Глава тринадцатая

Астория

Декабрь 1945 года

Когда я прибыла в Лондон несколькими годами ранее, мир стоял на пороге войны. Следующие годы были долгими и жестокими. Мы все потеряли больше, чем когда-либо были готовы отдать. Теперь война закончилась, и в этом декабре в воздухе витала радость — заразительная и яркая.

Меня пригласил на зимний бал-маскарад один хороший друг, и, учитывая все обстоятельства, это было именно то, что мне нужно. Неделями я искала идеальное платье, стараясь почтить тему восемнадцатого века, выбранную хозяйкой. Балы, платья и голливудские фантазии начали проникать в каждый уголок жизни. Это было частью послевоенного подъема.

Я заручилась помощью швеи, которая помогла мне создать самое потрясающее черное бальное платье и маску. Несмотря на протесты, я настояла на черном.

После всего, что случилось в этом году, я не была готова вернуться обратно в нормальность, словно ничего не произошло и нечего было оплакивать.

Лео пал на поле боя, присоединившись к сестре, оставив Артура и меня последними из Дюпонов.

Я провела почти семь лет в Лондоне, и мой круг общения медленно, но уверенно начал снова сплетать нити прежней, довоенной жизни. Мои подруги выходили замуж, рожали детей. Ходили даже слухи, что Чарльз Хенли — старший брат моей ближайшей подруги — купил кольцо. Он был добрым, трудолюбивым морским офицером, удостоенным наград, и из него вышел бы хороший муж. Хороший отец. И, несмотря на все мои усилия держать его на расстоянии, он все равно любил меня.

Но я не могла пойти на это. Не тогда, когда он будет стареть. Не тогда, когда наши дети вырастут и оставят меня позади.

Вместо этого я утром планировала сесть на корабль, отправляющийся в Америку. Я воссоединюсь с сыном и как-нибудь придумаю, что делать дальше.

Воздух пульсировал энергией и предвкушением, когда я шагнула в бальный зал — огромный, спрятанный в английской глубинке, в усадьбе, которая могла соперничать даже с Чатсуорт-хаус [прим. — один из самых пышных «домов-сокровищниц» Англии, на протяжении столетий служивший главной резиденцией герцогов Девонширских из семейства Кавендишей].

Опустив свою отделанную ониксом маску на глаза, я выскользнула из машины, взволнованная возможностью провести свой последний вечер в Англии, оставаясь никем не узнанной. Приподняв тяжелые юбки платья, я скользнула взглядом по окружающей архитектуре, и мое дыхание перехватило, когда я направилась внутрь. Откуда-то из-за позолоченных дверей в воздухе плыли мягкие звуки струн, вплетая мелодии известных композиторов в ночь.

Хелен не пожалела сил. Все было великолепно.

Официанты скользили сквозь толпу с серебряными подносами, полными закусок, шампанского и темно-красного вина. В центре зала пары скользили по кругу, описывая плавные дуги, шлейфы женских платьев тянулись за ними, создавая образы из разлитой краски — нежно-розовой, изумрудной, сапфировой, золотой. Мужчины стояли в стороне, смеясь, с небольшими стаканами с чем-то темным и дорогим. Их разговор был легким, позы непринужденными.

Возвышающиеся цветочные композиции украшали каждый столик и альков, ароматные и пышные. Даже драпировку сменили, чтобы соответствовать теме Хелен: роскошной и потусторонней, отражающей сказку вне времени.

Мое черное платье было смелым выбором, но его силуэт отражал романтику ушедшей эпохи, и, когда я пересекла порог, по залу пробежал ропот. Оркестр замедлился, ноты рассекали пропитанный зимой воздух, нежные, как дыхание на стекле.

Я замерла, задержав дыхание, и позволяя моменту запечатлеться в моей памяти.

Затем я увидела его — высокого незнакомца, шагающего ко мне с протянутой рукой. Его темные волосы были зачесаны назад, и сверху лежали мягкими волнами. Я не могла разглядеть его лицо под маской из вороньих перьев, но сильная линия челюсти не оставляла сомнений, что он был красив. Поразителен.

Когда наши руки встретились, я почувствовала его теплую кожу и мозолистые пальцы. Искра вспыхнула там, где мы соприкоснулись, гудя, словно затронутая струна.

