Глава двадцать вторая

Астория

Ноябрь 2003 г.

В музее сегодня было тише обычного, свет приглушенный из-за пасмурного неба за окном. Впервые здесь не было торопливых шагов, туристов, толпящихся в залах, напоминаний о том, насколько я не на своем месте. Воздух наполнял мягкий шепот приглушенных голосов, звон кофейной чашки издалека и приглушенное эхо шагов по полированному полу.

Я бродила по галереям, то и дело останавливаясь, чтобы насладиться неподвижностью. В тишине было что-то успокаивающее. Постоянное движение, мимолетность моего существования всегда заставляли меня искать что-то, за что можно зацепиться. Но я не могла нигде осесть уже много лет.

Вместо этого я наблюдала.

Пары, молодые и старые, прогуливались под руку по музею, их общие улыбки освещали тусклые залы. Влюбленные, пойманные в упоение легкой связи. Мое сердце ныло от мимолетной красоты этого, от простоты того, чего у меня никогда не будет. Как давно я разделяла такую радость с кем-то? Но чаще всего я ловила себя на том, что смотрю на семьи.

Родители с маленькими детьми, полными впечатлений от рассматривания картин. Маленькие ручки крепко сжимали материнские, в глазах светилось удивление. Я желала вернуться в те дни.

Повернув вглубь музея, я увидела «Врата ада» во всей их гротескной красоте. Искривленные формы, боль и страдание, высеченные в камне, всегда захватывали дух. Малая часть меня надеялась, что, возможно, этот визит наконец даст мне подобие покоя. Немного времени, чтобы просто быть, без постоянного напоминания о том, кто я: ходячее проклятие.

Пока не увидела его.

На скамейке, вытянув длинные ноги перед собой, сидел Смерть. Последний человек, которого я хотела видеть, в месте, куда я пришла найти мимолетное утешение.

Его холодные глаза встретились с моими, и знакомый, жалкий озноб пробежал по мне, та же дрожь, которая, казалось, поселялась в костях каждый раз, когда я сталкивалась с ним. Он смотрел на меня с тем же нечитаемым выражением, которое всегда носил, поза расслабленная, словно у него была вся вечность в мире — мое время.

Я не хотела доставлять ему удовольствие, но, несмотря на сталь, которой я окружила себя, моя грудь сжалась. Трудно было избежать правды о нем, правды обо всем, что он символизировал в моей жизни.

— Чему обязана такой честью? — пробормотала я с презрением. Его взгляд оставался прикованным к фигурам на «Вратах ада» Родена. Они тянулись друг к другу так, что что-то глубоко внутри меня шевельнулось — напоминание обо всем, чего у меня никогда не могло быть.

На его лбу образовалась складка, словно трагедия скульптуры тоже тревожила его.

— Ты знаешь, что у меня нет власти над тобой… — Его слова сочились чем-то, жутко близким к искренности.

Это заставило меня замешкаться. Я колебалась, закусывая губу, прежде чем вспомнила, что на моих губах красная помада, и меловой привкус теперь остался на языке, словно насмешка.

— Это должно что-то значить для меня?

Грим медленно повернул голову. Его глаза были темными, не только цветом, но так, что у меня внутри все перевернулось. В них был блеск — насмешка? Что-то более темное? Он подался вперед, облокотившись на колени, темный свитер собрался складками. Он провел большим пальцем по губе, смакуя момент.

— Это значит очень много, — сказал он, голос был грубоватым. Тот тип хриплого тона, который срывался и ощущался опасно близко к ласке.

Потянувшись к сумочке, я попыталась занять руки, не желая, чтобы он видел, как его слова ускоряют мой пульс. Я вытащила потертый дневник, который вела в последнее время, края кожаной обложки потрескались от времени, страницы заполнены каракулями жизни, которую я не могла вместить.

— Прости, что мое проклятие так тяготит тебя, — сказала я с фальшивым сочувствием. — Я разберусь с тем, кто спроектировал этот персональный круг ада.

Губы Грима дрогнули. Он знал, что слова были просто щитом — я пряталась за юмором, когда всё во мне хотело кричать.

— Я ценю это. — Он наклонился ближе. — Ты действительно мучила меня, знаешь ли.

Его рука легла на мое бедро, обтянутое колготками. Простое движение, но у меня перехватило дыхание. Давление его пальцев было клеймом, ставящим метку на моей коже. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы я почувствовала вес этого жеста.

С тех пор как я перешла на джинсы и кеды, мне было трудно носить что-либо еще. Но сегодня был мой сто тридцать четвертый день рождения, и я была во Франции. Случай требовал чего-то другого. Чего-то только для меня.

Платье. Черное, облегающее и подчеркивающее фигуру.

— Я не вижу ничего, что было бы связано с твоим проклятием, — сказал он, сжимая мою ногу.

Мой желудок бунтовал от нервов и чего-то еще, что я не могла назвать.

— Я ничего не могу с этим поделать. Это бесит, и это пожирает меня. Я хочу избавиться от тебя.

Слова ранили сильнее, чем мне хотелось признавать.

Его взгляд был резким, изучающим мое лицо, словно пытаясь вырезать из меня что-то. Он издал разочарованный вздох.

— В идеальном устройстве моего мира ты — эта бесконечно раздражающая складка, которую я никак не могу разгладить. Сколько бы раз я ни пытался стереть тебя из существования… ты просто не сдвигаешься с места.

У меня перехватило дыхание.

