Глава двадцать третья

Астория

Ноябрь 2018 г.

Я держала ожерелье на ладони, заметив надпись, которую никогда не видела раньше: «Мое любимое проклятие». Прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как он подарил его мне, и я не могла не улыбнуться воспоминанию о том, как я швырнула его ему в голову, наблюдая, как оно со звоном катится по плитке, а он исчезает в воздухе. Вместо того чтобы оставить, я завернула его в салфетку, добавив в свою маленькую коллекцию сокровищ рядом с книгой матери и письмом отца.

Было странно — находиться здесь, в доме Смерти.

Был поздний вечер, и я была одна. Дэй заглядывал несколько раз, но учитывая приступы усталости из-за путешествий через порталы и смену часового пояса, я проспала большую часть дня.

Снаружи горизонт простирался зеленой дымкой, где высокая трава сливалась с грозовым небом, целующим суровое, беспокойное море. Меланхолия была первым словом, пришедшим на ум. И все же что-то в ветре — ритмичное дыхание травы, гнущейся под его волей, словно пульс, эхом разносящийся над холмами — пробудило что-то более глубокое внутри меня. Это была не печаль. Это был покой.

Я наполовину ожидала оказаться в глубинах огненной пещеры, за лиги под поверхностью земли. Но вместо этого я смотрела на суровые земли Исландии. Когда я спросила Дэя об этом, он только пожал плечами, прежде чем скрыться за закрытыми дверями комнаты Грима.

Коттедж был не таким, как я представляла. Он не был холодным или внушительным, как какой-нибудь пещерообразный особняк, полный суровых напоминаний о существовании Смерти. Он был маленьким, тихим, обжитым и очаровательным.

Гостиная с потертыми кожаными диванами и декоративными подушками, в камине потрескивал огонь. Запах древесного дыма и кожи наполнял воздух, создавая приглашающее тепло. Кухня, хоть и простая, была хорошо оборудована: грубые деревянные шкафы, выкрашенные в приглушенный оттенок синего, и полки, заполненные коллекцией специй и чаев на все случаи жизни. Маленький обеденный стол стоял у окна, мягкий свет снаружи освещал несколько блюд, тарелок и разномастных кружек.

Прошлую ночь я спала на потертом кожаном диване, свернувшись калачиком под старым одеялом, которое слабо пахло удом.

Комната Грима была единственной спальней в доме, спрятанной за низкой дверью, ведущей из гостиной. Ванная была маленькой, но функциональной, и в конце коридора находился кабинет, где пыльные книги и рассыпанные бумаги были навалены высокими стопками, а странные артефакты загромождали полки от пола до потолка.

Его пространство было своеобразным, уютным сочетанием обжитого хаоса и комфорта. Совсем не похоже на него: такого аккуратного, такого расчетливого. Такого холодного.

И все же здесь, в его пространстве, он чувствовался совершенно иным. Чем-то предсказуемым. На удивление — человечным.

Я встала с дивана и подошла к окну, отодвинув тяжелые шторы. Мир снаружи был одновременно широким и диким, но с моего места я почти могла забыть о его значимости и о темном присутствии, которое его преследовало.

Проснувшись после обеда, я провела несколько часов, заглядывая в каждую незапертую комнату и шкафчик, которые могла найти. Кладовая Грима была заполнена базовыми продуктами, в холодильнике стояли молоко и яйца — ничего слишком необычного. И это только усиливало мое любопытство о существе, которому я продала свою душу.

Ванная комната была простой, но уютной: нежно-желтые стены, чистая белая плитка и большая ванна, которая выглядела божественно. Даже здесь были предметы первой необходимости, которые казались странно домашними: ароматические гели для душа, сухие цветы в пробирках, разнообразные соли и пушистые полотенца. Мне хотелось чувствовать дискомфорт, но при каждом повороте ручки я открывала секреты о Смерти, которые так расходились с тем, что, как я думала, я знала о нем…

О нем.

Его кабинет теперь был заперт благодаря Дэю, и тот факт, что он это сделал, заставил меня скрежетать зубами. Напоминание о том, что, несмотря на все, что меня преследовало, я все еще не принадлежала этому месту. Какие секреты я не должна была обнаружить?

Несмотря на уют коттеджа, я не могла не волноваться о Гриме. Я подошла к его богато украшенной двери, подняла кулак, словно собираясь постучать, но заколебалась. Дэй ясно дал понять, что ни при каких обстоятельствах я не должна ее открывать.

