Глава восемнадцатая

— Почему ты называешь Грима… Смертью, если у вас у всех есть имена? Феодора велела принести чай в комнату. Я потягивала свой, поддерживая светскую беседу, пока она искала какую-то книгу на полках, порхая от корешка к корешку, словно колибри.

— Он попросил нас не называть его по имени. — Она сказала это так спокойно, будто имя не было для неё таким важным, как для Дэя.

Я сделала еще глоток.

— Я не в том смысле, — крикнула она через плечо, размешивая ложкой сахар в своей чашке легким движением пальца.

Почему меня не могли проклясть магией? Даже какое-нибудь мелкое колдовство или умение заставить ложку парить в воздухе было бы достаточным. Я уставилась на ложку, размешивающую сахар.

— Что ты имеешь в виду?

Она замерла и вцепилась в лестницу, ее морщинистые руки напряглись, сжимая дерево.

— Никто никогда не думал дать нам имена. Нам, Абсолютам. Мы миф и метафора. Сказки. Смерть-Жнец. Время-Хранитель. Судьба-Провидица. Фортуна-Покровитель… и так далее. — Ее голос понизился, когда она добавила: — Это значило для него очень много — то, что ты сделала. — Она полезла выше, возвращаясь к поискам.

— Моя бабушка была проклята забыть свое имя, — тихо сказала я, глядя на чай. — Полагаю, в то время я думала, что никто не должен оставаться без имени.

— Наши слова имеют вес, Астория. — Феодора не смотрела на меня, но ее голос стал мягче. — Ты наделила космическую сущность личностью, выходящей за пределы её предназначения. Это много значило для него, и поэтому Смерть предпочитает, чтобы его имя использовала только ты.

Моя рука дрогнула, и чашка с блюдцем звякнули. Горячая жидкость пролилась через край, обжигая пальцы. Я уставилась на них, ошеломленная, но не от боли.

Только… я? Неужели я действительно так важна, что он хочет сохранить его? Смаковать его? Вот оно что? Если это был подарок, то подарок, который я сделала не подумав.

— Величайший дар, — продолжила Феодора, словно читая вихрь мыслей, которые я не осмеливалась произнести вслух.

— Вы все читаете мысли людей?

Она пожала плечами, начиная спускаться по лестнице со скрипом дерева и костей.

— Ты привыкнешь.

Я поставила чашку и шагнула к ней.

— Тебе помочь?

— Да, подтолкни меня к синему. — Она указала на дальний конец комнаты, у арочного окна, сквозь которое виднелся тонкий серп луны.

Пока я подталкивала лестницу вдоль полок, она сказала, больше книгам, чем мне:

— Смерть тяжело переживает свой долг. Больше я не могу сказать, но… пройти через это невредимым не получается.

Я заколебалась.

— А в чем именно заключается его долг?

Она помолчала мгновение, проводя пальцами по корешкам.

— Он завершает всё — вещи, людей, а также мечты, решения и мгновения. Он закрывает двери, которые остальные оставляют приоткрытыми. Никто из нас не хочет этой работы.

Я постучала пальцем по ноге, теребя подол платья. Неудивительно, что он так держался.

— Прошлой ночью, — мягко сказала я, — он упал. Мы были в гостинице, и у него был жар, его трясло. Я нашла глубокие багровые раны на его спине, похоже, будто что-то вцепилось в него когтями. Он сказал, что в порядке, но… мне было страшно.

Феодора напряглась. Ее рука замерла на потертом кожаном корешке.

— Если он сказал, что в порядке, значит, так и было. — Ее тон отрезал фразу. Окончательно. Никаких объяснений. Теплота исчезла.

Еще один тупик. И, возможно, мне следовало этого ожидать, все здесь оберегали свои тайны, и я начинала задаваться вопросом, не являются ли секреты священной валютой.

