Глава семнадцатая

Мрамор под моими похоронными туфлями блестел так, словно его отполировали специально, чтобы насмехаться надо мной. Я чувствовала себя совершенно не на своем месте, стоя рядом с Гримом на крыльце особняка, который буквально кричал о наследственном богатстве, затаившемся глубоко в тишине Хэмптона.

Калейдоскоп красок выплескивался сквозь окна от пола до потолка, разливаясь по снежинкам, которые только начали падать. Изнутри глухо доносилась музыка, низкая и ритмичная. Сердцебиение, пульсирующее сквозь стены.

Я колебалась. Возможно, это была ужасная идея.

Грим выглядел взволнованным, когда снова забарабанил в дверь. Из его горла вырвался низкий рык, наполненный едва сдерживаемой угрозой. Я была готова рассмеяться.

— Феодора! — крикнул он, бросив на меня резкий взгляд, прежде чем схватить дверной молоток в форме тигра и снова ударить. — Фео, открывай!

Мы несколько часов ехали в машине, остановившись только два раза — перекусить и сходить в туалет. И после того туалета я пожалела, что вообще его увидела. Грим почти не разговаривал, в лучшем случае что-то невнятно мычал, и вёл слишком быстро, чтобы это можно было назвать комфортной поездкой.

Мой желудок заурчал, громко и театрально, напоминая, что я сделала правильный выбор, не оставив в машине большую порцию картошки фри. Я отправила в рот одну картофельную палочку, пока Грим кипел от ярости рядом со мной. Круглая подъездная аллея была забита машинами, которые я видела только в журналах: элегантные неоновые спортивные автомобили и затонированные внедорожники.

Океан ревел сразу за поместьем, соленый бриз с нотками цитруса вился в зимнем воздухе. Мы добрались до Хэмптона за рекордное время — пять часов, благодаря устрашающе эффективному вождению Грима. Он почти не говорил, отвечая на большинство моих вопросов односложными мычанием.

— Если это такая плохая идея, — сказала я, облизывая соль с большого пальца, — почему бы нам просто не уехать?

Он проследил за движением с практически лазерной фокусировкой, затем сверкнул глазами.

— Нет.

Внезапно дверь распахнулась, являя пожилую женщину в ярком цветастом кафтане, ее руки описывали широкие круги. Огромная улыбка растянулась на ее лице.

— Смерть, детка!

Ее голос в сочетании со стробоскопами света за ней кричал об эксцентричности. Я сразу же полюбила ее, хотя бы потому, что ей удалось расстроить Грима.

Он нахмурился, не разделяя ее веселья, косясь на дикую вечеринку внутри, где извивались тела в блестках и перьях, танцуя без ритма и правил.

Я рассмеялась. Это был хаос. Это было идеально.

— Не поощряй ее, — рыкнул на меня Смерть.

Я подняла руки, сама невинность.

— Я в этом не участвую.

Как раз в этот момент женщина, увешанная пайетками, с размазанной красной помадой на губах приблизилась и чувственно и уверенно провела пальцами по груди Смерти. Моя челюсть непроизвольно напряглась, пока Смерть не нахмурился и не смахнул ее руку, скривив верхнюю губу в отвращении.

Я усмехнулась.

— Ты привез мне подарок! — Феодора хлопнула в ладоши, вызвав какофонию звенящих браслетов. Затем она так сжала меня в объятиях, что мне показалось — вот-вот и мои ребра треснут. — Я так много слышала о тебе, дорогая.

Мои руки неловко зависли в воздухе, не желая испортить маслом от картошки ее великолепный кафтан.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, ее странные, переливчатые глаза встретились с моими. За ее зрачками что-то двигалось — цвета кружились, как масло на воде.

— Аххх… понимаю, — сказала она, голос понизился до чего-то более мягкого. Эфирного. Затем ее улыбка исчезла, и выражение лица изменилось. — Пойдем, — сказала она, уже отворачиваясь. — Куда-нибудь, где потише.

Я не могла отвести от неё взгляда, молча следуя за ней по особняку, проходя мимо тел и гостей. Роскошные ткани и усыпанный драгоценностями смех расплывались по краям моего восприятия. Грим двигался у меня за спиной, его тело было почти что прижато к моему.

Феодора провела нас в библиотеку, направляясь к дивану в леопардовый принт в центре комнаты. Взмахом запястья двойные двери захлопнулись за нами.

Меня не должно было это удивлять. После более чем столетия, пропитанного магией — даже будучи проклятой, как я, — такие вещи все еще впечатляли меня. Вызывали трепет. Или изумление.

Наблюдать за ее проявлением в мире никогда не надоедало.

