3

К тому времени, как мы допиваем по третьему коктейлю, Иэн уже прошелся по всем базовым темам для светской беседы. Внезапно отклонившись от книги и Эроса, он начал расспрашивать обо мне. Откуда я, на кого училась, есть ли у меня домашние животные, как зовут моих родителей и — он всё-таки вытянул это из меня — что я на самом деле заказываю в баре.

Я больше не нервничаю и не держусь скованно. Это похоже на домашние посиделки с другом. Иэн странный, но умеет быть очаровательным, когда захочет, и я не против на него смотреть. Я не против того, как его глаза следят за моими движениями, как его взгляд задерживается на моих губах. И я чувствую себя интересной, впервые за долгое время. Может быть, вообще впервые в жизни. Я чувствую, что Иэн видит меня. Понимает так, как меня никто никогда не понимал. Он задает мне вопросы, которые моему бывшему не приходило в голову задать, пока мы не провстречались несколько месяцев. И вдобавок ко всему, ему даже нравится мой блог.

А волнение от завтрашнего дня, осознание того, что я встречусь с Эросом, поговорю с ним, гудит в моем черепе, как пьянящий наркотик.

— Стопку текилы? — спрашивает Иэн, поднимаясь с дивана с полуулыбкой на губах.

Я не могу понять, шутит он или нет. Он все так же безупречно ухожен, как и до того, как мы начали пить, лишь с легким намеком на растрепанность: один темный локон выбился и упал на лоб.

Если быть честной с самой собой, я хочу еще. Я хочу погрузиться в мягко освещенную дымку опьянения. Я хочу с головой уйти в это потворство своим желаниям, в это признание, которого я ждала всю свою жизнь. Но я также прекрасно понимаю, что нахожусь здесь по работе, и еще одна порция спиртного отправит меня прямо за грань.

— Я в порядке, но спасибо.

Иэн заговорщицки улыбается.

— Я никому не скажу.

— Завтра нам нужно рано встать.

— Все будет в порядке.

Он протягивает руку за моим бокалом.

Смех, полный ненависти к себе, грозит вырваться из моего горла. Я знаю, что произойдет дальше. Я знаю, кто я такая. Я знаю, какая я.

— Давай же, — уговаривает Иэн. — Давай.

Он широко улыбается, и я ничего не могу поделать с тем, как по коже бегут мурашки от этого зрелища. Он великолепно горяч.

Да пошло оно все. Я отдаю ему свой бокал.

Пока Иэн у бара, я встаю и иду к окну от пола до потолка. Я подхожу ближе к стеклу. Никогда раньше я не была так высоко. Дождь по-прежнему барабанит по стеклу, но держу пари, в ясный день отсюда можно увидеть океан. Интересно, стоит ли когда-нибудь Иэн здесь и смотрит на западную часть города в поисках вдохновения.

— Боишься высоты? — спрашивает Иэн.

— Не особо.

Я останавливаюсь в нескольких дюймах от стекла.

Полицейские дроны жужжат в ночи, их красные огни мигают подо мной, прожекторы сквозь густой туман светят на улицы внизу. Отсюда мне видно все. Город темный, но яркий, все его огни и цвета сливаются воедино на фоне возвышающихся зданий, и… о, блядь.

Я покачиваюсь, прижимая ладонь к стеклу. Либо я куда более пьяна, чем думала, что маловероятно, либо у меня внезапно развилась боязнь высоты. Перед глазами все плывет, а затем трещит и искрит, как экран старого телевизора. Городской пейзаж то меркнет, то вспыхивает вновь. Башни света исчезают и снова появляются под грозовым небом.

Сколько алкоголя было в этих коктейлях?

Страдая от головокружения, не доверяя своей способности удержаться на ногах, я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к стеклу.

Это было ошибкой.

Как только я закрываю глаза, у меня в животе возникает тошнотворное чувство падения, словно я проваливаюсь сквозь стекло в дождливую ночь, срываясь вниз, в черную бездну. Это то же самое ощущение, которое я испытала в лифте, будто я на большой глубине под водой, но более интенсивное. Мир разверзается передо мной, и невозможная тяжесть давит на меня, дробит кости, сплющивает легкие.

Но что-то подсказывает мне, что это не продлится вечно. Если я смогу просто продержаться, если смогу добраться до другой стороны…

— Кит.

Голос Иэна звучит резко.

Я ахаю, открывая глаза. Город расстилается передо мной, размытый дождем и яркий.

Я отступаю от стекла, неуверенно держась на ногах.

— Ты в порядке? — Я поворачиваюсь и вижу Иэна, стоящего у дивана и наблюдающего за мной. Выражение его лица нечитаемо. В одной руке он держит полную стопку, в другой — бутылку с водой. Он медленно улыбается. — Я думал, ты не боишься высоты.

Я возвращаюсь на диван, забирая предложенные напитки. Его глаза скользят по моим дрожащим пальцам, и мне становится стыдно. Я жду, что он отчитает меня, скажет что-то вроде того, что отказывается работать с человеком, который не умеет пить и не может справиться с нахождением на высоте 153 этажей. Вместо этого он терпеливо ждет, пока я устроюсь поудобнее и сделаю живительный глоток воды. Он наблюдает, как я выпиваю шот, и его взгляд пронзает насквозь.

