Глава двадцать четвертая

Грим

Я чувствовал мягкое, едва уловимое дыхание рядом со мной, его эхо было каким-то более глубоким, чем буря за окном.

Наша близость была странной. Странной в том смысле, что она встревожила что-то глубоко внутри меня, что-то, что я давно, слишком давно похоронил, пока оно не всплыло на поверхность и не начало снова терзать меня.

Под лунным светом, проникающим сквозь окно, ее лицо смягчилось, дыхание стало ровным, но под всем этим я чувствовал легкую дрожь — след кошмара, который не так давно вырвал ее из глубины сна. Я чувствовал ее страх. Ее пульс участился, когда буря сотрясала стены коттеджа, и она отстранилась от меня, словно инстинктивно зная об опасностях ночи. Но сейчас? Теперь она была спокойна, ее тело расслабилось под тяжелым одеялом.

На мгновение мне почти захотелось тоже так спать. Без бесконечного тиканья времени в голове, без осознания того, что я никогда по-настоящему не отдохну.

Мне не нужны были ни сон, ни сны. Мне ничего из этого не нужно. Ни еда, ни питье, ни одежда, ни дом со всеми его вещами, ни границы человеческого сознания. Я мог от всего этого отказаться так же легко, как дождь, который сметет мягкое осеннее солнце.

Эту форму я создал своей волей, только чтобы успокоить ее и утешить тех, кого мне приходилось переправлять.

Я выбрал ее для себя в тот момент, когда увидел ее посреди дороги, и она заставила мой лоб нахмуриться от удивления. Мое суждение было затуманено в тот день, когда я встретил ее. Она была совсем не похожа на тех, кого я когда-либо встречал или представлял себе. Что Смерть должен делать со смертной, которая бросает вызов законам природы? Она была… и есть… аномалия.

И все же…

Я тяжело сглотнул, слегка изменив положение, словно это могло уменьшить напряжение в груди.

Мне не следовало быть так близко. Это было уже слишком.

Но вот она, достаточно близко, чтобы я почти чувствовал, как тепло ее кожи проникает в мою. От этого все внутри меня сжалось, в животе образовался странный узел.

У меня не было права такое чувствовать. Не было права желать ее. Желать чего-либо, связанного с ней, или желать того, что у нее было. Того, кем она была…

Смертность. Любовь. Окончательность.

Это была такая абсурдная мысль, я никогда не позволял себе предаваться ей. И все же она была, ее невозможно было игнорировать — она могла быть моим единственным шансом.

Я закрыл глаза, моя рука дернулась к ее волосам, мягким прядям, все еще влажным от пота после ее кошмара. Желание прикоснуться к ней было почти невыносимым.

Но я не мог.

Я был Смертью. Я был концом.

Я слишком долго оставался сторонним наблюдателем в жизни других людей. Я наблюдал, как живут и умирают смертные, любят и теряют, но всегда смотрел на них сквозь стекло, всегда со стороны.

Ее аромат еще витал в воздухе, сладкий и успокаивающий, смешиваясь с тяжелым запахом дождя и затяжной энергией бури. Я снова почувствовал это притяжение, эту боль глубоко внутри. Она не знала об этом, но она была всем, чего я не мог иметь. Всем, чего я хотел. Она была единственным, что заставляло меня чувствовать, будто я не застрял в бесконечном цикле.

Я ненавидел то, как сильно я жаждал узнать, каково это — быть человеком, испытать жизнь так, как это делала она. Любить ее не думая о вечности, стоящей на пути. Без проклятия, омрачающего каждое прикосновение, каждый мимолетный миг. Без силы, способной лишить простоты существования, возможности чувствовать радость, боль, потерю… чувствовать что-то, не обремененное последствиями.

Судьба сказала мне, что можно говорить правду вслух. Признать, что я чума, мечтающая стать человеком.

Астория считала себя проклятой, но по крайней мере она могла даровать жизнь. Возможно, в этом и заключалась мрачная ирония — что, пытаясь создать что-то новое, я оставлял после себя лишь горе; разрушение как следствие милосердия.

За всю свою вечность мне никогда не предоставляли выбора. Или нити, как называла это Фео. Ее полки, заполненные трагическими томами, повествующими о горьком начале и сладком конце человечества, ежедневно напоминали мне о том, чего у меня никогда не будет.