Библиотека была потрясающей. Высокие книжные полки выставляли напоказ цвета книг, образуя в комнате радугу. Свет застыл на корешках древних текстов, заставляя их сиять. Мебель всевозможных стилей была расставлена по углам комнаты поверх многослойных узорчатых ковров. Стопки книг усеивали журнальные столики и большой стол в глубине комнаты, где полки расступались, обрамляя массивное окно.

Снаружи было темно. Стекло отражало мой силуэт в темноте, но за ним, за окном, размывались мягкие движения: кружился снег, колыхалась высокая трава. Еще дальше спал океан, и я не могла представить более идеального места, чтобы свернуться калачиком с книгой.

Феодора внимательно наблюдала за мной. Ее черная кожа сияла в теплом свете, руки были сложены под подбородком. Ее красота была неземной; добрые глаза, острые скулы, задумчивая грация.

Грим прислонился к одной из полок, скрестив руки, выражение лица высечено из камня. Он выглядел нелепо среди буйства красок, одетый в черное с ног до головы, словно только что с похорон…

Что, справедливости ради, так и было.

— Что, — рявкнул он, сверля взглядом то меня, то женщину на диване.

Феодора рассмеялась.

— Ничего, — сказала я, пожимая плечами, и опустилась в потертое кожаное кресло.

Феодора переключила внимание на меня, выражение лица безмятежное и до безумия нечитаемое. Прямо как у Смерти.

— Мне многое нужно тебе сказать, но ты пришла сюда за чем-то. Говори, дорогая.

Я неопределенно махнула в сторону Грима.

— Я вообще не знаю, почему мы здесь. Спроси у него.

Он шагнул ближе и присел на подлокотник моего кресла, его плечо коснулось моего, когда он наклонился прошептать:

— Ты спросила меня об Ишани. У нее есть ответы.

Ах.

— Судьба, познакомься с проклятием. Астория, познакомься с Судьбой, — сказал он, обвивая рукой спинку кресла позади меня.

— Судьба? — спросила я, сузив глаза. Судьба как понятие космического масштаба? Кукловод моего все более безумного существования?

— Приятно познакомиться, Астория, — сказала Феодора, игнорируя мой тон. — Проклятой ты можешь быть, но проклятием ты не являешься. — Она метнула на Грима взгляд, говоривший, что она устала от его угрюмой чуши. — Иди, сядь рядом со мной. Обещаю, я буду гораздо лучшей компанией, чем Смерть.

Вопреки себе, я двинулась.

Сидя рядом с ней, я представила, что шагаю в солнечный свет после стольких лет серости. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами смеха, светилось той красотой, которую может даровать только время. Мои конечности расслабились. В груди стало легче…

Я не осознавала, насколько была напряжена, пока внезапно не перестала быть такой.

Она взяла мои руки, теплые и нежные.

— Я не думала, что мы встретимся в ближайшее столетие, — призналась она.

Столетие? Слово отправило мой разум в штопор. Еще сто лет такой жизни? У меня внутри всё перевернулось от одной мысли.

— Ты действительно Судьба? — спросила я. — Как те старухи из мифологии? Обрезающие нити судьбы? — Грим никогда не упоминал ее. Но, с другой стороны, мы с Гримом обычно были не в лучших отношениях.

Судьба рассмеялась, звук был ярким и беззаботным, ее украшения гремели, как ветряные колокольчики моей матери в бурю.

— Да, да. Та самая. Хотя, нельзя сказать, что мне нравится, какой меня изображали все эти годы.

— Ты определенно не та, кого я ожидала увидеть. — Я смотрела на нее с неприкрытым подозрением.

— Никто никогда не соответствует ожиданиям, — ответила она с блеском в глазах. Она встала и решительно направилась к столу. — Но мы здесь не для знакомства.

Она начала рыться в стопках книг, стоящих шаткой пирамидой, вытащила из кармана красные очки для чтения в драгоценных камнях, словно фокусник, достающий кролика. Когда поиски на столе ничего не дали, она перешла к высокой раздвижной лестнице и начала взбираться.

Я инстинктивно вскочила, желая подстраховать ее (поймать, если понадобится), но Грим просто покачал головой, спокойно жестом предлагая мне сесть обратно. Она с легкостью взбиралась выше, хватая толстые книги и швыряя их вниз, не заботясь о бесценной мебели внизу. Каждая книга падала на ковер с глухим, драматичным стуком, выбивая маленькие призраки пыли.

— Нашла! — объявила она, запыхавшись, раскрывая тяжелый оранжевый фолиант и пролистывая последние страницы. — Смерть, будь добр, передай её Астории, пока я спускаюсь.

