Глава четырнадцатая

Грим

Мне не нужно было проникать в ее мысли, чтобы знать: она застряла в воспоминаниях о той роковой зимней ночи. В ночь, когда она дала мне мое имя. В ночь, когда я почти поцеловал ее.

Горький конец, о существовании которого я даже не подозревал.

Были знаки, много знаков. Признаки того, что я всё более странно и неловко привязываюсь к девушке с непокорными рыжими волосами и изумрудными глазами. Я был ей ничем не обязан. На самом деле, все было совсем наоборот — это она была должна мне всё. Прямо как ее проклятое имя, она была поистине искушающей.

Вот почему я отказался остаться.

Испытывая притяжение к ней, я появлялся на протяжении всей ее долгой жизни, как пятно, которое она никогда не могла до конца стереть. Одной ночи в саду было достаточно, чтобы понять, что ее проклятие, несомненно, было и моим тоже. Ее кожа сияла в моем цвете, сверкающее бальное платье облегало ее так, что я мог вдыхать ее аромат — ирис и асфодель, сожаление и печаль, переплетенные воедино.

Если бы я появился на том корабле…

Я отбросил эту мысль, возвращая внимание к женщине передо мной.

— Я помогу тебе выбраться из этой передряги. Помогу снять с тебя твое проклятие.

Она сузила глаза, серебряный огонь мерцал за ними.

— С чего ты взял, что я хочу избавиться от своего проклятия?

Слабая, опасная улыбка тронула уголок моих губ, когда я провел по ним языком, борясь с желанием провести пальцем по ее челюсти.

— Ты еще не устала, Темпест?

Это был вопрос, который я задавал раньше, и она всегда отказывалась на него отвечать.

Но она выглядела уставшей. Истощенной. Несомненно. Темные круги под глазами и острые скулы ясно это выдавали. Трагедия и страх способны довести человека до такого состояния.

— Всегда есть подвох, — произнесла она с болью, в ее голосе слышалась та тихая обреченность, которую я так долго представлял, но слышать это сейчас…

Это царапало края моей решимости, угрожая разрушить фасад, который я строил семьдесят девять лет. Каждый резкий ответ, каждое слово, пропитанное ядом, каждый вздох, исторгнутый печалью, исчезли бы, если бы я поддался чарующему созданию передо мной.

Было безумием думать, что всё, что я создавал, могло рухнуть от одного взгляда.

— В качестве платы ты отдашь мне свою душу, — ответил я с абсолютной уверенностью в голосе. Он не оставлял места ни для торга, ни для отчаянной мольбы. Я преследовал ее десятилетиями, и будь я проклят, если не получу ее душу.

Она не ахнула и даже не вздрогнула. Нет, ее ответ был резким и быстрым. Ее остроумие оставалось несломленным, даже сейчас. Астория протянула руку вперед, окончательно запечатывая свою судьбу — судьбу, которую нельзя было отменить.

— Хорошо, Грим. Ты победил.

И вот оно.

Слова, о которых я мечтал годами, те, что проносились в моих бесчисленных фантазиях. Они слетели с ее губ, успокаивая истерзанные и разорванные временем осколки меня.

— Одну проклятую душу, — выплюнула она, её глаза налились красным. — Просто вытащи меня отсюда.

Ее капитуляция повисла в спертом воздухе между нами. Сделка была заключена, но я чувствовал страх, пробегающий по ней, лижущий ее кости, заставляющий ее пальцы дергаться у края толстовки. Капелька пота появилась на ее лбу, выдавая то, что непокорность, которую она упрямо носила, была лишь маской.

Я сказал себе, что мне всё равно. Что это была та победа, которую я так долго жаждал. Что она тяжело мне досталась, но…

Почему на вкус она была как пепел во рту?

Причина крылась в том, как ее глаза потеряли свой серебристый блеск, потускнев до скучного, менее привлекательного зеленого. Это почти причиняло мне боль, но у меня была работа — та, где хор душ стонал на задворках моего сознания, разрывая его пустоты, пока от меня не оставалось ничего, кроме долга.

Я взял ее за руку, сжав ее запястье пальцами, когда мы пожали руки в знак сделки. Одна душа за одно разрушенное проклятие. Проклятие, к разрушению которого я годами ее вёл. Пришло время снова всё исправить. Я был так же измотан, как и она, и теперь ничто не помешает мне наконец обрести покой. Наша сделка тлела между нами, её остатки висели в пространстве, там, где соприкасалась наша кожа, а под её кожей пульсировала кровь — живая, но уже связанная этой смертельной сделкой.

— Закрой глаза, Астория. — Она сделала это без колебаний, и я позволил магии течь между нами, сплетая маскировку, которая понадобится ей в путешествии. Следы магии в этом мире имели пределы. Мог ли я одним щелчком пальцев перенести нас за дверь к новому месту назначения? Безусловно. Но в этом было куда меньше удовлетворения.

Изменить ее личность было несложно, и одним тонким изменением я состарил нас обоих. В сто сорок шесть лет Астория наконец выглядела как приличная пожилая дама, хотя на ней все еще были ее выцветшие джинсы с рваными коленями, фиолетовая толстовка и кеды. Это заставило меня тихо усмехнуться про себя. Она была очаровательна, сама того не осознавая.