— Нашла, — сказала она внезапно, вытаскивая толстую книгу цвета индиго с самой верхней полки и позволяя ей упасть на пол с тяжелым стуком. Пыль взорвалась грибовидным облаком. Обложка была наполовину оторвана, края загнуты, как у старых листьев.

Я с опаской посмотрела на неё.

— Похоже, эта штука рассыплется в пепел, если я подышу на неё.

— Тогда не дыши, — сказала она, усмехаясь.

Феодора спустилась с лестницы и подняла книгу с удивительной легкостью. Для хрупкой бабушки, какой она выглядела, она обращалась с книгой так, словно та ничего не весила. Без церемоний — и с тем, что я могла назвать только литературным святотатством — она прошествовала к столу и одним широким взмахом смела всё с поверхности. Бумаги, свитки, хрупкие стеклянные сферы — всё исчезло, когда она бросила на стол книгу с глухим, сотрясающим корешок стуком.

Она была странной, эта женщина. Судьба. Ноль уважения к литературе.

Пролистывая древние страницы, она без сожаления загнула несколько уголков, прежде чем остановиться где-то в середине. На странице была иллюстрация близнецов. Две молодые женщины, примерно моего возраста, их лица были набросаны старой тушью и тенями. От них паутиной расходились линии, на каждом пересечении были вписаны имена витиеватым почерком. Наверху, выцветшим, но тщательным почерком: Э. Уайлд.

Мое сердце замерло. Это было имя, которое дал мне Немо. То, которое я искала, то, что привело меня в никуда, кроме жуткой статьи и сноски о человеке, интересовавшемся оккультизмом. Джентри, кажется.

Феодора указала на близнеца справа.

— Это Элис. Она начало.

Я попыталась проследить линию Элис, но она резко обрывалась, дорога в никуда. У ее сестры, Марджери (Мэгги), была более длинная нить. Ее имя переплеталось с мужчиной по фамилии Темпест. И оттуда ветви разрастались. Чернила прослеживали родословные вниз по странице, каждый союз и рождение — слабый отголосок первоначального проклятия.

— Но это не имеет смысла, — сказала я, хмурясь. — Как Элис может быть началом, если Мэгги вышла замуж за мужчину Темпест?

Феодора покачала головой.

— На это я не могу ответить. Это проклятие… оно прячется. Защищается даже от нас. Ты должна раскрыть его. Это единственная помощь, которую я могу предложить. — Она снова коснулась лица Элис. — Начни здесь.

Я изучала их обеих. Сестры конца шестнадцатого века, год едва различим в верхнем углу. У меня внутри все перевернулось. Значит, это проклятие кровоточило сквозь века. Женщины Темпест были не просто невезучими, они были обречены с самого начала.

Я проследила линии вниз. Мимо имен, которых я не знала. Мимо поколений, о которых я никогда не слышала. В конце концов, я нашла их.

Пустое пространство, затем моя мать, Люси. Под ней — Астория.

Бумага дрожала между моими пальцами.

Над именем моей матери не было ничего. Ни одной женщины до нее. Никакой связи. Просто клякса чернил там, где когда-то было имя. Имя моей бабушки было стерто даже из книги Судьбы.

— Если это всё время было у тебя, почему я только сейчас слышу об этом? — Мой голос сорвался резче, чем я хотела, но мне было всё равно. — Немо говорил мне, что не может помочь. Месяцами. Даже годами. А теперь внезапно я получаю имя, нацарапанное на клочке бумаги, словно он сделал мне огромное одолжение, и у тебя просто случайно есть книга с тем же именем, спрятанная на твоей небесной книжной полке?

Феодора и глазом не моргнула. Она перевернула страницу.

— Мы направляем. Мы не вмешиваемся.

— Ты называешь это невмешательством? — Я указала на массивное проклятое генеалогическое древо, смотрящее на меня. Смертный приговор, написанный чернилами.

Феодора наконец подняла глаза, взгляд был твердым.

