Глава девятнадцатая

Грим

— Я не думаю, что мой мозг полностью сформировался, — сказала она, полусонная.

Ей стоило немалых усилий снять с себя промокшее платье и переодеться во что-то более удобное, будучи нетрезвой и наполовину раздетой. И после этого признания настроение у неё ничуть не улучшилось.

— Почему ты так говоришь? — Я сел рядом с ней, положив ее ноги к себе на колени. Она выглядела изможденной, тушь размазалась под глазами после ванны, но это не имело значения. Астория была до безумия красива даже в таком состоянии.

Она застонала, натягивая одеяло, которое я для нее принес, повыше, словно оно могло защитить ее от тяжести мыслей.

— Если проклятие вступило в силу, когда мне исполнилось двадцать два, и я не постарела и вообще никак не изменилась… — Ее голос затих, когда она рассеянно дернула прядь спутанных волос, намотав на палец перед лицом. — Ты не думаешь, что мой мозг тоже застыл, заморозился?

Я усмехнулся, рассеянно поглаживая ее ступню. Затем замер, осознав, что я делаю. Я убрал руку, но Астория издала тихий, довольный стон. Черт возьми. Мои пальцы возобновили движение почти инстинктивно.

— Твой мозг не заморожен, Звезда, — мягко сказал я, пытаясь обуздать тепло, ползущее вверх по позвоночнику.

Она метнула на меня косой взгляд, бормоча с досадой:

— Ученые говорят, что мозг полностью формируется только к двадцати пяти годам. Мне оставалось еще три года.

Я задумался об этом на минуту. Это было правдой, человеческий мозг не был полностью сформирован до этого возраста. Но кто мог знать наверняка, как работает ее проклятие? Было много неизвестного в ситуации Астории. По каким извращенным правилам существовало ее бессмертие?

Я постарался, чтобы голос звучал нейтрально.

— Возможно, но никто не изучал ничего подобного. Ты другая.

Она посмотрела на меня, ее зеленые глаза были затуманены усталостью. Я видел проблеск чего-то еще там, впрочем… Чего-то более темного. Уязвимость, которую она редко кому позволяла видеть.

Потянувшись, чтобы убрать выбившуюся прядь с ее лба, я сказал:

— Ты все еще ты, Астория.

Она вздохнула, позволяя голове утонуть в подушке.

— Как думаешь, он из-за этого так поступил?

Вопрос ударил сильнее, чем я ожидал.

Астория всегда была силой природы. Она не зацикливалась. Она не возвращалась к старым ранам. Она не была из тех, кто препарирует прошлое, особенно когда его так много. Но сейчас она не смотрела вперед и не отмахивалась от прошлого. Она пыталась понять его, возможно, впервые.

Глядя на нее, мое сердце шевельнулось. Астория откинула голову на спинку дивана: глаза закрыты, дыхание медленное и ровное. Мягкий ритм ее вдохов и выдохов был теперь знаком мне, я научился распознавать его как привычку, которая успокаивала ее — она дышала паттернами по три. Долгий вдох, долгий выдох, и снова вдох.

— Кто и как поступил? — спросил я, мой голос прозвучал тише, чем я хотел.

Она открыла глаза, глядя в потолок, когда заговорила низким, мягким тоном.

— У него был роман… он всегда был так… разочарован во мне.

С запозданием я понял, что она говорит о Джеймсе, своем покойном муже. Жалкое подобие мужа. Я помолчал мгновение, пытаясь подобрать правильные слова, те, что не звучали бы избито или вынужденно.

— Я не знаю, почему люди делают тот или иной выбор…

— Я пыталась, знаешь? — перебила она. Она не смотрела на меня сейчас, только на потолок, но ее слова, казалось, были обращены прямо ко мне. — Пыталась игнорировать тот факт, что они все двигались вперед, а я застыла во времени. Я даже предупредила его до свадьбы. Что могу быть проклята. Он встречался с моей семьей.

Боль в ее голосе была густой и тяжелой. Она окутывала ее, как призраки, преследовавшие меня, невидимые, но всегда присутствующие. Я хорошо знал эту боль. Возможно, это было ее бремя, так же как мое было моим.

— Я пыталась увлекаться тем, что должно быть интересно для моего возраста. Одеваться как другие женщины постарше… — Она хмыкнула, звук был горьким, но не совсем злым. Это заставило меня слегка улыбнуться, хотя я знал, что она не шутила. — Я начала вязать! — Она замолчала на мгновение, позволяя абсурдности всего этого повиснуть в воздухе. И я должен был признать, образ Астории за вязанием было трудно представить — она никогда не сидела на месте достаточно долго для чего-то такого нудного.