Сжав большую латунную ручку, я начала осторожно поворачивать ее, и мягкий щелчок засова подтвердил, что дверь не заперта. Мое сердце бешено колотилось, и напряжение в руках почти заставило меня выпустить ручку. Всего один маленький толчок — и я могла бы увидеть его, проверить, убедиться, что с ним все в порядке.

Он мог быть в боли, без сознания. Эта мятежная жилка, часть меня, которая отказывалась быть запертой более века, вспыхнула жаром. Я должна хотя бы проверить, убедиться, что он не бьется в конвульсиях один в своей комнате. Но затем…

Волна неопределенности накрыла меня.

Я отпустила ручку, неохотно, и прижалась ухом к двери.

Тишина.

Может, так было лучше. Может, мне не нужно было знать, что происходит за этой дверью. Только, даже отступая, я чувствовала беспокойство, которое цеплялось за меня, упрямое и острое.

Съев суп, который Дэй оставил для меня, и приняв долгую горячую ванну, я завернулась в пушистое полотенце и забралась под одеяло, веки были тяжелыми от событий дня. Завтра будет лучше. Завтра Смерть проснется, и мы спланируем, как вернуться и увидеть Джентри.

Он знал что-то важное. Даже если Джентри ничего не знал о проклятии, он был важен. Я чувствовала это нутром — чувство, которое, как всегда говорила моя бабушка, никогда меня не подведет. Чувство, которое моя мать всю жизнь искала в каждом дуновении ветра, каждом перекрестке, каждом числе.

У Джентри был ключ к моему освобождению, и мне нужно было вернуться к нему как можно скорее. Мне следовало остаться, чтобы закончить разговор, который мы начали, надавить на него, чтобы получить ответы. Но мое сердце все еще остро осознавало человека в другой комнате, того, кто произнес мое имя, когда кричал от боли.

Я не могла вынести даже мысли оставить его… но почему?

Ветер выл, как живое существо, швыряя дождь в окно. Я проснулась от треска снаружи, громкого, оглушительного, словно коттедж вот-вот развалится или расколется надвое. Окна снова задрожали, как раз когда ослепительная вспышка серебра пронеслась по комнате. На захватывающий дух миг вещи Грима озарились неземным и яростным сиянием, а странные, острые тени обвили стены своими пятнистыми пальцами.

Я уже выкарабкивалась из кошмара, когда сильные, залитые лунным светом руки опустились мне на плечи, а надо мной нависла темная тень.

— Тсс… — Он опустился передо мной на колени, руки мягко переместились на спину, помогая сесть. Пальцы Грима коснулись моего лба, убирая выбившиеся пряди с влажной от пота кожи.

— Ты в порядке, Астория. Ты в безопасности.

Просыпаться в странных местах, охваченной страхом, было не в новинку. Я переезжала чаще, чем кто-либо другой, иногда оставаясь на новом месте всего на несколько часов. Это никогда не становилось проще, не становилось менее сбивающим с толку и не переставало захватывать дух. Но когда я посмотрела в темные глаза Грима, что-то во мне наконец успокоилось.

Буря снова загрохотала, сотрясая окна, стены, самые кости коттеджа. Он оставался на коленях передо мной, его глаза следили за моими, рука все еще лежала на моей спине, словно он боялся, что я могу сорваться с места.

— Ты не будешь спать здесь, — наконец сказал Грим, его голос был тихим, но уверенным.

Молния снова сверкнула, высвечивая черты его лица резким рельефом. Красивый и ужасный одновременно.

У меня на языке вертелось возражение, слова о том, что я в порядке, чтобы стряхнуть его успокаивающее прикосновение, пока пространство снова не озарилось, и дрожь не пробежала по мне.

— Ты будешь спать в моей кровати.

Я сделала слабое движение головой, вялый протест, но Смерть никогда не слушал. Его сильные руки обхватили меня, поднимая из тяжелого одеяла. Я могла бы вздохнуть от удовлетворения и, возможно, от облегчения, но я остро осознавала все места, где мы соприкасались и где искры бежали по моей коже, взрывая нервную систему сигнальным огнем желания.

— Знаешь, было бы проще, если бы ты просто обвилась вокруг меня.

— Но на тебе нет рубашки, — возразила я, наконец просыпаясь настолько, чтобы осознать, насколько ужасна эта идея. Мы делили кровать в гостинице, но только потому, что он был без сознания, и я заснула рядом с ним.