— Ты пытался убить меня?

— Ну да, — сказал он, закатывая глаза.

— Что ж, я тоже пробовала. И, спойлер: это никогда не получается.

Выражение лица Грима изменилось, его обычно холодное поведение слегка треснуло, тени вокруг нас вспыхнули.

— Думаешь, это смешно? — Его голос упал, тише, опаснее.

— Нет, — рассмеялась я. — Но это просто… как-то жалко, тебе не кажется? Ты и я, застрявшие в этой бесконечной игре.

Его челюсть сжалась, и на краткий миг я почти подумала, что он скажет что-то еще, пока слова не замерли у него в горле. Вместо этого он позволил тишине затянуться, и я поняла, что правда его разочарования была такой же неприятной, как и моя.

Его обжигающее прикосновение, сжимавшее мое бедро, исчезло вместе с его рукой, когда он двинулся, чтобы достать что-то из кармана брюк. Блеск серебра мелькнул между нами, прежде чем он снова потянулся к моей руке, его пальцы ощущались прохладой на моей коже, когда он мягко раскрыл мою ладонь.

— Memento mori. — Он уронил цепочку мне в руку, ее вес был тревожно тяжелым.

Это было не просто украшение, это было его напоминание. Острое и кусачее.

Холодный металл опустился на мою кожу, пока я рассматривала его. Простая серебряная цепочка, но подвеска… Я чувствовала ее насмешливый вес. Песочные часы, украшенные тонкой гравировкой цветов, песок почти весь высыпался.

Я смотрела на них, мое сердце сжималось.

— Ты мерзкий, — сказала я, слова слетали с губ с ядом, который я чувствовала на вкус. Если бы я могла им подавиться. Я хотела, чтобы он понял, как сильно я его презираю, как каждый дюйм моего существа ненавидит само пространство, которое он занимает.

Смерть улыбнулся, смакуя мой дискомфорт, когда я отшатнулась от него.

— С днем рождения, Темпест, — промурлыкал он с насмешливым видом.

Я сжала подвеску в ладони, цветочная филигрань впилась в кожу.

— Чего ты на самом деле хочешь от меня? — Я уставилась на ожерелье, словно оно могло объяснить наш извращенный танец.

Глаза Грима потемнели, в них промелькнуло что-то опасное.

— Дело не в том, чего я хочу. А в том, что тебе нужно.

Моя смерть.

— Можно и так сказать, — пробормотал он, проводя рукой по взъерошенным волосам.

Неужели он думал, что я выбрала это? Неужели он думал, что, будь у меня выбор, я выбрала бы это проклятие? Наблюдать, как моя семья стареет и умирает без меня, стоять на месте, пока время проходит мимо, жестокое напоминание о том, что я забытая душа?

Но, с другой стороны, я бы не смогла спасти столько жизней. Это было и благословением, и проклятием.

— Если бы у тебя была сила спасти кого-то, дать ему еще один шанс, разве ты бы не сделал этого?

— Я уже делал это. И все же цена остается прежней, — сказал он с затравленным взглядом.

Скульптура Родена стояла перед нами, поражая своей потрясающей эмоциональной силой. Ее образ врезался в мой разум, вырезая место в моих мыслях. Я провела большим пальцем по гладкой гравировке песочных часов, песок ускользал с жестокой, неумолимой скоростью.

— Если жизнь так важна, почему мы все просто бежим к ее концу? — Мои мысли были горьким наблюдением о бессмысленном цикле жизни.

— Может, в этом и нет смысла, — ответил он. — Ты когда-нибудь думала об этом? Ты рождаешься. Ты живешь. Ты умираешь. Это естественный цикл, который человечество повторяет тысячи лет.

Эта правда была пустой и резкой. Люди спорили о смысле жизни, вели войны под видом справедливости и цеплялись за религии, которые обещали и начало, и конец. Мы оправдывали жестокость ради загробной жизни, наличие которой никто не мог доказать, и боялись смерти. Всё, что мы делали — наши войны, наши верования, наши стремления к искуплению — было вызвано страхом перед концом.

Грим прочистил горло, его взгляд был сосредоточен на изображении Паоло и Франчески Родена. Паоло, отчаянно тянущийся к своей возлюбленной, их связь ускользает прямо из рук.

— Может, дело в том, как ты живешь, — сказал он, поворачиваясь, чтобы убрать выбившуюся прядь волос за мое ухо. — Взаимоотношения и время, проведенное вместе, какими бы мимолетными они ни были. Ты ищешь утешения в идее чего-то за пределами меня, надеясь, что это придаст смысл твоим страданиям. Комфортная ложь, обернутая в надежду, не дающая людям встретиться лицом к лицу с ужасающей правдой: что я, возможно, действительно конец, и всё, что у тебя остается — это то, как ты распорядилась временем, которое тебе было дано.

Мои пальцы сжались вокруг memento mori в ладони. Солнечный свет лился сквозь высокие окна, отбрасывая мерцающие лучи на «Врата ада» Родена. Снаружи мир казался невероятно красивым, резкий холод ноября во Франции был смягчен теплом света.

— Но что я знаю? Я всего лишь Смерть, — добавил Грим, прерывая мои мысли, его голос стал холодным. — С днем рождения, Астория. Ради твоего и моего сердца, надеюсь, он последний.

И затем, с последним словом, он исчез — он исчез так же быстро, как и его резкие прощальные слова, оставив лишь пустоту тишины и его отсутствие, тяжело висящее в воздухе.