Рожденный из самой ткани вселенной, я был создан, чтобы управлять хрупким творением жизни и поддерживать его равновесие. Здесь не было места для пустых мечтаний, для праздных фантазий о величии. И все же, оглядывая свою комнату, я понимал, что, возможно, моя одержимость началась задолго до того, как Астория пересекла мой путь.

Ее тело слегка пошевелилось, и я замер, мгновенно остановившись, но она не проснулась. Ее лицо оставалось мягким, даже во сне в нем все еще прослеживалась нотка уязвимости.

Я не мог отделаться от мысли, что именно этого я и хотел…

Чего я никогда не смог бы иметь.

Ее жизнь. Ее сердцебиение. Ее хрупкость.

Если бы я мог прожить хотя бы один день как смертный, просто чтобы узнать, каково это — любить без ограничений, почувствовать конечность существования, я бы отдал все. Я бы променял все — власть, знания, вечность — на этот мимолетный миг.

Это не имело смысла. Я медленно выдохнул, снова задержав взгляд на ней. Что-то в ее присутствии здесь, в моей постели, в моем личном пространстве, тревожило меня самым глубоким образом.

Она понятия не имела.

Но в этом-то и заключалась особенность смертных. Они никогда не осознавали, какой властью обладают, как могут изменить все улыбкой, словом, одним прикосновением.

И в этот момент я это почувствовал. Я почувствовал, насколько близок я к тому, чтобы потерять контроль. Насколько близок я к тому, чтобы нарушить все правила, которые когда-либо устанавливал, бросить вызов всему, чем я являюсь.

Но я позволю ей спать.

Пока.

А когда она проснется, я снова стану Смертью.

Резкий вой пронзил небо, крики мертвецов вновь врезались в мой разум. Звук был какофонией потерянных душ, каждая из которых тянулась во тьме, моля, тоскуя, нуждаясь в последнем освобождении, которое мог дать только я. Голова колотилась, кожа вибрировала от этого космического зуда, от настойчивого и мучительного напоминания о том, что я никогда не бываю не на работе.

Я застонал, откинувшись на подушки, стараясь не разбудить Асторию. Она все еще мирно спала рядом со мной, ее дыхание было мягким и ровным. Вопли становились все громче, настойчивее, пробивая стены моего сознания, разрушая защитный барьер, который я возвел. Я знал, что игнорировать их нельзя. Души, которые уже ушли, перемещенные, задержавшиеся в царстве живых…

Их нужно было отпустить. Их беспокойство нарастало уже несколько дней — чума беспокойства, которую я избегал. И все из-за нее.

Из-за Астории.

Заботясь о ней, я забыл. Сколько дней я пролежал без сознания в постели? Мое тело носило следы, напоминающие мне, что чем дольше я их игнорирую, тем сильнее они становятся. Не все души мирно покидают этот мир, и если я не позабочусь об этом, у моего порога скоро начнется война.

Я сжал кулаки, чувствуя, как давление в груди усиливается. Это была глубокая и гнетущая сила. Сделав медленный, мучительный вдох, я поднялся, морщась от резкой боли, пронзившей спину, — напоминания о том, какой ценой мне дается это проклятое существование. Мое тело не создано для комфорта. Никогда не было. Оно создано для служения, для смерти.

Я украдкой бросил последний взгляд на Асторию, ее черты были мягкими и безмятежными в тишине комнаты. Я чувствовал, как от нее все еще исходит тепло, и на секунду мне захотелось заползти обратно, прижаться к ней, забыть о плаче, притвориться, что хотя бы раз я не нужен.

Но затем крики возобновились. Один из них пронзил меня, словно оборванный аккорд. Души были беспокойны. Они были готовы.

Я закрыл глаза, вдохнул спокойствие и позволил тишине запечатлеть мои слова.

— Прости.

Поднявшись с кровати, стараясь не потревожить ее, я натянул куртку, висевшую у двери. Темная ткань опустилась на мои плечи, словно саван. Ветер снаружи выл, бросаясь на стены коттеджа, но мое внимание уже было занято другим. Я думал о душах, которые меня ждали, об окончательности того, что мне предстояло сделать.

Выйдя наружу, я потянулся к вратам — древней металлической преграде, отделявшей мир смертных от пространства, которым я владел. Мои руки скользнули по ржавой поверхности, бормоча необходимые слова. Воздух сгустился, сама ткань реальности прогнулась, когда я открыл врата, скользнув в портал. Мой долг был тяжел и скован железной цепью.

