Глава двадцать пятая

Астория

Ноябрь 2018 г.

Окно над кроватью Грима открывало вид на мглистое небо и усиливающийся ветер, трава снаружи клонилась и пела под пальцами ветра. Я потянулась, протирая глаза, смутно задаваясь вопросом, была ли моя необычно спокойная ночь связана с матрасом… или с тем фактом, что я спала рядом с ним.

Мой пульс не участился при этой мысли, более того, мой разум оставался спокойным. Возможно, было проще притворяться, что все не сложно, когда его не было рядом — когда его сторона кровати была пуста, простыни все еще смяты там, где он лежал.

Я потянулась за стаканом воды на ночном столике, прохладным в моей ладони, и сделала глоток, прежде чем заметила аккуратно сложенную записку рядом.

Астория, надеюсь, ты чувствуешь себя лучше сегодня. Пожалуйста, чувствуй себя как дома. Мне нужно было заняться делами, но дом предоставит все, что тебе нужно. Просто попроси. Я вернусь, как только смогу. Ни при каких обстоятельствах не выходи за ворота, окружающие территорию. Пожалуйста… ради меня.

— Грим

P.S. Я наложил чары на ворота, чтобы смогла быть честной со мной.

Мое сердце дрогнуло. Возможно, прошлой ночью он выглядел нормально, достаточно уверенно для того, чтобы донести меня до кровати, но я не выдумывала. Я видела дрожь в его руках, то, как его дыхание перехватывало, словно он боролся с чем-то невидимым и проигрывал. И отметины — они были рваными, расползающимися по его торсу, как молнии, запертые под кожей. Он был истощен, разваливался на части и все равно ушел. Но почему Смерть выглядит так, будто это он умирает?

— Что мне вообще делать? — пробормотала я, просто чтобы нарушить тишину. Мой желудок ответил, заурчав достаточно громко, чтобы эхом разнестись по комнате. Я потянулась за свитером, висевшим на столбике кровати, и заметила свою сумку, теперь аккуратно стоящую на стуле в углу.

Это заставило меня задуматься. Маленький, заботливый жест. Он передвинул ее, словно я уже принадлежала этому месту. Словно в этом не было ничего странного, и я не провела ночь в постели Смерти, в шортах для сна и футболке с концерта, на котором была более сорока лет назад.

Я натянула свитер через голову и повернулась к стулу, только чтобы снова замереть. Над ним висела подписанная фотография Элвиса, его имя было нацарапано яркими красными чернилами. Рядом — картина, импрессионистская, выцветшая, в раме, словно это мог быть оригинал.

Он никогда не переставал удивлять меня. Это были артефакты человечности. Жизни. Тех самых вещей, которые он, по его словам, презирал.

И… Элвис?

Серьезно? Я не думала, что Смерть — поклонник Элвиса. Фотография была немного неуместна, яркая, почти кричащая, с неоновым блеском подписи, все еще яркой спустя столько лет. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть внимательнее. Это была его подпись, без всяких сомнений. Должно быть, она настоящая.

У Грима была слабость к противоречиям. Не знаю, почему это должно было меня удивлять. Он окружал себя реликвиями человечности — искусством, памятью, мягкостью — словно не мог не собирать то, что, по его словам, презирал. Словно ему нужно было сохранить какое-то доказательство того, что жизнь когда-то прошла через его руки.

Он называл себя древним. Неизменным. Концом всего сущего. Но он явно чувствовал. Он истекал кровью, он горел, он рассыпался на части передо мной. Он пытался не показывать этого, но усилия давали трещину.

И, возможно, он заботился обо мне больше, чем когда-либо намеревался. Больше, чем умел.

Смерть должна была быть неподвижной. Абсолютной. Но он двигался, как шторм, едва сдерживающий себя. Он был неизбежностью, обретшей плоть, и все же… он продолжал выбирать.

Меня. Снова и снова.

Я сглотнула, не уверенная, почему моя грудь сжимается.

