Глава шестнадцатая

Когда я открыла глаза, то сразу же испытала отвращение к солнечному свету, льющемуся через огромное окно. Он был слишком ярким и жег глаза. На секунду всё вокруг показалось странным. Комната ощущалась чужой, тело было скованным, а разум затуманенным. Я не знала, где я и как сюда попала.

Затем меня осенило.

Воспоминания обрушились волной: Грим падает, на его коже какие-то неестественные отметины, невыносимая неподвижность его тела. Я вдохнула и рывком села прямо. Я все еще была в одежде, в которой приехала, каждый шов впивался в меня, напоминая о случившемся.

Но я не помнила, чтобы ложилась. Я не помнила, как заснула.

Я сбросила одеяла.

— Грим!

Его ровный голос донесся из дверного проема ванной.

— Отлично, ты проснулась.

Поправляя манжеты безупречной рубашки на пуговицах, он выглядел совершенно невредимым, словно не падал на пол прошлой ночью, пока я в страхе смотрела и ничего не могла сделать — только ждать.

Я медленно поднялась с кровати, движения были скованными.

— Ты упал, — сказала я, голос был слегка хриплым.

Он не ответил. Его челюсть дернулась. Всего лишь проблеск чего-то неуловимого в глазах, затем он вернулся к пуговицам рубашки, абсолютно невозмутимый. Словно мне не пришлось бы через секунду вызывать скорую и объяснять, что у воплощения Смерти какой-то приступ.

— Ты заснула в кресле, — наконец сказал он тихо. — Я укрыл тебя. Вот и всё.

— Это не всё. — Я уставилась на него.

— У нас сегодня много дел.

— Я видела отметины на твоем теле, Грим. С тобой что-то было не так.

— Я в порядке, Астория. — Его голос стал резче. Тяжелым. Обдуманным. Каждое слово было кирпичом в стене, возведенной между нами. Он скрылся в ванной и закрыл за собой дверь. Никаких объяснений. Никакой открытости. Просто тишина. — На буфете кофе и завтрак для тебя, — крикнул он через дверь, словно это было ответом на вопрос.

Но это было не так.

И я не собиралась продолжать разговор с запертой дверью.

Запах свежего кофе поманил меня, и, вопреки всему, мой желудок заурчал. Поднос с выпечкой, фруктами, колбаской и беконом ждал рядом с дымящимся кофейником, сливками и кружками. Я впилась зубами в миндальный круассан, проглотив его за три злых укуса и запив долгим глотком черного кофе.

Мне нужны были силы. Потому что, очевидно, это будет нелегко.

Грим появился снова минуту спустя, полностью одетый и выглядящий до безумия прекрасно в идеально сидящем костюме. Игнорируя меня, он налил себе кофе, взял голубику с маленькой тарелки и отправил ее в рот.

— В ванной найдешь всё, что тебе нужно, — наконец сказал он. — Там платье и туфли. Выезжаем через тридцать минут.

Моя рука замерла на полпути ко второму круассану.

— Куда мы едем?

— Знаешь, — сказал он, взглянув на меня со скучающей угрозой, — я бы лучше снова поцеловал тебя, чем позволил этому вопросу опять повиснуть между нами. По крайней мере, ты бы замолчала.

— Давай, — сказала я тихо и горько. — Бери, что хочешь. Как всегда.

Его выражение дрогнуло — всего на секунду. Проблеск чего-то незащищенного промелькнуло в его глазах, трещина во тьме.

— Мы едем на похороны, — сказал он, слова падали мягко, словно они не должны были ранить.

Затем, так же быстро, как появилась, мягкость исчезла.

— У тебя двадцать шесть минут.

Я отложила надкусанный круассан, аппетит исчез.

— Теперь всегда будет так? — спросила я холодным голосом. — Ты бросаешь мне приказы и ждешь послушания. У меня нет выбора?

Он отвернулся, его взгляд скользнул к окну.

— Ты заключила сделку, Звезда. Хочешь моей помощи? Вот я и помогаю.

— Но помог ли ты? — резко сказала я. — Я все еще призрак. Имя, которое не задерживается ни в чьих устах. Лицо, движущееся сквозь время без следов жизни. — Я не стала ждать ответа. Я прошла мимо него и направилась в ванную. Дверь закрылась за мной без моего прикосновения. Магия. Конечно.