— Он ненавидел слухи о том, что наши дети общались со мной так, как он никогда не мог. И что бы я ни делала, ничего не работало — этого всегда было недостаточно. — Ее голос дрогнул, резкий вдох прорезал мягкость ее слов. — Может, я была просто слишком молода, слишком наивна… мой мозг…

Я не мог позволить ей закончить.

— Это было не так, — перебил я твердым голосом. Я потянулся, осторожно взяв ее другую ногу в руки, массируя свод стопы, пока она снова устраивалась на диване. Жест был незначительным, но это было все, что я мог предложить, чтобы попытаться облегчить ту тяжесть, которую она несла.

— Тогда что это было? — Ее голос дрожал ровно настолько, чтобы зажечь гнев, горящий в моей груди. Слеза скользнула по ее щеке — та, которой Джеймс не заслуживал.

— Он был ублюдком, который не мог разглядеть сокровище перед собой. Он не заслуживал тебя. Он не заслуживал Бо, Лео или Артура.

Она покраснела, тепло разлилось по щекам, и даже видя ее боль, я не мог не восхищаться ею. Общество тогда было другим. Женщин учили терпеть, а не выбирать. Она пережила столетие перемен: корсеты и избирательное право, войну и разницу в оплате труда, стеклянные потолки и шепот восстаний.

— Ты так много пережила для той, кому всего двадцать два, — продолжил я, теперь мягче. — Жизнь, которую ты прожила, весит гораздо больше, чем развитие органа. Мудрость не выращивают — ее вышивают временем. Сквозь горе, смех, сердечную боль… даже любовь.

Тогда она удивила меня, оттолкнувшись от дивана и поднявшись на колени. Я не ожидал, что она обхватит меня руками и уткнется лицом в ложбинку моей шеи. Но когда она оказалась там, я понял, что не хочу отпускать ее. Мои руки инстинктивно сжались вокруг ее маленькой фигуры, притягивая ее к себе на колени, прежде чем я успел себя остановить.

Я не знал, что делал. Я не знал, зачем сделал это. Знал только то, что это казалось правильным.

Она, здесь. В моих руках. Терзает мои мысли. Поглощает мои страхи и сомнения.

— Спасибо, — прошептала она мне в грудь.

Не думая, мои руки двинулись по ее позвоночнику, очерчивая мягкий изгиб спины. Ее кожа была теплой под тонкой тканью футболки, и я не мог отделаться от всепоглощающего желания снова поцеловать ее.

— Астория…

— Грим. — Она слегка отстранилась, ее взгляд встретился с моим. Я не мог отвести взгляд, наблюдая как вздымается и опускается ее грудь, это движение затягивало меня все глубже в ее омут.

— Я сейчас поцелую тебя, — сказал я, мой голос охрип, когда я потянулся, чтобы взять ее за затылок, приближая свое лицо к ее.

Не было протеста, сопротивления. Не как в прошлый раз, когда я вел себя как ублюдок. Мне не следовало этого делать, но я не мог заставить себя пожалеть об этом.

Она расслабилась в моих руках, ее тело таяло в моем. Ее ресницы затрепетали, смыкаясь как раз перед тем, как я захватил ее рот своим.

Этого никогда не будет достаточно.

Я выторговал ее проклятие за ее душу, но этого все равно будет недостаточно. Тогда, посреди Атлантики, я сказал ей, что вечность — это долгий срок, но я никогда не объяснил, что… Этого. Не. Будет. Достаточно.

Не для меня.

Не для нас.

Не тогда, когда она каким-то образом пробралась внутрь меня.

Астория ничего не сказала, отстраняясь, и я тоже не осмелился заговорить. Мы погрузились в невысказанное перемирие, стоя на зыбкой, нейтральной почве. Нити судьбы, тонкие и нежные, вились между нами. Предупреждение Феодоры осело, эхом разнося холодный туман, размывая разум страхом.

Астория сдвинулась, снова ложась мне на грудь, и я прижал ее к себе, наслаждаясь теплом ее тела.

Вскоре она заснула, и я смотрел, как вздымается и опускается ее грудь, каждый вздох был безмолвным ритмом, за которым я наблюдал, словно ожидая, что он остановится.

Я вспомнил свой разговор с Фео, скорбь в ее глазах, когда она открыла правду. Две нити. Две судьбы.