— Разве ты бы слушала, если бы мы дали тебе всё сразу?

Я не ответила. В основном потому, что не была уверена.

Но что-то холодное скользнуло по моему позвоночнику, потому что правда заключалась в том, что, возможно, часть меня не хотела избавляться от проклятия. Что, если где-то между моим преследованием Смерти и тем, как он преследовал меня, я перестала видеть в проклятии проблему? От этой мысли закружилась голова.

Мои глаза остановились на отсутствующем имени в генеалогическом древе. Казалось, ничто нельзя было защитить от нашей семейной враждебности.

— Прежде чем ты спросишь, нет — я не могу сказать тебе. Даже я не могу вспомнить ее имя. — Голос Феодоры был мягким, но не хрупким. Скорее, как что-то выветрившееся. — Она была безымянной, от начала до конца. Мне жаль, Астория.

И снова эта тихая скорбь в ее глазах. Смирение, настолько глубокое, что воздух казался тяжелым. Она закрыла книгу и откинулась в кресле.

— А что насчет стихотворения, которое Смерть процитировал мне, когда похитил меня? — Я подалась вперед, острые локти впились в мягкую плоть бедра. На моих колготках выше колена уже появилась стрелка.

— Ахх… — Ее лоб наморщился, и затем она перевернула страницу.

Там, едва различимое, было записано проклятие. Выцветшие чернила. Рядом россыпь золотой пыли.

Голос Судьбы стал жутким, когда она продекламировала слова, которые мне следовало бы запомнить. «В двадцать два замрет твой срок, но благословенье обернется горьким ядом. Ни радости, ни мира, ни любви не будет впредь. Всё сладкое в былое улетит. И каждая рожденная дочь понесет мой гнев, пока сама Смерть их судьбу не разорвет».

— Я не понимаю.

— Впервые, Астория… я тоже. Ты не только обманула Смерть, но и украла у Времени, и ослепила Судьбу. Несколько недель назад Смерть появился и попросил меня показать ему твое проклятие, и оно просто появилось.

Закусив губу, я провела пальцем по своему проклятию, написанному чернилами.

Феодора приподняла мой подбородок, заставляя встретить ее взгляд.

— Твои нити судьбы не определены, какой бы путь ты ни выбрала. Выбирай мудро. Будь искренней. Смотри в свое сердце, сердце никогда не обманывает.

Тяжелые слова, дарованные самой мудростью. И я не могла дышать под их тяжестью.

Я посмотрела на свои руки, дрожащие на потрескавшейся коже старой книги, и впервые позволила мысли расцвести полностью: возможно, я недостаточно сильна для этого.

Мне потребовались годы, чтобы добраться сюда. Сколько еще, чтобы распутать проклятие? И если я сделаю это — что тогда?

Я умру?

Да. Конечно, умру.

Я пообещала свою душу самому дьяволу. Готова ли я умереть?

Мои мысли вернулись к Айре, к «Божественной комедии» Данте, к похоронам, которые я всё еще не могла забыть. Больше нельзя было бежать. Мое возмездие приближалось, а мои грехи тянулись позади тяжёлым грузом.

Беги, — требовал голос внутри меня. Ты всегда можешь сбежать. Никого не спасай, и никто не пострадает. Ты можешь жить. Ты можешь дышать. Это не твое бремя.

Но я заставила его замолчать. Я слышала это всё раньше…

В момент смерти мужа. В поезде из Берлина. Во время вспышки болезни в Новом Орлеане. Спасаясь от предложения в Лондоне. В самолете до Сиэтла.

В больнице. У каждой могилы, где я стояла. Я бежала всю свою жизнь. Но это? От этого нельзя было убежать. Это было во мне. Это была я.

И меня нужно было остановить.

