Глава пятая

Астория

Октябрь 2018 г.

Я узнала о бремени проклятия Темпест давно.

Я часто носила его как пальто — эдакое теплое место, чтобы спрятаться. Временами это был камень, привязанный к спине и заставляющий меня сгибаться под своей тяжестью. По большей части оно преследовало меня, так же как скорбь цепляется за печаль, и я ловила себя на том, что кричу в небеса, пытаясь затеять бой, который уже проиграла.

Мое сердце сжималось, когда я наблюдала, как моя бабушка меняется рядом с незнакомыми людьми. Мы могли быть в магазине, когда они спрашивали ее имя. Она замолкала, на ее лице отображалось беспокойство, когда она пыталась вспомнить, как называла ее мать. Она называла вымышленные имена, каждый раз разные, потому что если бы она попыталась использовать одно и то же, оно тоже исчезло бы…

Из нашей памяти и из ее собственной.

Исчезло, унесенное какой-то подавляющей силой, которая нависала серой тучей над нашими головами. Вымышленные имена не давали ни принятия, ни стабильности, и она стала затворницей, изредка покидая наш коттедж у моря в Род-Айленде.

Для меня не имело значения, что она не могла вспомнить свое имя. В имени было нечто большее, чем просто звук, которым можно себя называть.

У моей матери была совсем другая история. Моя бабушка рассказывала мне истории о юности матери, о том, какой яркой личностью она была и как легко заводила друзей.

Она дала ей имя Люси и часто называла «мой маленький свет», потому что радость следовала за ней, тянулась, как рассеянный солнечный свет сквозь деревья. В этот самый свет влюбился мой отец.

Моя мать была на седьмом месяце беременности мной, когда ей исполнилось двадцать два, и проклятие изменило для нее всё.

Проклятьем Люси была жизнь, полная горечи и гнева. Ее ядовитые и недобрые слова проникали глубоко в сознание, разрывая его на части, пока не оставалось ничего, кроме сожаления и скорби. Поначалу это мучило ее, и она часто закрывала рот рукой, а ее глаза расширялись от стыда.

Можно извергать яд лишь до тех пор, пока твое сердце не сгниет, становясь похожим на твои мысли.

Ко всеобщему удивлению, мой отец, хотя и не был женат на моей матери, продержался дольше всех. До тех пор, пока даже он не смог выносить ее жестокость.

Когда я родилась, Люси назвала меня Девлин — имя, которое она выбрала сама из-за его значения — дурное предзнаменование. По ее словам, зачем давать ложную надежду ребенку с многообещающим именем? Например с таким, которым её назвала её собственная мать. Мой отец, который устал от апатии матери, дал мне второе имя: Астория.

Как рассказывала моя бабушка, ссора была долгой и жестокой: мать охватила ярость, а у моего отца появился синяк под глазом. В конце концов, у меня остались от него две вещи: имя его матери и запечатанное письмо, на котором это имя было небрежно написано.

Я часто задавалась вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы мою мать не было так трудно любить, но, с другой стороны, теперь, когда прошло достаточно времени, я поняла…

Она никогда не была в этом виновата по-настоящему. Виной всему было проклятие, и ее гнев был всем, что осталось от нее. Из-за него я лишилась отца и оказалась отрезанной от внешнего мира в коттедже у моря с одной женщиной, проклятой жить без имени, и с другой, которую я должна была называть матерью, но знала только как Люси. Женщина, которая дала мне только имя и больше ничего.

Прошло десять дней с тех пор, как я в последний раз видела Смерть. Наконец набравшись смелости пойти домой и отдохнуть, я сидела на своем потертом кожаном диване, разбирая сумки. Можно подумать, что трудно уместить всю свою жизнь в две сумки, но это не так. Когда доходит до дела, оказывается, что не так уж и много вещей, без которых нельзя обойтись.

Поверьте мне, я знаю.

Я заполнила одну спортивную сумку одеждой и туалетными принадлежностями, а другую — важными документами и памятными вещами из моего прошлого. Мне многого не нужно. За последние десятилетия это был самый долгий период, когда я оставалась на одном месте, и при этом передо моими глазами была пустая квартира.

Единственными важными для меня вещами были письмо моего отца и книга моей матери. Для человека, прожившего так долго, как я, мне было нечем похвастаться.

У меня была дурная привычка ходить на распродажи имущества, глядя на комнаты людей, забитые вещами. Мои глаза горели, словно я шла по своим собственным пустым залам, оплакивая воспоминания, оставленные позади. Это были просто вещи, но обширные коллекции фарфора, упакованные и помеченные «Для внучки», или странные картины, сваленные на чердаке, заставляли меня рыдать. Это была обыденность. Символы их жизни.

