они стали гибкими и не ломались, но ванна Грима явно не была достаточно длинной для веток, которые предоставил Дом. Женщина на фотографиях использовала большой контейнер на улице во дворе, что казалось гораздо практичнее, но, учитывая обстоятельства, я ни за что не собиралась выходить на улицу, и мне нужно было доказать древнему существу, что он не прав.

Дело было не в том, что он не верил в меня, а скорее в том, что он никогда не ожидал, что я это сделаю. Поэтому, пока мои руки были ярко-красными от холодной воды и маленьких порезов от веток, а мое тело снова и снова исцеляло себя, я была полна решимости овладеть этим ремеслом.

Я затолкала последнюю ветку под воду, придавив ее сверху камнем, словно топила одного конкретного, очень самодовольного человека.

Мои пальцы были настолько воспалены, что пульсировали. Что может быть лучше.

Сложив оставшиеся принадлежности на стойку, я на мгновение задержалась, чтобы полюбоваться своей работой. Их нужно вымочить некоторое время, прежде чем я смогу приступить к самому плетению, и тут меня внезапно осенило, что это была самая легкая часть процесса.

Нахмурившись, я вытерла руки полотенцем, закрыла за собой дверь ванной и снова уставилась на ту самую дверь. Как долго я продержусь, прежде чем распахну ее и начну рыться в его вещах?

По крайней мере, еще какое-то время, — упрекнула я себя. Даже если это означало еще несколько раз пройтись по коридору. Я могла сдержаться…

Кажется.

Чтобы отвлечься от мыслей о том, чтобы узнать больше о своем хозяине, я решила разобрать свою зачарованную сумку и отобрать вещи, которые нужно постирать. Мои памятные вещицы выпали вместе с папкой Немо, несколько безделушек из моего прошлого рассыпались по полу.

Засунув письмо отца обратно, я провела большим пальцем по ожерелью. До ночи было еще далеко, но я списала свое беспокойство на то, что расстегнула ожерелье. Прохладная цепочка скользнула по коже, заставляя затылок покалывать. Прижав диск к груди, я пыталась игнорировать это ощущение, которое казалось правильным — как обратный отсчет, на который я не соглашалась.

Даже после того, как я швырнула его ему в лицо, гравировка засела у меня в голове. Схватив свой экземпляр «Божественной комедии», я пролистала страницы, пока не нашла свой собственный небрежный рисунок в конце, затерянный между узкими строчками.

Я нарисовала свои часы с верхней частью, все еще полной, песок медленно и неохотно сыпался вниз. Те, что были выгравированы на моем ожерелье, отличались: верх пуст, низ почти полон. Для того, кто так старался, чтобы мне было комфортно, у Грима был забавный способ напоминать мне, что я живу взаймы.

Мои глаза скользнули по беспорядочным заметкам, которые я нацарапала рядом с рисунком, и беспокойная мысль овладела мной — чем-то, чтобы занять руки, пока ветки отмокают.

— Дом… — пробормотала я, качая головой. Это было нелепо — разговаривать со стенами. Этому месту нужно было имя. — Можешь достать мне чистую тетрадь и ручку?

Меня никогда раньше не интересовало делиться своей историей с кем-либо, и сейчас тоже не особо. Но когда-то я тоже была полна решимости жить вечно.

Ишани любила мои истории. Она хотела слышать каждую деталь, словно могла чувствовать те части меня, которые я всегда скрывала. Ее поддержка дала мне силы раскрыться, позволить словам выплеснуться наружу, когда я записывала свои воспоминания.

Правда заключалась в том, что мне недолго осталось. Я обменяла свою душу на снятие проклятия, и, хотя поначалу сомневалась, теперь я была непоколебима.

Я знала, чего хочу теперь: оставить после себя что-то. Что-то настоящее. Что-то от меня — Астории Девлин Темпест, — что будет жить, даже когда меня не станет.

Тетрадь была наполовину исписана, и рука пульсировала. Пролистывая написанное, я могла проследить свои эмоции в каждой букве — мой почерк становился тяжелее, когда я вспоминала смерть Беатрис, и легче, когда вспоминала, как впервые держала на руках каждого из своих детей. На страницы изливалось мое сердце. Чернила заворачивали мои воспоминания в подарочную упаковку.