— Уже поздно, — мягко сказала Феодора, словно только что вспомнила о существовании времени. — Я думаю, Смерть решил остаться. Тебе стоит либо пойти повеселиться на вечеринке, либо подняться наверх отдыхать. Мне нужно кое-чем заняться. — Она указала на набор антикварных колокольчиков на стене, одну из тех старомодных систем для вызова прислуги, которых я не видела уже больше века. — Ты можешь позвонить, если тебе что-то понадобится. И пошли Смерть ко мне, когда будешь выходить, хорошо?

Ее пальцы вдавились в лоб, словно удерживая череп, глубокая морщина прорезала его. Она выглядела… истощенной. Каким-то образом я высосала весь свет из комнаты, просто находясь в ней. Снова.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За всё. — Я говорила искренне. Я никогда не забуду эту встречу с Судьбой.

Я вышла в коридор, всё еще с головокружением от того, что узнала, чего не узнала, и была совершенно разочарована, обнаружив, что Смерть не ждет за дверью библиотеки. Вместо этого Дэй скрестил руки и оттолкнулся от стены.

— Нашел рубашку, да?

— Смерть заставил, — пробурчал он, обвивая рукой мою талию и доверительно наклоняясь. — Он ревнивый ублюдок.

— Правда?

— Ага, и я получил задание присматривать за Сказочницей, — прощебетал он. — Итак, чем хочешь заняться, принцесса?

Он был красивый. Милый. Способный рассмешить меня, даже когда хотелось кричать. Но он был не тем, кого я хотела видеть.

И когда, черт возьми, это случилось? Когда я начала хотеть видеть Смерть?

Осознание заставило меня нахмуриться. Слишком много всего случилось. Слишком много лиц. Слишком много правд, которые я не была готова принять. Внезапно всё, чего я хотела — это сигарета и ванна, настолько горячая, что я могла бы свариться в ней.

Грим был зол. Я не могла понять, почему. Шутка Дэя была уморительной — я фыркнула от смеха.

— Какого черта вы здесь делаете? — прорычал он, и почему-то это заставило меня хихикать сильнее.

Я чувствовала себя странно. Великолепно. И мокро. Очень, очень мокро.

Вода странно прилипала к коже, когда я двигала руками в море пены. Дэй определенно переборщил с пеной для ванны. Ее было так много, что, казалось, Грим плыл сквозь облака, хотя он был в другом конце комнаты, скрестив руки и хмурясь.

В какой-то момент он скинул свою похоронную одежду. Исчезли брюки и мрачная рубашка, сменившись простой черной футболкой и серыми спортивными штанами. Он выглядел… расслабленным. Без доспехов. Кто этот человек?

— Дэй, убирайся. — Голос Грима резал, как лезвие — резкий, властный, совершенно невеселый.

Дэй просто усмехнулся, непринужденно передавая мне сигарету, пока я передавала ему бутылку.

— Не могу, большой человек. Сказочница хотела ванну, и ванна у нее будет.

Я рассмеялась, на этот раз по-настоящему, и откинулась назад, пока моя голова не стукнулась о край ванны.

— Ой.

Я потерла ушибленное место, всё еще хихикая.

Грим оказался рядом со мной в мгновение ока, поскользнувшись на плитке, спеша оценить повреждения. Он наклонил мою голову, осматривая едва заметную шишку, как смертельную рану.

— Дэй. Вон. Сейчас же.

Дэй встал, стащил свою промокшую насквозь рубашку и бросил ее на пол мокрой кучей. Я наблюдала за ним помутневшим взглядом, бутылка с виски всё еще была в моей руке. Его джинсы облепили ноги, когда он вылезал из ванны, медленно и расслабленно.

— Осторожнее, принцесса, — сказал он с подмигиванием, — Смерть может неправильно понять.

Я боролась с румянцем, погружаясь глубже в воду.

Грим шагнул ко мне, всё еще наблюдая, как Дэй раздевается до боксеров, совершенно не стыдясь. Его хмурый взгляд стал глубже, когда Дэй снова подошел ко мне, чтобы поцеловать в щеку и выхватить бутылку.