В мгновение ока меня уже не было в коттедже.

Мир вокруг меня сместился, сворачиваясь в себя, как страницы древней книги, и я оказался в отдаленной деревне, спрятанной у подножия холмистых гор. Воздух был теплым, наполненным ароматом тропических цветов и гулом повседневной жизни. Люди целеустремленно двигались, дети смеялись, птицы перекликались.

Но вдали царила тишина. Пульс, который был не к месту.

Я двигался по деревне, оставаясь незамеченным для окружающих. Моя задача заключалась не в том, чтобы меня видели, а в том, чтобы меня чувствовали, появляться, когда жизнь подходит к концу, независимо от того, как скоро она должна была прерваться. Независимо от времени.

Дом стоял на окраине деревни, неприметное строение с выцветшими стенами пастельного цвета и зарослями цветов с обеих сторон от фасада. Я вошел внутрь без стука, как всегда, и застал пожилую женщину в постели в окружении семьи.

Ее звали Кармен, и она прожила почти столетие, на ее лице запечатлелись истории этого мира. Рядом с ней сидели ее дети и внуки, ее хрупкую руку нежно держала младшая внучка, шептавшая ей на ухо слова любви.

Я наблюдал, как всегда, прежде чем подойти. Ее дыхание замедлилось, вздымание и опускание груди были едва заметны. Она прожила полную жизнь — вышла замуж за любовь всей своей жизни, родила детей, воспитала внуков и правнуков, наблюдала, как мир меняется вокруг нее. Она пережила радость и трудности, смех и слезы. И теперь конец был близок.

Протянув руку к ней, я почувствовал, как ее пальцы дрогнули, обхватывая мои — все еще полные жизни, но угасающие. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном.

— Es hora, señora [прим. исп. — «Час настал, сеньйора»]. — Мой голос был тихим шепотом, те же слова, которые я всегда произносил, когда приходило время. Время покинуть мир, но никогда не быть забытым.

Я осторожно положил другую руку ей на грудь, чувствуя последний удар ее сердца, медленный, но устойчивый. Семья собралась ближе, чувствуя, что происходит, но еще не готовая отпустить. Я чувствовал их любовь, их горе, их благодарность за ее долгую жизнь.

— Спасибо, — прошептал я Кармен и им всем. — Спасибо за твою силу. Твою любовь. Твою жизнь.

С этими словами я взял ее последний вздох, мягкий выдох, эхом разнесшийся по комнате, словно затихающая песня. На мгновение в комнате воцарилась тишина, тяжесть повисла в воздухе, прежде чем ее душа поднялась из нее, ярко засияв в углу комнаты.

Ее душа была гобеленом воспоминаний — любви, потерь, смеха детей, тихих мгновений удовлетворения, наполняющих жизнь. Осторожно держа ее в руках, я чувствовал это. Красоту ее жизни, теперь окутанную светом, ее энергию, готовую двигаться дальше.

Мои руки дрожали.

Очень редко я уничтожал души. Это была смерть, из которой не возвращаются, во что бы ты ни верил. Это был отвратительный конец, предназначенный только для худших из них. Но мои пальцы дрогнули.

Напряжение на моем лбу нарастало, пока я изучал хрупкую душу, лежащую у меня на ладони. Я никогда не уничтожил бы душу Кармен, но ревность была быстрым и опасным течением, и я чувствовал острую боль печали.

Близость Астории в последнее время начинала вызывать во мне тоску…

Я ослабил хватку и повернулся, чтобы уйти, отчаянно желая оставить свои тошнотворные мысли позади.

В домике остались слезы ее семьи, когда они обнимали друг друга. Ее наследие продолжится в них, в каждом воспоминании и каждой истории, которую она оставила. Они будут нести ее в своих сердцах, и однажды они тоже уйдут, оставив свое собственное наследие.

Я повернулся, ноги уже тянули меня к двери, но, проходя мимо семьи, я остановился на мгновение, положив руку на плечо внучки, которая держала руку Кармен. Жест утешения, даже если она почувствовала его лишь как дрожь из-за холода.

А затем я шагнул обратно в тени мира, врата смерти ждали, чтобы унести ее.

Не все были такими, но когда я встречал их, мне становилось легче существовать с самим собой.