— Уверен, что никто из присутствующих не сможет назвать себя таким же счастливчиком, как я, — сказал он, его голос был глубоким и низким, — если ты подаришь мне этот танец.

Этот голос, он обвился вокруг меня с теплотой бархата, так мучительно знакомый, что я почти покачнулась. Что-то глубоко внутри меня шевельнулось, острое и сладкое. Нота, звучавшая слишком долго. Она звучала по-домашнему.

Трепет в груди стал напряженным. Заcтывшим

Я не могла его узнать, хотя была уверена, что мы знакомы. Но вместо того, чтобы зацикливаться на его личности, я вложила свою маленькую руку в его большую и позволила ему вести меня в центр танцпола.

Оркестр продолжил свою скорбную песнь, переходя в менуэт, каждая нота задерживалась, как память. Мои эмоции нахлынули, непрошенные, вытягивая меня из тумана последних нескольких лет — лет, окутанных тьмой войны, но каким-то образом освещающих части меня, которые я считала давно мертвыми. Я не была значительной фигурой в войне, но мёртвых видела чаще, чем хотела бы.

Его рука уверенно и надёжно легла мне на талию, ведя в танце, пока мы двигались по кругу — по тихой орбите нас двоих. Мы не говорили. Мы не нуждались в этом.

Наши взгляды встретились, интенсивные и неотрывные, но я не могла отвернуться, даже если бы попыталась. Я таяла в его силе, позволяя себе единственный момент капитуляции. Единственный момент, чтобы почувствовать что-то кроме жажды выживания.

Огонь пробежал по моим венам, воспламеняя каждый дюйм кожи. Я наклонилась ближе, щекой касаясь его плеча, и улыбнулась — по-настоящему улыбнулась. Не напоказ или из вежливости. Такая улыбка, которой я не чувствовала годами, рожденная из тихой магии объятий незнакомца и песни, которая умела причинить боль.

Тихая печаль опустилась между нами, когда прозвучали последние ноты, мягкие и неизбежные. Я привыкла к прощаниям. Я даже научилась их ожидать и находила странное облегчение в их неизбежности.

Но только не в этот раз.

Это казалось тяжелее. Боль чего-то незаконченного, невысказанного. И все же, оно уже закончилось. К моему большому сожалению, как и все остальное, что когда-либо пробуждало во мне что-то реальное.

Струнные задержали последнюю ноту, и он воспользовался моментом, шагнув вперед, его рот приблизился к моему уху. Его дыхание было теплым и пронизанным электричеством.

— Ты приняла решение?

Я нахмурила брови, дыхание перехватило.

— Куда дальше, Астория?

Я отодвинулась от него, почти споткнувшись.

— Тсс… — успокоил он, прижимая меня обратно к себе, пока пары двигались вокруг нас под вступительные аккорды следующей песни. — Твой секрет в безопасности со мной.

Ясность ударила стрелой в грудь.

Я посмотрела в его глаза, ища ответы, которые уже знала.

— Смерть? — спросила я, едва шевеля губами.

— Моя Темпест, — произнес он чуть громче шепота, опуская щеку на мою голову, пока мы покачивались, широкие полосы черной ткани вокруг нас сверкали красотой упавших на землю звезд.

— Что ты здесь делаешь? — пробормотала я, снова расслабляясь в его хватке.

— Я хотел проводить тебя. — Он потянулся к локону, который выбился из прически, обвивая рыжую прядь вокруг своего пальца с безумной нежностью. — Это так ужасно?

— Это… странно.

— Нет ничего странного в танце с завораживающей женщиной, одетой в мой цвет. — Он едва улыбнулся. — За исключением, пожалуй, того, что женщине почти сто лет…

Я посмотрела на него, легонько толкнув в плечо, прежде чем убрать локон за ухо.

— Давай прогуляемся, — мягко сказал он, уже таща меня к боковым дверям. Тем, что выходили в сад, где нас ждал лунный свет.

Факелы и свечи усеивали патио за дверями, отбрасывая теплый, золотистый свет на сады внизу. Только что начал идти снег, и мягкие хлопья ловили лунный свет, лениво кружась в воздухе.