— Мы пошли работать, — пропел он, фальшиво и театрально, выходя в дверь.

Грим пробормотал что-то себе под нос, вытаскивая полотенце из шкафа и кладя его рядом.

— Я думал, у нас была договоренность, — сказал он, выхватывая сигарету из моего рта и бросая ее в воду с шипением.

— Не то чтобы я могла умереть, — пробормотала я. — Какая разница?

Он замер, рука уже была в воде, когда он вытащил пробку. Его глаза снова стали расчетливыми и холодными.

— Почему ты полностью одетая и пьяная в ванне?

Дело было не в том, что алкоголь или сигареты давали какой-то долгосрочный эффект. Их хватало лишь на то, чтобы на несколько коротких часов приглушить шум, прежде чем моё тело избавится от них. Поистине трагично, если честно. Какой смысл жить вечно, если ничто на тебя не действует? Я бы провела последнее столетие пьяной в печали от потери своей семьи, если бы не эта маленькая мучительная деталь проклятия.

— Астория. — Он присел на корточки рядом с ванной, опершись руками о край, пальцы рисовали ленивые линии в воде прямо перед моей грудью.

Я смотрела, как узоры кружатся и распадаются. Его кожа слабо мерцала под пузырьками, бледная и почти светящаяся. Я не замечала этого раньше, наверное, потому что он всегда был одет. Слабые отметины, того же типа, что и на груди, поднимались по рукам, и я представила их как шрамы, вырезанные самой судьбой. Его собственное возмездие.

— Что это? — спросила я, потянувшись.

Он проследил за моим взглядом.

— Цена моего долга.

Мои пальцы коснулись одного из самых длинных, идущего от локтя и исчезающего под рукавом.

— Мне от них грустно, — задумчиво сказала я, не совсем понимая почему. Может, из-за выпивки. Может, из-за того, что он не вздрагивал, когда я касалась их. Или, может, из-за того, что их было так много. Мои собственные шрамы были не такими заметными, но это не значило, что их не было.

Он не ответил — просто позволил мне рисовать линии на его руке. Тишина растянулась между нами, мягкая, как шелк.

Когда он посмотрел на меня — по-настоящему посмотрел — в его взгляде было знание каждой кости, которую я когда-либо хоронила. Это было разоблачающе. Разрушительно.

— Почему ты принимаешь ванну пьяная, — снова спросил он, — и к тому же в платье и колготках?

— Их нужно было постирать, — сказала я с усмешкой, уклоняясь от настоящего ответа.

— Феодора расстроила тебя?

— Это важно? — пробормотала я.

— Да.

Это заставило меня поднять глаза.

— Нет, — честно ответила я. — Она была добра. Гораздо меньше обреченности и мрачности, чем я ожидала от Судьбы. — Я сглотнула, глядя на рябь на воде, тянущуюся ко мне от того места, где его рука нарушала ее покой. — Я только что поняла, что ты был прав.

Он смотрел на меня с суровым выражением.

— Насчет меня, — добавила я, убирая мокрую выбившуюся прядь за ухо. — Моего невыносимого существования. — Я попыталась передразнить его тон, когда он впервые назвал меня так — отстраненный и бесстрастный, но это вышло неуверенно.

Что-то мелькнуло в его выражении лица. Не гордость. Не торжество. Скорбь.

Выдохнув, я встала в ванне и отжала подол промокшего платья. Вода мягко пролилась на фарфор. Грим без колебаний потянулся ко мне, взял за руку и помог вылезти. Затем, закутав меня в толстое полотенце, он прижал меня к своей груди.

— Мне никогда не следовало этого говорить, — пробормотал он в мои волосы.

— Ты всегда был честен со мной, — ответила я. — Раньше я думала, что я герой. Но начинаю думать… может, я всегда была злодеем.