Она даже не оглянулась. Просто запустила книгу в воздух.

Грим поймал ее одной рукой, словно она ничего не весила, и положил мне на колени.

— Астория, — позвала Феодора, спускаясь, — я должна предупредить тебя — люди склонны задавать вопросы, на которые не хотят знать ответы. Прежде чем ты откроешь эту книгу, я должна знать, что ты готова. Впутываться в чужую судьбу… редко бывает мудро.

Я провела рукой по потрескавшейся кожаной обложке.

— Думаю, для меня уже слишком поздно.

Она замерла внизу лестницы, что-то нечитаемое промелькнуло на ее лице. Она улыбнулась.

— Тогда страница 705.

Я сжала края книги, колеблясь. Может, мне стоило внять ее предупреждению и повернуть назад. Знать что-то нутром — это одно, но видеть это напечатанным золотыми чернилами? В книге Судьбы?

Это казалось бесповоротным.

Однако мое любопытство всегда брало верх. Поэтому вместо того, чтобы вернуть книгу и притвориться, что не хочу знать, я посмотрела на единственное существо, которое никогда не утаивало от меня правду.

Я спросила его однажды, умрет ли она, и он сказал мне много-много лет назад, когда я впервые обменяла жизнь.

«Равновесие приходит за всеми нами. Ты не можешь отложить неизбежное… прими это».

Я не поверила ему тогда. Не по-настоящему. Но когда Беатрис умерла годы спустя, я поняла. Смерть может быть несправедливым, но он никогда не лжет.

Я осторожно перелистывала последние страницы, избегая имен, которые мелькали мимо. Мое сердце билось громче с каждым поворотом, метроном, отсчитывающий время до правды.

Страница 705.

С безмолвным и отчаянным желанием я открыла ее.

Вот оно. Имя Ишани, написанное сверху блестящими золотыми чернилами. Нити расползались наружу, как запутанная паутина, красивая и жестокая. Каждая нить вела к одному и тому же концу.

Семь лет. Вот что я купила жизнью Реджины.

Семь лет жизни для Ишани. Семь жалких, одолженных лет.

Если бы я могла, я бы отдала ей все свои. Каждую усыпанную звездами ночь, каждый восход луны, каждый пылающий закат. Я бы обменяла свою бесконечную молодость только на то, чтобы она увидела один день после семнадцати.

— Я хочу увидеть свою. — Я захлопнула книгу, швырнув ее на ближайшую стопку.

Грим поморщился, словно я только что запустила бесценный артефакт в костер. Его лицо искривилось, нос сморщился.

— Свою судьбу, — уточнила я, словно это было не очевидно.

Феодора с тревогой взглянула в окно, обхватив себя руками, ее тело покачивалось в ритме, который слышала только она. Затем она мягко сказала:

— Нет.

Только это. «Нет».

— Нет? — заикаясь, переспросила я, мой рот открылся.

Она бесцельно покачивалась, ее манеры напоминали мне, что мой трепет, возможно, напрасно уходит на очередную уловку Смерти.

— Нет, — повторила она, ее движения замерли, чтобы встретиться со мной взглядом.

Тот проблеск движения за ее радужкой, который был раньше, теперь, казалось, поглотил их целиком, оставив только ямы из смолы, которые будто разрывали мою нежную плоть одним лишь взглядом. Это испугало меня, и внезапный гнев отступил, оставив лишь острое осознание того, что я нахожусь в присутствии чего-то — кого-то — что не поддается пониманию. Я была вечным существом, но по сравнению с ее величием мое бесконечное существование было лишь вздохом во тьме.

— Мне жаль, Астория. Я не могу. Нельзя вторгаться в нити написанного. Я не желаю тебе зла. — Ее взгляд снова смягчился, ее танец прекратился. Ее глаза, когда-то такие добрые, теперь сияли печалью, которая, казалось, превосходила простое смертное понимание. Ее внимание скользнуло к Гриму, безмолвному, как всегда, и воздух сгустился от напряжения, настолько ощутимого, что его можно было резать ножом.

Она не могла показать мне мое будущее, но что насчет моего прошлого? «Что, если» преследовали меня почти так же, как Смерть. Можно ли было всё это предотвратить? Была ли жизнь, где я могла сохранить жизнь своей дочери? Где моему мужу не пришлось бы платить такую цену?

— А насчет моего прошлого? Ты могла бы показать мне его?

Феодора покачала головой, ее подбородок опустился, и на ее лице появилось выражение жалости.

Я ненавидела жалость.

— Понимаю… — слова слетели с моих губ, но я не была уверена, были ли они для нее, для меня или просто для пустой комнаты, которая, казалось, поглощала их.