Честно говоря, это было жалко.

Никому не нужны рождественские украшения на три елки или сезонные солонки и перечницы. Но, держу пари, их дети однажды будут рассказывать истории об этих, казалось бы, бессмысленных предметах. Это заставило меня ценить книгу, которую я храню, даже если она от человека, с которым у меня были натянутые отношения.

Мой телефон зазвонил, когда я пересчитывала пачку наличных на журнальном столике, засовывая ее в сумку вместе с документами, которые нужно будет уничтожить.

— Ты нашел? — спросила я, не утруждая себя любезностями.

Голос мужчины был таким же, как всегда, механическим и резким.

— Вестибюль отеля «Фэрмонт», сегодня в шесть вечера.

Я повесила трубку. Немо ничем не помог, когда дело дошло до изучения моего проклятия. Ишани была единственной причиной, по которой я искала ответы, так как ее вопросы побудили меня задуматься, были ли слова Смерти обоснованными. Могу ли я разорвать свое проклятие?

Мне только недавно стало любопытно, как это сделать. Передача проклятия прервалась со смертью моей дочери в 1938 году. Трагически, и, думаю, не случайно, мои сыновья так и не женились и не завели детей. Возможно, проклятие досталось и им, молчаливое и жестокое. Других женщин Темпест не было, и, если бы не мое бессмертие, его злоба умерла бы вместе с Беатрис.

Имя Пайпер вспыхнуло на экране с уведомлением о сообщении. Когда сегодня утром она выпроваживала меня из больницы, то велела оставаться дома несколько дней. «Сходи куда-нибудь с друзьями, выпей, переспи с кем-нибудь — я не знаю!» — кричала она, когда я пятилась из палаты.

В ее представлении я была слишком усердной двадцатидевятилетней аспиранткой, которой нужны несколько хобби и парень. У Капуров было достаточно денег, чтобы продолжать платить мне даже во время лечения дочери, и они говорили, что им все еще нужна помощь. Но я была уверена, что к этому моменту они держат меня только потому, что мы все стали зависимы друг от друга.

Пайпер время от времени выныривала из своего пузыря, чтобы вспомнить, что я молода и могла бы отправиться в «грандиозные приключения», такие как прыжки с парашютом, распитие текилы с каким-нибудь красавчиком в Мексике или поедание пасты в Италии. Всё это, конечно, ее идеи.

Я открыла сообщение и увидела фотографию спящей Ишани. Ноги Санджая были закинуты на больничную кровать, руки скрещены, а голова откинута на спинку стула. Он тоже спал, а в следующем сообщении Пайпер пожаловалась, что ей скучно.

Я знаю, что сказала тебе пойти на свидание, но Джей не перестает храпеть…

Хочешь сыграть в шахматы?

Я закажу тайскую еду.

Ее сообщения приходили одно за другим, как обычно, и заканчивались селфи, на котором она надула губу. Я усмехнулась, отправив ей ответ.

Жареные спринг-роллы, пожалуйста! Скоро буду:)

Отбросив телефон в сторону, я сложила оставшиеся несколько вещей, которые мне понадобятся, и в последний раз окинула взглядом квартиру, которую снимала минувшие десять лет. В Сиэтле было дождливо, серо и холодно, но мне здесь нравилось. Гораздо больше, чем я ожидала. Это напоминало мне о доме, но, думаю, во многом благодаря Капурам.

Мой переезд сюда случился посреди ночи, спонтанно, после очередной стычки со Смертью. В Финиксе было жарко, воздух был удушливым, и когда я добралась до своего места в самолете, я была вся потная и запыхавшаяся.

Был период, когда мне успешно удавалось избегать воскрешения кого-либо из мертвых. Полагаю, это было не так уж сложно, учитывая, что я годами путешествовала в одиночестве, переезжая с места на место. Не то чтобы я часто натыкалась на мертвых…

До Финикса. Казалось, я только приехала, прожив там всего четыре месяца. У женщины в продуктовом магазине случился инсульт прямо посреди прохода. Коробка с хлопьями, которую она держала, отлетела, и ее тележка чуть не перевернулась, когда она упала. Я свернула в проход в поисках кофе и увидела ее. Кроме нее в проходе никого не было.

Дело было не в том, что я колебалась стоит ли спасти ее, а в том, что я начала бояться последствий. Но когда никто другой не зашел в проход, я подбежала к ней и возложила на нее руки. Это сработало, как всегда: мгновение она не дышала, а в следующее уже дышала. Мои глаза были закрыты, кулаки сжаты, пока я ждала душераздирающего крика.