Мой разум казался тяжелым от смятения, когда я пыталась прийти в себя. Что происходит? Почему мое сердце колотится так, словно я пробежала мили, и почему мои мысли продолжают возвращаться к нему? Его сильное, мускулистое тело, его кожа — обычно пепельная — теперь мягко светилась в свете бури. Это не должно было так на меня действовать, но действовало. И это был он. Грим.

Его руки, те же руки, которые всего мгновение назад обвивали мои бедра, теперь были у моей талии, когда он поднял меня без усилий, его прикосновение было теплым и твердым. Ощущение его силы под его мягким прикосновением кружило голову, малейшее давление его пальцев мешало сосредоточиться на чем-либо еще. Мои шорты для сна и футболка, казалось, едва прикрывали меня, осознание этого заставило мой пульс участиться, даже когда я пыталась отогнать эту мысль.

Я должна была возразить. Я должна была сказать ему остановиться, что это неправильно, что я не готова к этому, к нему.

Но затем его взгляд встретился с моим, такой уверенный, такой непреклонный, и слова, которые я хотела сказать, растворились на языке. Почему он был таким… притягательным? Его близость, жар его тела рядом с моим, почти незаметная улыбка, играющая на его губах. Это слишком. И я ненавидела это. Я ненавидела, что тепло, разливающееся по мне, казалось больше похожим на желание, чем на гнев или непокорность. Почему я не могла просто продолжать злиться на него?

Прежде чем я успела осмыслить свои чувства, он уже нес меня в спальню. Его сильные руки, одновременно нежные и крепкие, были единственным, что удерживало меня от того, чтобы полностью рассыпаться. Но это было не то, чего я ожидала.

— Ты в безопасности, — пробормотал он, его голос был тихим заверением, когда он толкнул свою дверь.

Было темно, буря разогнала всякое подобие света.

Комнату освещало лишь тусклое пламя свечи, горевшей в углу, которую он, вероятно, наколдовал, пытаясь в спешке добраться до меня. Я увидела маленькую тесную комнату с кроватью, застеленной белым. Стены были покрыты картинами — случайными газетными вырезками, старыми фотографиями и рисунками. Каждая их них гордо выделялась на фоне призрачных обоев.

Он опустил меня, мои босые ноги коснулись тяжелого овчинного ковра у подножия его кровати.

На мгновение я ожидала, что он сделает шаг ближе, сократит разрыв, который был между нами, стену, которую я построила и которую он поддерживал. Вместо этого он отступил, его темные глаза на мгновение метнулись к кровати, затем в угол комнаты. Словно он решал, взвешивал что-то, прежде чем двинуться к гардеробу.

— Я… э-э… возьму еще одно одеяло. — Он почесал затылок, его голос внезапно стал напряженным. Его обычная уверенность исчезла, сменившись странной нерешительностью, которая ему не принадлежала.

Я моргнула, звук его шагов по полу вернул меня в настоящее. На долю секунды я подумала, что это абсурдно. Смерть, эта сила природы, этот человек, который никогда не казался взволнованным, который контролировал каждый момент нашего взаимодействия… нервничал?

— Грим, — мягко сказала я, и звук моего голоса, казалось, разорвал напряжение, висящее в воздухе. — Все в порядке. — Я не знала, что на меня нашло, но прежде чем я успела передумать, я взяла его руку в свою, прохлада его кожи, такая знакомая, сколь бы тревожной она ни была, заземляла меня.

Его глаза расширились на долю секунды, словно он не ожидал, что я пошевелюсь.

Я не остановилась на этом. Я мягко потянула его, побуждая сесть рядом со мной. Кровать казалась большой, слишком большой по сравнению с пространством между нами.

— Давай просто… останемся здесь. — Мое сердце бешено колотилось от его близости, но я не хотела отстраняться сейчас.

Я чувствовала, как он напрягся, он был готов отступить, но вместо этого я забралась в кровать, свернувшись калачиком на той стороне, где простыни были еще нетронуты, и ждала.

В его позе появилось легкая расслабленность. Его рука, все еще мягко сжимающая мою, не отстранялась. Он замер, позволяя моменту полностью раскрыться, не уверенный, последует ли он за мной в маленькое, интимное пространство, которое я создала.

Гром бури сотрясал окна, но теперь казалось тише, менее угрожающе. И несмотря на напряжение, несмотря на бурю, все еще бушующую снаружи, я почти слышала, как он вздохнул.

— Я не знаю, что и думать об этом, — наконец пробормотал он.

И в этот тихий момент он лег рядом со мной, его тело все еще излучало тепло, но комната чувствовалась иначе. Не холодной. Не отстраненной.

Просто новой.

Это было начало.