Но здесь была и печаль, вплетенная между строк радости и триумфа. У моей истории, возможно, не было счастливого конца, но даже я могла согласиться, что самые трагические истории важны… и моя не была исключением.

— Астория? — Дверь со скрипом открылась, и голос Грима нарушил тишину. Он шагнул наполовину в комнату, темные волосы взлохмачены, его глаза встретились с моими, словно привязывая меня к месту. Сегодня в нем было что-то новое — расслабленность в плечах, какая-то теплота, которую он почти никогда не позволял себе показывать.

Грим распахнул дверь шире и перешагнул порог, непринужденно прислонившись своей высокой фигурой к столбику кровати, даже не притворяясь, что отводит взгляд. На нем был его обычный свитер, рукава небрежно закатаны на сильных предплечьях, и отглаженные брюки, которые каким-то образом все равно выглядели греховно повседневными на нем.

Он выглядел хорошо.

Лучше, чем хорошо.

Острые, холодные грани, казалось, смягчились, его пепельная кожа тронута жизнью. Ни синяков. Ни отметин. Его взгляд упал на раскрытую тетрадь у меня на коленях, затем медленно вернулся к моему лицу.

— Я не знал, что ты любишь писать, — сказал он, на этот раз тише.

— Полагаю, раньше мне нечего было сказать. — Я закрыла тетрадь, прежде чем он успел заглянуть дальше, и поднялась с кровати. Поток вопросов нахлынул на меня, готовый выплеснуться разом, но Грим опередил меня.

— Полагаю, тебе нечего сказать по поводу веток, лежащих в ванной?

Я усмехнулась, мысленно напоминая себе держать карты при себе.

— О, не стоит беспокоиться. — Я не знала, когда он вернется, но, честно говоря, надеялась, что не раньше, чем у меня будет хотя бы сносная корзина, чтобы похвастаться.

— М-м-м… — Грим провел рукой по волосам, усмешка последовала за движением.

Мое сердце затрепетало так, как не трепетало уже давно.

— Ты голодна? — спросил он, отталкиваясь от дверного косяка и уходя в коридор. За его широкими шагами было трудно успеть, и я спрыгнула с кровати и последовала за ним. Аромат карри разносился в воздухе. — Я принес кое-что из моих любимых блюд. Надеюсь, ты любишь курицу в кокосовом соусе и красное карри.

Мой желудок заурчал в ответ, совершенно предавая меня. Я оглядела разносолы на кухонном островке и подняла бровь.

Грим одарил меня полуулыбкой, уже накладывая жасминовый рис на тарелку с цветочным узором.

— Сочту это за «да».

— Это немного странно, — сказала я, принимая от него тарелку, — но также… мило? — Я отнесла ее к столу, где он уже поставил два бокала и бутылку вина.

— Странно — не совсем то, к чему я стремился.

Воздух изменился. Он не просто был вежлив. В его тоне было что-то спрятанное, какая-то нить честности, которая обычно не выходила наружу.

— К чему… к чему же ты стремился? — спросила я. Вопрос казался хрупким.

Он медленно поставил свою тарелку, словно даже движение требовало обдумывания. Его пальцы сжали край стойки, костяшки побелели на фоне мрамора. Его челюсть напряглась — то же напряжение, которое я научилась распознавать. Это был не гнев, а сдержанность. Он всегда что-то удерживал в себе.

И в этот раз я хотела увидеть, что произойдет, если он не сдержится.

— Я не знаю. — Его голос был хриплым, тихим. — Я не знаю, что делаю, когда я рядом с тобой. Я провел вечность, учась терпению, поддерживая равновесие, сохраняя дистанцию. Но с тобой… я теряю счет времени. Я забываю, кем должен быть. — Он опустил взгляд, и я подумала, что он продолжит, но затем его глаза поднялись, и их тяжесть пригвоздила меня к месту.

— Я провел очень много времени, будучи именно тем, кем должен быть, — сказал он наконец. — Я обычно не сомневаюсь в этом.

— Но сейчас сомневаешься.

Он не ответил сразу, просто уставился на стену на мгновение, затем снова на меня.

— Из-за тебя мне сложнее держаться прямого пути.

В этом звучала голая правда, неотшлифованная и резкая — он обычно её избегал.