— Давай, — сказал я, мой голос был легок от веселья. — Повернись и открой глаза.

Когда она открыла глаза, ее руки взметнулись ко рту, скрывая реакцию, которую я запомню навсегда. Момент, когда Астория Девлин Темпест наконец постарела. Её эмоции сменялись так быстро, что я едва успевал их уловить, а затем ее глаза встретились в зеркале с моими. В следующий миг они переместились на мою фигуру.

Теперь мы были примерно одного возраста, около семидесяти трех, хотя я мало изменился, будучи всё в тех же джинсах, кремовом свитере и темных кожаных ботинках, которые надел этим утром. Мои темные волосы теперь были серебристо-седыми, зачесаны за уши, а на лице виднелась легкая щетина. Она впитала всё это, все изменения нашей внешности, прежде чем я заметил слезу, скользящую по ее морщинистой щеке.

Астория все еще была красива. Завораживающая. Ее огненно-рыжие локоны смягчились до светящейся белизны, но ее щеки все еще розовели под моим взглядом. Ее лишили старения, которого она заслуживала, пока она наблюдала, как те, кого она любила, стареют и умирают, проживая тысячи жизней. Семьдесят лет были ничем по сравнению с ее истинным возрастом, но у нее никогда не было привилегии видеть, как ее кожа морщится, позволить времени догнать ее.

Теперь морщины проявились от того количества улыбок, которыми она делилась, и цвет ушел из ее волос, серебряными нитями олицетворяя мудрость. Мерцающие паутинки, обрамляющие ее нежное лицо.

Шок утих, когда она начала тереть морщины на щеках, слезы падали будто звезды. Я не мог остановить себя. Я протянул руки и мягко опустил их ей на плечи, безмолвно предлагая утешающее прикосновение.

Слова застряли в горле, ведь мне нечего было ей предложить. Не было ничего, что я мог бы сделать, чтобы облегчить тяжесть того, через что она прошла. Астория заслуживала увидеть, что время украло у нее. Я задался вопросом, почему не показал ей этого раньше. Если бы я показал ей это, начала бы она раньше искать лекарство от своей болезни?

Я не намеревался причинять ей вред или расстраивать ее, хотя я ощутил странное колющее чувство, когда потекли ее слезы. Но правда была в том, что это было неизбежно. Старение было привилегией, которой у Астории никогда не было, и я был полон решимости вернуть его ей.

Ради нее.

И что ужасно, ради себя.

— Это лучшее, что ты мог сделать?

Ее огонь, к которому я так привык, снова вспыхнул, мерцая в изумрудных глазах, и я не мог не улыбнуться.

— В такие ограниченные сроки… — Я поднял руки в притворном извинении.

— М-м-м.

Ее слезы исчезли так же быстро, как и появились, сменившись свирепым взглядом, который мог прожечь камень. Она изучала свое отражение в зеркале, и я чувствовал, как под ее кожей закипает раздражение.

— Морщины и мешки под глазами тебе идут, — съязвил я.

— Если бы у тебя было сердце, я бы вонзила в него нож.

Я склонил голову набок.

— Если бы у меня было сердце, я бы сам предложил тебе клинок. — Я провел рукой по волосам, движение было одновременно небрежным и обдуманным, привлекая ее внимание. Она бормотала проклятия под нос. Этот звук вызвал улыбку на моих губах.

Уголки моего рта приподнялись.

— Жена, идем?

Я проигнорировал ее протест и взял за руку, ведя обратно по проходу. Она замешкалась, когда мы проходили мимо Филлипса и Смита: они оба храпели, их головы склонились к груди, как будто карикатуры на некомпетентных полицейских.

— Это ты сделал?

— Я, — ответил я, потому что не было нужды лгать. Мы дошли до ее ряда. Бретт тоже был без сознания, телефон все еще был зажат в его безвольной руке. — Хочешь, я разбужу их? — спросил я, вынимая устройство из пальцев Бретта.

— Нет.

Я отпустил ее руку, чтобы достать ее сумки с верхней полки, а она потерла ладони о джинсы, словно пыталась стереть раздражение, нарастающее под кожей.

Он наслаждается этим. Заставляет меня чувствовать себя неловко. Вот почему он выбрал эту маскировку. Морщинистые руки. Хромота. Даже моя толстовка пахнет нафталином.

Возможно.

— К нашим местам, — сказал я вслух.

Мы медленно двинулись к первому классу — наши места пустовали, ожидая нас. Она пыталась не пялиться и не выглядеть впечатленной, но, как всегда, с треском провалилась.

— Осталось всего три часа, — сказал я, садясь рядом с ней.

— А потом что? — Она села у окна, её взгляд уже устремился к облакам, пока я убирал ее сумку.

Я разблокировал телефон Бретта и открыл статью, от которой она сбежала.

— Скоро они обнаружат, что Элизабет Родс не существует, — небрежно сказал я.

— И Астории Темпест тоже не существует, — огрызнулась она.