Затем щелчок замка.

— Закрытая дверь не защитит тебя от меня, — крикнула я, стягивая пропитанную потом рубашку.

Его низкий голос проник сквозь дверь.

— Нет. Она защищает тебя от меня.

Я замерла, рука сжалась на ткани.

— Эти похороны положат конец моему проклятию, Грим? — Мой голос дрогнул, разочарование переполняло меня. — Они мои?

Он не ответил, но я слышала его дыхание за дверью, его молчание было таким же ответом, как и всё остальное.

И почему-то это делало всё только хуже.

Поездка была недолгой, но мир за окном казался застывшим во времени, приглушенным и призрачным под тяжелым саваном снега. Иней цеплялся за деревья, как кружево, сплетенное из костей, и небо нависало низко, удушающе-серое, поглощающее горизонт.

На вершине далекого холма из дымки проступила церковь, древняя и полузабытая. Краска облупилась, и когда-то белый фасад пожелтел от памяти и непогоды. Кривой шпиль пронзал облака. На его вершине потускневшая медная фигура ловила свет короткими вспышками, полу-святой, полу-страж.

Грим замедлил ход, встроившись в медленную процессию машин за похоронным кортежем. Двери часовни распахнулись, когда скорбящие поднимались по склону в тихом паломничестве. Их фигуры, одетые в черное, резко выделялись на фоне снега.

Напряжение ползло по моему позвоночнику, пока Грим парковал машину на узкой полоске утрамбованного снегом гравия. Мы присоединились к потоку скорбящих на расстоянии, держась позади, так как не совсем принадлежали этому месту. Просто два призрака на краю чего-то священного.

Молчание Грима было громче легкого ветра, когда мы поднимались по тропе ко входу в церковь. Вес, который мы оба несли, последовал за нами внутрь. Внутри воздух был густым от ладана и старого дерева. Рука Грима коснулась моей поясницы, тихое давление, подталкивающее меня вперед. Я позволила ему провести меня к концу обветшалой скамьи, где мы сели, все еще чужаки, забившись в угол скорби, не предназначенный для нас.

Некоторые тихо плакали, их печаль вплеталась в приглушенную тишину. Другие шептались, прикрываясь перчатками, их голоса были пропитаны благоговением или домыслами. Сам воздух, казалось, затаил дыхание. Скорбь висела густая, не громкая и не показная, а уходящая прямиком в нутро. Она просачивалась в стены, в дерево под нашими ногами, в меня. Тишина, настолько пропитанная трауром, что от нее кожа покрывалась мурашками, словно она знала что-то, чего не знала я.

Фотография молодой женщины стояла на мольберте. Бледно-розовые розы вились вокруг рамки, переплетенные с гипсофилой.

— Кто это? — спросила я, мой взгляд был прикован к ее безмятежному лицу.

— Ты не помнишь? — Голос Грима был мягким, но в его тоне было что-то, что побуждало меня встретить его взгляд.

Я изучала фото, ища хоть проблеск узнавания, но ничего не приходило на ум. Давление в груди усилилось.

Я не узнавала ни умершую женщину, ни ее имя, написанное внизу.

— Финикс… — Голос Грима скользнул по воздуху, низкий и вкрадчивый, и слово ударило меня под дых. В одно мгновение мой разум перенесся на десятилетие назад — слишком много лет, похороненных под дождем и расстоянием, и всем, что помогало избежать этого самого момента.

Ее лицо, молодое и испуганное, заполнило мою память. Кровь ее отца растеклась по полу продуктового магазина, впитываясь в плитку, пока я стояла, застыв в соседнем проходе. Я спасла пожилую женщину, а он умер вместо нее.

— Какого черта ты привез меня сюда? — прошипела я, голос был резким и злым, но он не соответствовал скручивающейся панике в моем животе. Я встала, чтобы уйти, но прежде, чем я успела куда-либо двинуться, сильные руки Грима вернули меня на место.

— Ты должна понять. — Его слова были краткими и выверенными.

Мне было всё равно.

— Я согласилась отдать тебе свою душу. Я согласилась разорвать проклятие. — Я вырвала руку из его хватки, холодная сталь вспыхнула в моих венах.