Было тихо. Ни щебетания птиц на деревьях. Ни воя из леса вдалеке. Даже гравий затаил дыхание под нашими ногами. Тяжелые двери позади нас приглушали веселье бального зала, запечатывая его, словно сон. Здесь, снаружи, мир будто уснул. Неподвижный. Бездыханный.

— Здесь красиво. — Я подставила лицо ветру, позволяя свежему воздуху омывать меня.

— И ты, — ответил Смерть, шагнув рядом со мной. — То есть ты красива… — Он неловко прочистил горло, бросив на меня быстрый взгляд, прежде чем перевести глаза на край сада.

Если бы не холод, мои глаза, возможно, наполнились бы слезами. Уязвимость — это и есть истинное несчастье, когда тебя понимают. Особенно если это делает враг.

Мысль пришла мягко, незваная, но настойчивая.

Когда пришло письмо, я стояла в дверях, и мои пальцы дрожали над буквами, выведенными почерком Артура. Читая о том, что Лео умер — я почувствовала его. Слишком кстати подувший ветерок поднял прядь моих волос. Он нес слабый запах олеандра и соли. Горящего уда. Это был Смерть, проходящий мимо, чтобы сказать мне, что он рядом. Я не могла объяснить это тогда, потому что не знала, что думать. Но разве это не он появился, когда умерла Беатрис? Затем Лео? Был ли он все еще моим врагом?

— У тебя есть имя? — спросила я, поворачиваясь к нему.

Смерть наклонился вперед над балконом, его костяшки побелели, когда он сжал камень. Страдальческое выражение промелькнуло на его лице, прежде чем он тяжело выдохнул и повернулся ко мне с затравленным взглядом.

— Давай прогуляемся, хорошо?

Я взяла его под руку и позволила ему вести меня вниз по величественной лестнице в запутанные сады внизу. Только лунный свет и мерцающие факелы освещали наш путь.

Полуночная прогулка по саду в самую темную ночь в году с самим королем тьмы. Эта мысль заставила меня улыбнуться.

Смерть возвышался рядом со мной, положив другую руку поверх моей в жесте тихого обладания. Он был настоящим джентльменом, как я начинала понимать. Двигаясь в неторопливом темпе, он уверенно шагал и вел меня глубже в лабиринт из изгородей.

Если бы я не верила, что он сможет найти выход, я бы не последовала за ним. Но в глубине души оставалась искорка беспокойства, что он может исчезнуть в воздухе, оставив меня одну.

Он усмехнулся, низко и бархатисто, затем наклонился прошептать мне на ухо.

— Я не оставлю тебя одну в саду, Звезда. Даю слово.

Мои щеки вспыхнули розовым, когда жар расцвел под кожей.

С тяжелым вздохом он сжал мою руку крепче.

— У меня нет имени.

Я взглянула на него, мои брови сжались в тихой боли. Кем бы он ни был — как бы он ни появился — он заслуживал его. Если истории моей бабушки меня чему-то и научили, так это тому, что каждый заслуживает имя. Личность. Произнесенное или тайное, как мое.

— Грим… — предложила я, едва громче ветра.

Оно не было добрым. Или мягким. Оно было честным. Имя, которое можно произносить с благоговением. Принятием. Правдой, простой и неприкрашенной. И как только оно слетело с моих губ, смущение вцепилось мне в горло.

Кто я такая, чтобы называть Смерть? Кто я такая, чтобы называть его вообще?

Он остановился, заставив нас замереть на месте. Его руки легли мне на плечи, и я оказалась обездвижена его взглядом, ледяным и светящимся, невероятно интенсивным под изгибом его пернатой маски.

— Грим… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. Оно будто истощило его, сделав едва способным держаться. Его пальцы скользнули по моим рукам, снова поднимаясь вверх, и затем он улыбнулся. Эта улыбка прорезала его неподвижность, как солнечный луч сквозь грозовые тучи. Его щеки приподнялись, сдвигая край маски, и затем он крепко прижал меня к своей груди. Глубокий, неожиданный смех прогрохотал в нем, сворачиваясь во мне теплом. — Скажи еще раз, — пробормотал он, его дыхание шевелило пряди у моего виска.

Я улыбнулась ему.

— Грим…

Когда я откинулась назад, встречая его взгляд, я заметила что-то в его выражении — эмоцию, которую не узнавала. Что-то, чего, как мне казалось, он никогда прежде не испытывал.