Через несколько минут я подумала, что, возможно, я в безопасности, что, возможно, другой человек должен был быть рядом с тем, кого я спасла, чтобы получить отдачу. Пока я не обернулась и не увидела мужчину средних лет, лежащего на земле, из его затылка текла кровь. Затем безмолвную тишину пронзил крик пожилой женщины. Прибежали другие люди, кто-то позвонил в полицию. Где-то на заднем плане плакал ребенок, а я оставила свою полную продуктов тележку посреди прохода и бросилась к выходу.

Инцидент закончился благополучно, если не считать мертвого парня и того факта, что это дело квалифицировали как нераскрытое убийство. Но я была ко всему безразлична. Хотя я не могла заставить себя плакать из-за Джеймса, я плакала, когда наша соседка потеряла одного из своих близнецов, зная, что на мне лежит доля вины. Я плакала, когда мальчик примерно возраста Лео утонул в Темзе. Я плакала, когда ту женщину сорок лет назад нашли в переулке с ножевой раной живота.

Это показывало, что я не совсем бесчеловечна, что во мне осталась какая-то толика сочувствия. Каждая смерть разбивала меня, и мое сердце медленно превращалось в камень. Поэтому, когда вместо пожилой женщины умер мужчина, я запаниковала и сбежала.

Я не выбирала Сиэтл, но это был первый рейс из Финикса, и этого было достаточно.

Квартира оказалась удачной находкой — всего в двух кварталах от воды и в трех от кофейни, где я впервые встретила Пайпер. Я проработала там несколько недель, когда мы нашли с ней общий язык. Она была постоянной посетительницей, всегда забегала перед судом или по пути в офис. Она жаловалась на поиски няни для ребенка, так как была беременна и срок родов был через месяц, а я призналась, как сильно люблю заботиться о детях.

У Пайпер была уникальная способность превращать что угодно в желаемый результат. Я была уверена, что именно эта черта делала ее успешным адвокатом. Потребовалось всего несколько утренних кофе, чтобы она убедила меня пройти собеседование на должность их няни.

Когда родилась Ишани, я захотела, чтобы она была моей. Прошло много лет с тех пор, как я держала на руках новорожденного, и, по правде говоря, за моими детьми присматривали няни, и я жалела, что не пошла против Джеймса в этом вопросе.

Она была всем, чем не была я. Чистой, невинной, идеальной, красивой… но самое главное, она не была моей и не могла однажды стать жертвой моего проклятия.

Когда я устроилась на работу, у меня не было планов. И цели тоже не было, кроме как держаться подальше от Смерти и не пускать корни. Пока я впервые не увидела искорку света в глазах Ишани. Это было завораживающе, и чем старше она становилась, тем больше меня мучило, что у меня никогда больше такого не будет.

Капуры стали моей семьей, даже если я нарушила все правила, чтобы остаться с ними. Честно говоря, это было чудо, что они поверили хоть одной моей лжи…

Я сняла рисунки Ишани с холодильника и убрала их вместе с другими моими памятными вещами. Я не могла вынести мысли о потере, но я также не могла вынести мысли о том, чтобы снова кого-то убить, поэтому мне просто нужно было убедиться, что никто не появится рядом.

Бросив сумки у двери, я схватила и натянула пальто, одновременно сунув ноги в конверсы, и в последний раз взглянула на свой маленький дом. Пространство было пустым, но мои воспоминания наполняли комнату. Ишани, кружащаяся перед окнами с видом на оживленную городскую улицу. Ее любимое красное платье раздувалось вокруг ног, и яркая улыбка, которой она одаривала меня каждый раз, когда проходила мимо. Или тысячи листов бумаги, которые она разбросала по пустой гостиной, пока я готовила ужин однажды вечером. Квартира была пуста, но её присутствие ощущалось повсюду. Будто всё ещё хранилось здесь.

Это был конец целой эры. Той, где счастье было осязаемым. Вздохнув, я выключила свет и заперла дверь, направляясь на встречу с незнакомцем в ночи, чтобы получить обновленный паспорт, неприлично большую сумму наличных и новую фальшивую личность, как какая-то преступница.

Затем я вернусь в больницу, чтобы обыграть Пайпер в шахматы. Она понятия не имела, что, имея за плечами столетний опыт, я могла бы быть гроссмейстером. Конечно, если бы я не боялась, что меня узнают и отправят в лабораторию для изучения. И тем не менее… я была чертовски хороша.