— Астория… — В его голосе мелькнула сырая, едва сдерживаемая эмоция, и на миг привычная жесткая маска дала трещину. Но ему не нужно было удерживать меня здесь физически. Я приросла к скамье, тяжесть этого места давила на меня сильнее, чем любые требования Грима.

Церковь нависала над нами, ее старые деревянные балки скрипели под тяжестью истории. Солнечный свет едва проникал сквозь высокие арочные окна, серый свет отбрасывал приглушенную бледность на комнату. В воздухе стоял запах ладана и пыли. Он был тяжёлым и затхлым, будто стены этого здания годами впитывали чужое горе. Даже дышать было трудно.

Мужчина впереди нервно перебирал свои записи, его голос был напряженным, дрожащим, когда он говорил о жизни Мэдисон.

— Мэдисон была трудным ребенком, — сказал он, затем тяжело вздохнул. — Ее мать оставила их, когда она была маленькой. Ее отец… Джейсон делал всё, что мог. Играл роли обоих родителей. Он умер в отпуске, когда она была совсем ребенком.

Ее кузен (мужчина, который говорил) не знал Мэдисон. Не по-настоящему. Он говорил расплывчато, обходя стороной те части ее жизни, которые были потеряны для всех. От этого у меня зудела кожа — от того, как они скользили по годам, которые она провела одна после смерти отца — одна, пытаясь понять, где ее место в мире, который уже пережевал ее.

И вина в воздухе… Она была густой. Тяжелой. Давила и на мою грудь, так же, как давила на ее.

Ее дедушка медленно двинулся вперед, его хилые ноги дрожали под ним. Его лицо, покрытое слезами, было бледным, глаза потеряны в тумане скорби. Вся комната сейчас смотрела на него, затаив дыхание, пока он пытался говорить.

— У нее никогда… не было шанса, — прохрипел он, голос срывался под тяжестью лет, которые он провел, оплакивая свою внучку. Звук его сломленных слов эхом разнесся по огромной комнате, отражаясь от высоких стен. Его жена вышла вперед, положив руку ему на плечо, шепча что-то на ухо, прежде чем взять микрофон.

— Трагедия — единственное слово, которое приходит на ум, когда я вспоминаю Мэди, — сказала она, голос был ровным, но насыщенный эмоциями. — Она была красива. Ее искусство… оно говорило о ее добром и нежном сердце. Карты, которые нам сдают, не всегда честны. Но я думаю, оглядываясь назад, она хотела бы, чтобы мы знали: важно то, что мы с ними делаем. Единственное, чего мы не можем избежать в этой жизни — это смерти. И я могу только надеяться, что где бы она ни была, она сейчас в покое. Наша красивая девочка.

Наступившая тишина повисла между нами тяжёлым грузом. Я сглотнула, но ком в горле так и не исчез. Грим не двигался, даже не моргал. Его взгляд был отстраненным, устремлен куда-то за мое плечо. Его лицо оставалось непроницаемым, пока он молча принимал чужую боль, будто в каком-то извращённом смысле она вовсе его не задевала. В конце концов, именно он помог ей уйти, но винить его за это я не могла.

Вина была моей, и она душила меня.

Холодный воздух, тихий шепот людей, пересказывающих истории из ее юности — это было слишком. Запах мокрого снега и смерти заползал снаружи, и всё, что я чувствовала — это острое жжение сожаления, раздирающего мою грудь. Я была заперта не только в этом здании. Я была заперта в собственной коже, неся вину, от которой никогда не смогу убежать.

Когда мы вернулись к машине, мысли о жизни, которую могла бы прожить эта девушка, липли ко мне, как липкая паутина.

— Знаешь, она умерла двумя днями позже, — нарушил тишину Грим, его хватка на руле усилилась.

— Кто? — Мой голос был пустым.

— Пожилая женщина, которую ты спасла. В продуктовом магазине. Она умерла двумя днями позже. Разделила ту же судьбу, которая была ей уготована в магазине.

Одинокая слеза проложила дорожку по моей щеке, но вместо того, чтобы стереть ее след, я смаковала боль, которую она причиняла. «Проклятая» было недостаточно сильным словом, чтобы описать меня или то, что я сделала.