— Это странно, тебе не кажется? — сказала Фео, сложив руки на столе.

Меня мало заботили ее философские рассуждения. Я только хотел найти Асторию. Я не мог оставить ее с Дэем — у которого не было самоконтроля и совершенно отсутствовал такт.

— Ближе к делу, Феодора. У меня нет настроения обсуждать с тобой аномалии вселенной.

— Она действительно запала тебе в душу… — задумчиво протянула Фео, легкая усмешка тронула ее губы.

— Суть, Фео. Переходи к сути. Я бы предпочел не видеть Асторию на коленях у какого-нибудь незнакомца на очередной из твоих абсурдных вечеринок. — У Фео была неизменная тяга к декадансу, независимо от эпохи, даже когда она предпочитала представляться восьмидесятилетней наследницей.

— Успокойся, Смерть. С ней все в порядке, она с Дэем. Кроме того, я думала, ты сказал, что тебе все равно.

Я действительно так сказал, но это было раньше.

— Сядь и замолчи. Нам действительно нужно поговорить. — Исчезло обаяние милой старушки, сменившись властной позицией «сил, что правят миром».

Я стоял на своем, скрестив руки.

Она нахмурилась и вытащила маленькую книгу из ящика стола.

— Помнишь, когда я вызвала тебя сюда много лет назад? Когда показала тебе это? — Она открыла книгу на странице, указывая вниз на что-то. — Твои нити.

Меня не заботили ее книги или то, есть ли у меня нити. Это ничего не меняло.

— И? — сказал я рассеянно, поправляя складку рукава там, где кожа под ним начала казаться слишком тесной — словно больше не принадлежала мне. Человеческая форма всегда была несовершенной, слишком теплой, слишком громкой. Плоть всегда была такой беспокойной.

— Они изменились.

Мое любопытство наконец взяло верх, и я двинулся к раскрытой книге.

Я нахмурился, глядя на страницу. Она говорила правду. Мои нити изменились. Одна явно переплелась с нитью Астории, другая… распуталась, отделилась от нее.

— Эта, — она указала на нить, переплетенную с нитью Астории, глядя мне прямо в глаза, — требует, чтобы ты скрывал глубину того, что сделал. Если ты продолжишь идти этим путем, проклятие никогда не будет снято. Она может навсегда остаться застывшей во времени, связанной с тобой.

Я вздрогнул. Нить, связанная с Асторией, была долговечной, но ценой моего молчания было ее вечное проклятие.

— А эта, — Фео указала на распутанную нить, безжизненно лежащую на странице. — Это та, где ты говоришь правду. Но у этого пути свои последствия.

Я смотрел на страницу, нити теперь показывали мне четкий выбор. Один путь удерживал Асторию привязанной ко мне, но также оставлял ее проклятой. Другой путь все разрушал.

— Мир не исчезнет, если ты выберешь свое сердце, — голос Фео прорвался сквозь мои мысли. — Нити податливы. У тебя есть сила сделать выбор.

Моя челюсть сжалась. Все, что я когда-либо делал, каждое решение, которое я принимал, привело к этому. Момент, когда судьба Астории в моих руках. Я жаждал разделить нас с момента нашей встречи, и теперь…

— Мне не нужна твоя помощь, Фео, — рявкнул я, мой голос был низким и сдержанным.

— Тогда иди, — сказала она, ее тон был почти жалостливым. — Но знай это: какую бы нить ты ни выбрал, это изменит всё.

Я открыл дверь и захлопнул ее за собой, тяжесть ее слов повисла в воздухе. Судьба, как и Фортуна, всегда была немного романтична. И они не понимали равновесия — как я. Они не понимали бремени выбора, жертвы, любви.

Покой не бывает без жертвы, и моя расплата была уплачена.

Я позволил себе мягко провести рукой по огненным волосам Астории. Поцеловать ее было безрассудным поступком, сделанным без мысли о будущем. И все же, как ни странно, мне было не все равно. Она вынесла больше сердечной боли, чем кто-либо должен вынести за жизнь. Я был причиной столь многого, и все же сейчас я не мог вынести мысли, что могу добавить еще.

Я никогда не рассказывал ей, как нашел душу Джеймса — его дух, парящий на грани мести, готовый причинить ей вред. Я видел его тогда, его руки сжимали ее горло, ярость в глазах, когда он кричал на нее. «Ведьма! Ты ведьма! И твое проклятое проклятие!» Его слова отдавались во мне глубинным эхом, которое до сих пор звучало в темных уголках моего разума. Она не видела его, но я видел. Она держала Беатрис, стоя посреди дороги, сражаясь с невидимой угрозой. Я выжег это воспоминание из своего сознания — намеренно. Не ради нее, а ради себя.