Ковыляя по комнате, я натянула один шерстяной носок за другим и направилась в темный коридор. Стены были покрыты фактурными обоями с узором из виноградной лозы, глубокого цвета спящего леса, и я замерла перед большой арочной дверью, ведущей в кабинет Грима, древняя латунная ручка дразнила меня, пока я шла на кухню. Бра, выстроившиеся вдоль коридора, зажглись, когда я проходила мимо, восковые свечи вспыхивали в медленном, обдуманном танце. Их мягкое свечение было приветливым, хотя магия вокруг них тоже казалась странной.

Будто сам дом слушал меня, откликался на каждое мое движение. Воздух гудел чем-то древним, чем-то, что я не могла определить. Мне было интересно, что поддерживает работу этого дома, какая сила его питает или кто стоит за его странным поведением. Это было дело рук Грима? Или кого-то… другого?

Открыв холодильник, я ничего не ожидала там найти. Но вот оно: завернутый в мясницкую бумагу сверток с толстыми ломтиками бекона, стоящий рядом с баночкой сливочного йогурта. Рядом лежали свежие фрукты и несколько овощей, которых, клянусь, вчера там не было. Я моргнула, не уверенная, не обман ли зрения.

— Эм, спасибо? — пробормотала я, наполовину ожидая, что Грим появится из ниоткуда.

Лампа над корзиной мигнула, и духовка щелкнула, включившись, словно дом оживился от моей благодарности.

— Можно ли как-то раздобыть кофе? Или указать мне направление к…

Позади меня загремел буфет. Дверца открылась сама собой, открывая френч-пресс и ассортимент кофейных зерен в стеклянных банках, стоящих рядом с чайными листьями.

Я даже не вздрогнула на этот раз. Магия перестала удивлять меня некоторое время назад, вскоре после моей первой встречи с Гримом. И все же…

Я взглянула на буфет, хватая френч-пресс. Магия. Моя чума. Она всегда, казалось, чего-то стоила, и проклятие Темпест не было исключением. Но оно никогда не стоило того. Магия не давала — она пожирала.

Коттедж содрогнулся, шкафчики постукивали, открываясь и закрываясь, словно споря со мной. Это вызвало мягкую улыбку на моем лице. Я понимала, почему Гриму нравится жить здесь.

— Прости, — пробормотала я, подняв лицо к потолку, словно там было его сердце. Чушь, полнейшая чушь.

Чайник уже вовсю грелся, пока я засыпала щедрую порцию кофейных зерен в ручную кофемолку. Это было обыденно и именно то, что мне нужно.

За последние несколько лет, проведенные в больнице, кофе я пила на бегу, а завтрак мне подавали на белых пенопластовых подносах. Даже до этого я проводила так много времени в путешествиях и переездах, что почти не готовила. А когда готовила, меня наводняли болезненные воспоминания о времени, проведенном на кухне с моими детьми, которые крутились у моих юбок, глядя на меня с любовью в их любопытных глазах. Любовью, которую я никогда не заслуживала.

Джеймс часто упрекал меня за то, что я не оставляю такие вещи, как приготовление завтрака, нашей прислуге. Но, думаю, он забыл, что женился на дикой, босоногой женщине с севера, с огнем в венах и упрямством — ее самым дорогим другом.

Налив кипящую воду в пресс, я оставила его настаиваться, пока накладывала завтрак — пару яиц, бекон и немного йогурта со свежими фруктами. Буря продолжала дразнить меня из окна, пока я расставляла завтрак на столике перед ним.

Небо было таким мрачным — скопление бесцветных облаков, перетекающих друг в друга, набухая от влаги. Недолго осталось до дождя или, возможно, снега. Я понятия не имела о погодных условиях в Исландии, но было начало ноября, и я чувствовала мороз в воздухе.