— Ты говоришь, что ты древний. Неизменный. Что ты видел всё.

— Видел.

— Тогда почему это? — Я кивнула в сторону стола. — Еда, вино, пластинки, этот… Элвис?

Его рот дернулся.

— Части того, чего мне не дано иметь.

— Но ты хранишь их.

Он медленно выдохнул.

— Веками я говорил себе, что не чувствую так, как чувствуют смертные. Что мне не нужно то, что нужно им. Но потом появилась ты.

Мои пальцы сжались в край тарелки.

— И?

— И теперь я не уверен, что верю себе.

Эта новая правда повисла между нами, тихая и настоящая.

— Знаешь, — сказала я, — у меня было больше времени, чем у кого-либо. И я не сделала с ним ничего примечательного.

Он бросил на меня резкий взгляд.

— Ты так думаешь?

— Иногда. Большую часть времени. Думаю, я просто… существовала. Я ничего не построила. Я ничего не значила.

Он не пытался поправить меня, не предлагал какого-то утешения. Просто смотрел на меня.

— Может, выжить было достаточно, — сказал он наконец, подходя к столу и присоединяясь ко мне. Его пальцы коснулись голой кожи моей руки, легкие, как дыхание, очерчивая линию от плеча до локтя — прикосновение, от которого разбегались мысли. Вопрос в форме касания. — Может, в этом и был смысл.

Я сглотнула, голос дрожал, когда я наконец произнесла правду, похороненную глубоко внутри меня — ту, которую раньше боялась признать.

— Что это за любовная история?.. — Неуверенность пробралась в меня, когда мои глаза метнулись к нему.

Выражение лица Грима смягчилось, его губы изогнулись во что-то, что казалось почти… извиняющимся. Но это продлилось недолго.

— Та, где злодей помнит, что он все еще просто злодей. — Его голос был томным, когда он коснулся губами моей щеки в нежном, мимолетном поцелуе. Так же быстро, как начался, момент ускользнул.

Витавшие вокруг меня руки Грима с привычной легкостью скользнули прочь, когда он выпрямился. Напряжение осталось, но его обычная аура стоика уже возвращалась на место, словно он снова надел доспехи.

Я застыла.

— Я сейчас вернусь, — пробормотала я, уже отступая. Зайдя в ванную, я закрыла дверь, заперла ее за собой и сползла вниз, прислонившись спиной к тяжелому дереву. Воздух все еще был наэлектризован, остатки его прикосновений просачивались через мою кожу. Я закрыла глаза и попыталась успокоиться, но дыхание оставалось прерывистым.

Мои пальцы коснулись мест, где он касался меня, где еще оставалось его тепло, и я не могла не задаться вопросом, не это ли ощущение падения — чувство невесомости, потери контроля.

Я вспомнила фильмы, где люди падают в бесконечные ямы: сначала они кричат, напуганные неизбежным. Но затем, в какой-то момент, крики прекращаются, и они просто падают. Они не знают, когда наступит конец, знают только, что он наступит, но неопределенность растягивается, прямо за пределами досягаемости, удушающая в своей двусмысленности.

Я жалела их.

Падать с такой высоты — зная, что должно произойти, но не зная когда. Я падала сейчас, и ужас утих, оставив только тихую боль осознания, что крушение неизбежно, но когда?

Дверь слегка задрожала, и голос Грима нарушил тишину.

— Темпест? Ты готова есть?

Мягкий гул музыки доносился из столовой — мелодия такая щемящая и горько-сладкая, сочащаяся медово-сладкой памятью. Она обвивалась вокруг меня пеленой тумана, бархатистая и удушающая, каждая нота пропитана печалью, которой не было места в этом моменте.

Мое сердце колотилось о ребра, слишком полное и слишком хрупкое, словно могло выскользнуть из меня целиком.

Эту песню… я знала её.

Ту самую, что играл оркестр в 1945-м, когда я танцевала под хрустальными люстрами в черном бальном платье, мерцающем гибельной красотой пролитых чернил. Когда воздух пах духами и снегопадом, и я кружилась в объятиях незнакомца в маске из вороньих перьев.

Той ночью мир замер.

И между мерцанием свечей и тишиной зимы я дала Смерти имя. И он почти поцеловал меня под мягким падающим снегом.