Это очень походило на покой.

Его рука поднялась, неуверенная, пальцы коснулись края моей челюсти, и проблеск боли пересек его лицо. Затем исчез в мгновение ока. Большой палец провел по моей нижней губе, я закрыла глаза, замирая под его прикосновением.

— Астория Темпест… — выдохнул он. — Я никогда не знал проклятия столь грозного… и столь чарующего, как ты.

Мое дыхание перехватило, когда он наклонился, его губы едва коснулись моих. Тепло, зима и желание, замершие в захватывающем моменте…

Громкое улюлюканье разорвало тишину.

Грим замер, уголки его рта опустились вниз, тени мелькнули на его лице. С патио доносились пьяные голоса, грубый смех и стук ботинок по камню.

Он отстранился, челюсть сжалась, когда момент ускользнул сквозь пальцы. Его выражение лица снова затвердело до непроницаемого.

— Мне пора вернуть тебя, — сказал он, голос был отрывистым. Он протянул руку, не холодную, не теплую, просто… отстраненную.

Мы шли в тишине, его ладонь на моей пояснице, уверенная и безупречно сдержанная. Один шаг через арочный проход в изгороди — и мы оказались на противоположной стороне сада, перед величественной лестницей, усадьба возвышалась впереди, словно последний занавес.

— Тебе лучше зайти внутрь, — мягко сказал он, не встречаясь с моим взглядом. — Здесь слишком холодно.

— Грим, — выдохнула я, имя треснуло в горле. Я потянулась к нему, мои пальцы потянулись к пустому воздуху. Боль свернулась за ребрами, резкая и неожиданная.

Что-то произошло под снежинками и в тишине света свечей.

— Иди, Астория. Я увижу тебя на корабле.

— Увидишь? — спросила я, не ожидая ответ. Все же узел в груди ослаб от его обещания. Те несколько дней на корабле, годы назад, изменили что-то между нами.

— Я бы не пропустил этого, — сказал он с натянутой улыбкой, тронувшей уголок его рта, когда он подтолкнул меня к первой ступеньке.

Я колебалась. Затем, инстинктивно, я повернулась и бросилась к нему, обвивая руками его шею. Доверяя ему поймать меня.

Он всегда это делал.

Крутанув меня один раз, он крепко удержал меня, пока я прижималась лицом к теплу его груди, а вокруг нас в танце фантомов и теней колыхалась аура тьмы.

Опустив меня, он потянулся и сдвинул мою маску на макушку. Затем он мягко поцеловал меня в висок, задержавшись, словно этот момент мог оставить след. И, возможно, так и было.

— Иди, Темпест, — приказал он.

Я не говорила. Просто сжала его руку один раз, затем еще раз, для верности, прежде чем поднять юбки и подняться по лестнице, ощущая, как каждый новый шаг становится тяжелее предыдущего.

Я сказала себе не оглядываться, но, конечно, оглянулась.

На последней ступеньке я обернулась.

Он исчез.

Ни следа не осталось, только тишина сада и холод, поселившийся в моей груди, напоминая мне о моем горе.

На следующее утро, вцепившись в перила, я смотрела на море. Англия почти исчезла из виду, а его все еще не было.

Ветер дико, яростно трепал мои волосы. Именно так, как ему нравилось. Где-то глубоко внутри я знала.

Он не придет. По крайней мере, не во время этого путешествия домой. Может, вообще никогда.

Верный себе, он исчез, оставив за собой осколки обещаний, завернутые в изношенную оболочку надежды.

Должно быть, вот что значит сдаться Смерти, подумала я. Не в окончательном смысле — мне это было не позволено — а в том смысле, как уставшее сердце взывает к тишине. Это было ужасно. Мечта, разрушенная плющом и гнилью. Запутанная и извилистая боль, оставляющая после себя мурашки на коже и мысли, которые я не хотела называть.

Если бы я не чувствовала его прикосновения прошлой ночью, если бы он не шептал мне в саду, закутанный в черное и печаль…

Я могла бы поверить, что мне все это приснилось.

Но он ответил, когда я назвала его имя. Грим.

Это был вовсе не сон, он просто похоронил его настолько глубоко, что никто из нас не мог его откопать.