Я не могла решить, отказали ли они мне просто потому, что могли, или здесь было что-то большее — что-то, что зависело от их ответов. В любом случае, я была ничем для Судьбы и Смерти. Едва ли пятнышком в великом гобелене. В основном досадной помехой.

Стук в дверь прервал удушающую тишину. Голова просунулась внутрь, впуская в комнату неистовые звуки вечеринки.

— Кажется, я пропускаю настоящую вечеринку, — раздался голос, и мужчина с поразительными серебряными глазами шагнул в комнату, его взгляд впился в меня, пригвождая к месту. — Смерть, ты мерзавец! Ты скрывал ее от меня, — поддразнил он со странным акцентом, его ухмылка была слишком озорной. — Я Дэй [примс англ. яз. — День]. Приятно познакомиться, Сказочница.

Я взглянула на Грима, который издал раздраженный стон, закатив глаза.

Дэй проследил за моим взглядом, его ухмылка расширилась.

— Не обращай на него внимания. Он просто завидует, что мы вот-вот станем лучшими друзьями.

— Отстань, Дэй, — пробормотал Грим, но Дэй уже переключил всё свое внимание на меня.

Он уверенно взял мою руку и легко поцеловал тыльную сторону ладони. Я колебалась, изучая его, пытаясь понять, откуда это чувство узнаваемости, которое, казалось, витало в воздухе. В его присутствии было что-то успокаивающее. Тревожащее, но успокаивающее.

Его светлые волосы вились на затылке; его глаза сияли цветом грозовых туч, пронзительные и интенсивные. Но его кожа светилась почти неземным золотистым оттенком, резкий контраст с простой белой рубашкой, заправленной в поношенные джинсы. Босой, он выглядел так, словно был частью этого особняка столько же, сколько и сам особняк стоял.

— Эм, привет? — наконец смогла сказать я, все еще пытаясь осмыслить его.

Он ухмыльнулся, энергично кивая.

— Я Дэй. На самом деле Время. Но я решил называть себя Дэй. В смысле, ты дала Смерти имя, так что я подумал, я тоже заслуживаю. — Он едва перевел дыхание, прежде чем продолжить: — Я выбрал Дэй, потому что, ну, в сутках двадцать четыре часа дня, и я отвечаю за твои дни… — Его глаза расширились, драматическая пауза, когда он наклонился ближе. — Понимаешь? Дни…

В нем было что-то немедленно, невозможно привлекательное. Как Смерть был нечитаемым, так День был противоположностью. Открытый. Непринужденный. Словно правда о нем лежала прямо на поверхности, ожидая, чтобы ее заметили.

— Приятно познакомиться, Время-он-же-Дэй, — сказала я, протягивая руку с приподнятой бровью.

Дэй не пожал ее. Вместо этого он обхватил меня руками, поднял над землей и закружил по комнате кругами.

Грим, стоявший в стороне, потянулся, словно хотел остановить нас, пока голос Феодоры не прорезал воздух.

— Смерти нужно кое-что обсудить с тобой, Дэй. Почему бы вам двоим не найти место поукромнее? Я хотела бы поговорить с Асторией.

Грим поднялся с места, скользнув мимо меня почти бесшумно, его пальцы коснулись моих плеч в самом нежном прикосновении. В том, как он замер у двери, было что-то — всего на краткий миг, но у меня возникло чувство, что он не совсем готов уйти. Дэй заерзал рядом со мной, глаза метались между Гримом и Феодорой, чувствуя застывшую тишину в воздухе.

Феодора нарушила молчание, ее голос был резким.

— Ради всех звезд, с ней будет всё в порядке под моей опекой. А теперь забери этого щенка и уходи.

Со щелчком пальцев двери на вечеринку за ними распахнулись, хаос снова хлынул в комнату. Тела бродили в дымке, огни стробоскопов вспыхивали в такт неистовой музыке. Пьяные голоса подвывали песням, смех эхом разносился взрывами, резкий и беззаботный.

Дэй колебался последний момент, прежде чем последовать за Гримом наружу. Прежде чем за ними со щелчком закрылась дверь, Грим замер, обернувшись и посмотрев на меня взглядом, который значил больше, чем все его язвительные замечания и злые уколы. Его глаза были темными и серьезными…

«Будь хорошей, Темпест». Его голос заполнил мой разум, и слова задержались, эхом разнося обещание. «Я вернусь за тобой».

Мое сердце пропустило удар. Ладони стали влажными, и я смотрела, как он уходит, не желая двигаться, пока он не скрылся из виду.

Феодора повернулась ко мне, на ее губах играла хитрая улыбка.

— Итак, моя дорогая. Пришло время избавиться от проклятья.