Я фыркнул и повернулся к ней с широко раскрытыми глазами. Ее стыд расцвел, горячий и хрупкий. Я чувствовал, как он ползет под ее кожей.

Он видит меня насквозь. Словно я стекло. Словно я слабая. Ненавижу это.

— Так лучше, — добавила она, на этот раз вслух. Пытаясь покрыть свой страх логикой, она подперла рукой подбородок, глядя на солнце, льющее золото на облака.

— Правда? — спросил я. — У Реджины могут быть другие мысли. Ее дети. Ее муж…

— Это был несчастный случай.

— Нет, Астория. — Я позволил ее имени повиснуть в пространстве между нами. — У несчастных случаев нет причины. У тебя же была и причина, и намерение. — Потянувшись к ее руке, я провел большим пальцем по тыльной стороне ее кисти. Она вздрогнула, не от страха, а от самого унижения быть тронутой так нежно. — Это было преднамеренно, — сказал я тихо. Не жестоко. Просто правдиво.

Она вырвала руку и нахмурилась.

— Ее там не должно было быть.

— И все же, — сказал я, откидываясь назад с усмешкой, — люди редко умирают по расписанию. Мне ли не знать.

Она замерла. Что, если кто-то узнает, кто я на самом деле?

— Как ты думаешь, что случится? — спросил я.

— Никто не узнает.

— Но если узнают…

— Не узнают, — отрезала она резче, чем хотела. Она прислонилась головой к окну, сверля взглядом облака, словно они были ей что-то должны.

Я позволил тишине затянуться, прежде чем сказать:

— Я слышал, ты встретилась с Немо.

Она напряглась, когда я раздавил телефон Бретта одной рукой. Он рассыпался в пыль, остатки взмыли вверх дымом.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, сверля взглядом мою руку. — Любишь драматизировать?

Я пожал плечами.

— Что ты думаешь о Немо?

Немо был… странным.

— Странный — это хорошо, — сказал я с усмешкой. — Противный маленький человечек, не так ли?

— Ты можешь не читать мои мысли? — рявкнула она.

Я не раз читал её мысли — особой тонкостью они не отличались. За последнее столетие я видел, как они осыпаются, словно листья, опадающие с приходом осени. Они были беспорядочными, хрупкими и открытыми.

— Вряд ли, — ответил я, облизнув большой палец, чтобы перевернуть страницу журнала, который только что создал.

— И почему нет?

Я медленно повернулся к ней.

— Потому что не хочу.

Она шлепнула по журналу, выбивая его из моей руки, но он исчез, прежде чем упасть на пол. Я позволил ей эту маленькую победу.

Мы некоторое время не разговаривали: она дулась, а я ждал. Ее бедро по-старчески дрожало из-за маскировки; она поерзала, проводя пальцами по подлокотнику. На металле была выгравирована цифра пять. Она водила по ней пальцем, как по талисману. Ее мать была суеверна, и я много раз видел, как Астория вздрагивает при виде черных кошек и странной погоды. Мне доставляло своеобразное удовольствие дразнить ее этим.

Ее мысли были окутаны усталостью, пропитаны тем видом изнеможения, который поселяется в костях. Ее мысли блуждали — к пропавшему отцу, проклятому роду, семейному наследию, густому и токсичному, как смола. К Джеймсу. Если бы я никогда не встретила его, у нас не было бы детей. Мне не пришлось бы убивать его. И, возможно, я никогда бы не встретила… его.

Меня.

Я почувствовал это прежде, чем она подумала: тот узел сожаления и тоски. Тот самый, который люди прячут под обидой.

Я бы не узнала величайшую потерю из всех… желать того, чего не могу иметь.

Она любила. Она пережила то, как любовь вырывали у нее с корнем. Снова и снова, и снова. А я — незваный, но постоянный — все еще был здесь.

В промежутке между ударами сердца, в прерывистом вздохе перед капитуляцией.

Они все в конце концов встречали меня, но она призвала меня, хотела того или нет. С кровью на руках и затаив дыхание, она предложила мне больше, чем имя.

Если он всегда наблюдает, всегда ждет, значит, это его вина. Несомненно, это его вина.

Это было не так, но я позволил ей верить в это. Это давало ей утешение и создавало пропасть между нами, которая была нужна мне, чтобы делать свою работу.

Я не произнес ни слова до конца полета, но мне и не нужно было. Она ощущала меня — не только прикосновение моего плеча при движении, но и то, как я проникал в её чувства, как тень, которую невозможно не заметить.

Я наблюдала, как моя мать и бабушка сражались с проклятием Темпест. Думаю, я лучше потеряю свое имя, чем буду вечно сражаться со Смертью.

Она не сказала этого вслух. Ей и не нужно было.

Знает ли Грим вообще происхождение проклятия? Или он просто импровизирует? И что насчет того, что он сказал — реально ли это? Немо ничего мне не дал. Просто имя. Просто дурацкую статью…

Ее мысли свободно вращались, каждая последующая ускользала все дальше от предыдущей.

А я слушал, тихий, неизменный.

Как всегда.