Когда я спросила Дэя, почему Смерть живет в Исландии, его единственным ответом было: «Ради тишины». И хотя я могла понять, что Смерть, кажется, немного одиночка, это был новый уровень тишины. Из окон на мили вокруг ничего не было видно.

Из окна гостиной виднелись маячащие вдалеке ворота, о которых предупреждал меня Грим. Тень железа на фоне пейзажа — почти невидимая, но все же существующая. Они исчезали, как пунктирная линия через горизонт, ныряя и поднимаясь на волнистых холмах. Но с моего места в задней части дома была видна терраса снаружи, а за ней — спуск к океану.

Я ела завтрак в тишине, пытаясь заглушить свои бесплодные мысли звуком энергичного жевания. Я не могла вспомнить время, когда меня оставляли в такой тишине. В Сиэтле было шумно и оживленно, в противном случае можно было положиться на дождь, который компенсировал отсутствие звуков.

Тишина означала мысли. А мысли приносили воспоминания, а эти воспоминания приносили вспышки жара по коже и учащенное сердцебиение.

Это было одно из моих правил: никаких мыслей.

Правила были несложными. Действительно, они были довольно простыми.

Они звучали так: никаких привязанностей, никаких эмоций, никаких взглядов назад, никакого возвращения в одно и то же место в пределах одного поколения и никогда — ни при каких обстоятельствах — не называть своего настоящего имени.

Мне нравилось притворяться, что суеверия моей матери не передались мне, но «пять» было счастливым числом, и я не была настолько глупа, чтобы испытывать Судьбу. После встречи с ней у меня могли быть другие мысли, но мои пять правил достаточно хорошо меня защищали. Пройти по жизни слепо было нелегко, но, как ни странно, у меня это получилось.

За исключением того, что где-то на этом пути я пошла и проигнорировала большинство этих правил, влюбившись в Капуров. И из-за моей безрассудности женщина теперь была мертва, и я была в центре загадки ее смерти.

Потягивая кофе, я смотрела на горизонт и считала волны ветра по тому, как двигалась трава.

Грим вытащил меня из той ситуации, и даже если бы он не стер меня из их памяти, Санджай и Пайпер скоро перестали бы пытаться найти меня. Я могла бы выйти за дверь и никогда не оглядываться, двигаться дальше, как призрак на ветру.

За исключением того, что я обещала свою душу в обмен на помощь.

Разрушение проклятия будет моим концом, и я не была уверена, готова ли к этому, даже спустя столько времени.

Когда Джеймс умер, я была в шоке, сбита с толку и совершенно напугана. Я месяцами размышляла, действительно ли я убила его. Я не видела, как это случилось… это просто случилось. И Смерть лишь подтвердил ужас, скопившийся в моем животе, когда он появился и спросил, почему я это сделала.

Не то чтобы я гордилась тем, что сделала. На самом деле я ненавидела это. Пятьдесят четыре года, вдова, бессмертная и убийца.

Я никогда не рассказывала своим детям; Беатрис была слишком истерична, чтобы даже понять, что произошло. Но я знала.

Месяцами я навещала его могилу глубокой ночью, умоляя его душу понять, что это была ошибка — словно это могло искупить мою вину. Все, что я сделала, это оправдала трагедию в своем сознании.

Это было ради Бо…

Ради Бо.

Но я не могла умолять за Мэдисон или любую другую душу, которую я вырвала из мира, играя самодовольного героя.

Я думала, что была спасителем, ворующим души из лап Смерти. Но все, что я сделала, это обменяла одно проклятие на другое. Женщина, которая выжила, потому что я отдала ей жизнь Джейсона, умерла двумя днями позже. Я убила двух людей за сорок восемь часов.

Внезапно мой йогурт потерял вкус, а кофе обжег горло, когда я глотнула его, задыхаясь от горечи.

Я покончу с проклятием, хотя бы ради того, чтобы спасти человечество от себя — и пусть это означает отдать свою душу тому самому существу, которое охотилось за мной целое столетие. Слишком многие пострадали от Темпест.