Может, я не могла винить проклятие. Может, это было просто…

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы ранить… — Грим был мягок, но иногда даже доброта, когда ты уже истекаешь кровью, может ранить сильнее всего.

— Тогда зачем? — Моя броня упала, мой меч опущен. Борьба ушла из меня, оставив только правду. — Потому что теперь я вижу. Я знаю, — сказала я, мой голос был тонким и дрожащим. — Я понимаю, почему ты ненавидишь меня.

Я отстегнула ремень безопасности, отчаянно желая избавиться от тяжести его молчания. У багажника я дрожащими руками раскрыла свою сумку, уже зная, что ищу. Прошли годы с тех пор, как я позволяла себе закурить — с тех пор, как бросила, когда это вышло из моды — но привычка никогда по-настоящему не уходила. Я всегда хранила пачку на всякий случай. Запасной план для таких моментов.

Зажигалка щелкнула, вспыхнув в моей нетвердой руке. Я поднесла сигарету к губам, колеблясь. Дым обвился вокруг меня наподобие брони. Это было облегчением.

Дверь машины хлопнула, и я вздрогнула, когда Грим обогнул машину с яростью в глазах, его энергия потрескивала в воздухе, отражая его вечно меняющуюся статику. Сделав долгую затяжку, я медленно выдохнула дым, наблюдая, как он вьется в холодном воздухе.

— Нет. — Его пальцы вырвали сигарету из моих губ, бросили на землю и затоптали. — Ты заработаешь себе рак.

— Ха, — фыркнула я, горький смех вырвался прежде, чем я смогла его остановить. — Я не могу умереть, Грим. Я почти не болею. Может, я умру быстрее. По крайней мере, тогда ты получишь, что хочешь.

Он коротко и резко усмехнулся, начиная рыться в моих сумках.

— Это противоположно тому, чего я хочу. — Он вытащил пачку и зажигалку, сжимая их между пальцами, пока они не рассыпались в пыль — прямо как телефон Бретта.

— Какого черта это было? — сказала я, злая и сбитая с толку.

— Ты бросила курить двадцать семь лет, пять месяцев и три дня назад. Ты действительно хочешь начать снова?

— Кажется уместным, не правда ли? Кроме того, что это? Интервенция? Потому что если так, я хотела бы подать жалобу на твои сталкерские наклонности.

— Садись в машину, Астория. — Его голос упал, приказ прорезал воздух.

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам, моя кожа покраснела от смеси ярости и смущения. Ветер усилился вокруг нас, холодный и резкий, острые порывы врезались в меня. Я прожила свою жизнь, осторожно существуя, избегая приближаться к чему-либо, что могло бы ранить при исчезновении. До Ишани. И Пайпер. И даже Санджая.

Это была моя вина. Мой промах в суждениях, когда Пайпер умоляла меня стать их няней, ее руки обхватывали чашку кофе, глаза полны надежды.

Мне нечего было терять. По правде, мне давно уже нечего было терять. Никто из них никогда не был по-настоящему моим. Но это… вся эта история со Смертью, этот хаос однажды меня погубит.

Часто фантазируя о своей смерти, я представляла момент, когда мой последний вздох растворится в воздухе над моим безжизненным телом. Будет ли он медленным, мучительным? Или быстрым и безболезненным? Будет ли Грим рядом?

И почему это так больно? Мое сердце снова разбилось при воспоминании о последнем сообщении Пайпер, прежде чем я бросила телефон в урну: Где ты? Мы волнуемся. Мы любим тебя…

— Она тоже умрет? — Вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела себя остановить. Усталость уже подступала.

— Все люди умирают. — Его ответ прозвучал холодно и отстранённо, но это всё равно не помешало моему сердцу болезненно сжаться.

— Она скоро умрет? — Я подняла подбородок.

Он колебался, и я поняла. Я поняла, чему он пытался научить меня все те годы назад, когда Бо вырвали из моих рук.

— Я могу показать тебе… — Грим замолчал, его глаза метнулись к небу, теперь тяжелому от густых облаков, крупные белые хлопья лениво кружились вниз. Он резко выдохнул, захлопнул багажник и открыл мою дверь. Жестом приглашая меня сесть, он пробормотал под нос: — Это такая чертовски плохая идея.

Так и должно быть, подумала я. Если это заставило Смерть ругаться.