Отец должен любить свою жену и защищать свою дочь. Держать их в безопасности, не желать ничего, кроме благополучия для них.

И хотя я сомневался в том, что Астория забрала у меня Беатрис, я всё же понимал её. Я понимал ее любовь к детям, к семье.

Она мгновенно поменялась бы местами с Джеймсом, если бы могла. Я чувствовал это, наблюдая за ней, когда она стояла над его телом. Она называла себя злодейкой, но понятия не имела, что я уже носил эту корону и давно заявил на нее права. Я нес ее грехи как свои собственные.

Джеймс никогда не заботился о ней, об их семье. Его внимание всегда было на любовнице и ребенке, которого она тайно носила. Его последние крики были не для Астории или детей, которых он бросил — они были для Мэри.

Если бы у меня было сердце, оно, возможно, разбилось бы тогда.

Но у меня его не было.

Вместо этого я смотрел, как Астория, бессмертная женщина, отвергнутая мужем, гордо шла по жизни. Она стала изгоем, затворницей, прячась в тени дома сына после смерти Джеймса. И все же, несмотря на горечь и презрение, которые она должна была испытывать, она протянула оливковую ветвь Мэри и ребенку, о котором не была обязана заботиться. Она поддержала их. Перевезла Мэри и ее дочь, Джози, в тихий дом недалеко от сестры Мэри. Астория даже заплатила за обучение Джози в дорогой школе — жест доброты к ребенку, рожденному от предательства.

Астория, женщина, разорванная на части ложью мужа, была той, кто отдавал, кто прощал, кто любил там, где другие сломались. Она была первой, из-за кого я задумался, что могу ошибаться насчет людей. И всё из-за Астории — моей бури, моего проклятия…

Я всегда знал, каков мой долг, что требуется от меня. Она была ценой равновесия, неизбежным завершением запутанных нитей судьбы. В моем мире не было места сомнениям, не было места ошибкам. Жизнь и смерть были двумя сторонами одной монеты, и я всегда играл свою роль без колебаний.

Но сейчас, в тишине ночи, сидя с ней, вдыхая ритм ее жизни, я почувствовал, как что-то сдвинулось. Сначала это было едва уловимо, подозрение на задворках сознания. Напоминание, что, возможно, не всё так, как кажется. Она стала загадкой, которую я не мог разгадать — противоречием, которое не мог игнорировать.

Она была проклятием, да. Но она была и чем-то большим. Чем-то, что угрожало жесткому порядку, за который я всегда цеплялся. Я чувствовал это в том, как она двигалась, как она смотрела на меня, как она заставляла меня сомневаться во всем, что я знаю о долге и равновесии.

И это пугало меня.

Я не мог позволить себе таких чувств. Не к ней. Не к кому-либо другому. Потому что если бы я позволил — если бы я ослабил бдительность — то что стало бы со мной? Что стало бы с тщательно выстроенным миром, который я создал вокруг себя?

Она резко вздохнула, ее ресницы затрепетали, голова склонилась, словно ей снился беспокойный сон. Я смотрел на нее, будто на настоящую бурю, и задавался вопросом, что влекло меня к ней и почему она была такой непохожей на других…

Она цеплялась за жизнь с интенсивностью, которую я никогда не мог понять.

Любовь — занятие для тех, кто из плоти и крови — была для меня бессмысленной. Моё существование словно распалось на части, и его обрывки проникали в мир, связывая меня с источником моего происхождения. Оно напоминало, что как бы я ни жаждал того, что мучило меня с самого начала сознания, я никогда не смогу этого обрести.

У людей всё было гораздо проще.

Но даже этого они не могли понять. Без конца и без связи — в чем смысл?

Я завидовал живым, потому что они могли умереть, и именно потому, что они могли умереть, они жили.

Равновесие всегда было простым: я отдавал то, что было должно. Не больше, не меньше. Жизнь и смерть, судьба и последствия — у всего был свой порядок. Но теперь, из-за нее в моей жизни, этот порядок начинал разрушаться.

Ничто не дается без цены. И я знал, глубоко внутри, что моя расплата наступит очень скоро. Но я понятия не имел, какой она будет или смогу ли я выжить, когда она придет.

И, думаю, в этом вся трагедия…

У Смерти нет выбора.