Когда я согреваюсь от текилы, мое сердце наконец начинает биться реже, и я встречаюсь с его проницательным взглядом.

— Извини за это, — бормочу я. — Я на самом деле никогда не бывала в таком высоком здании.

Он забирает у меня стопку, его пальцы касаются моих. На дне осталось несколько капель. Он опускает палец в рюмку, собирая остатки текилы, и отправляет их в рот. Глотает.

— Мне следовало тебя предупредить. Это нелепое здание, у всех вызывает головокружение. Слишком высокое. Слишком. — Он смеется, словно это очень забавно — владеть пентхаусом в здании, которое находится практически в космосе. — К этому нужно привыкнуть.

Я не могу не улыбнуться ему в ответ.

— Текила помогла.

Он ставит стопку на приставной столик, затем опирается локтем на спинку дивана, наклоняясь ко мне.

— Позволь мне отвлечь тебя, Кит. Ты не против?

Я не знаю, что он имеет в виду под «отвлечь», но я хочу этого, чем бы оно ни было. Я киваю.

— Скажи мне кое-что, — произносит он низким голосом, пользуясь нашей близостью. — Ты знаешь, почему я делаю то, что делаю?

Благодаря текиле я раскрепощена, расслаблена и согрета. Дождь барабанит по окну в успокаивающем ритме. Взгляд Иэна мягок. Я ставлю воду рядом со стопкой, позволяя своему телу податься навстречу Иэну. Я знаю, что он делает. Я играла в эту игру тысячу раз и хороша в ней.

— Я не знаю, Иэн. Почему ты делаешь то, что делаешь?

В уголках его глаз появляются морщинки, когда я произношу его имя.

— Потому что мы — нечто большее, чем наши самые низменные функции. Мы — интеллект. Эмоции. Любопытство. Эти вещи делают нас теми, кто мы есть. Но если убрать эти высшие функции, то что останется?

— Мы не более чем животные, — отвечаю я, и по телу пробегает трепет. Именно о таких вещах я люблю писать в своем блоге. — Или, того хуже, мы растения. Балансируем на грани между жизнью и смертью.

— Именно, — с гордостью говорит Иэн, словно я его лучшая ученица. — Но что, если мы уберем низшие, базовые, самые простые функции человека? Уберем страх, голод, потребность в размножении… уберем смерть. Что мы получим тогда?

Я знаю, что бы он ответил. Без базовых потребностей человек становится не более чем компьютером. Это одна из его самых известных цитат. Но я не хочу повторять его слова, как фанатка. Я хочу доказать, что достойна его уважения.

— Высшее существо, — отвечаю я. — Разум, больше не обремененный физическими потребностями. Возможно, даже следующую ступень эволюции человечества.

Его улыбка становится шире.

— Мне нравится, как ты мыслишь.

— Спасибо, — говорю я и чувствую, как на щеках проступает предательский румянец. Пиздец как неловко.

— Я тебе не льщу. Я честен. — Иэн сильно вторгся в мое личное пространство: одной рукой он опирается на спинку дивана, другой жестикулирует во время разговора. Наши колени почти соприкасаются. — Мне любопытно. Как ты считаешь, это так называемое высшее существо, эта следующая ступень эволюции человечества… может ли оно обладать и тем, и другим, и при этом оставаться высшим? Интеллектом… — он наклоняется ближе, и внезапно его большой палец оказывается на моем подбородке, а глаза ищут мои. — И базовыми позывами?

В комнате очень тепло, ее очертания размыты алкогольной дымкой. Дождь усиливается, и ветер завывает снаружи, как зверь. Но большой палец Иэна на моем подбородке настаивает на том, чтобы я сосредоточилась на нем, на вопросе. Комната исчезает, и не остается ничего, кроме темных глаз Иэна, его челюсти, локона волос на лбу.

— А что, если эти позывы контролировались бы извне или искусственным путем? — продолжает он. — Что, если бы они были ограничены, неспособны подавить высшие функции? Может ли такое создание претендовать на превосходство? Или это лишь насмешка, фальшивка того, что уже существует?

Мои губы приоткрываются. Взгляд Иэна скользит вниз, к моему рту. Мой мозг отключается. Затем я понимаю, что он ждет моего ответа.

— Если бы удалось изолировать низшие функции, — говорю я, — контролировать их, как ты говоришь, чтобы они никогда не брали верх над разумом… тогда то, что ты создал, больше не человек. Люди постоянно теряют контроль. Мы думаем, что нами управляет интеллект, но это не так. Мы едва ли на шаг ушли от животных.

— Мы валяемся в грязи вместе со зверями, — говорит он.

— Полагаю, что так.

Затем он подается вперед, не убирая большого пальца с моего подбородка, и целует меня.

Это дико непрофессионально.

Это охуенно горячо.

Я знаю, что должна оттолкнуть его и положить этому конец. Это ни к чему не приведет; это создает странную динамику, он вдвое старше меня — я даже предвидела это и не остановила. Но я все равно этого хочу.

Я хотела поцеловать Иэна Де Леона с тех самых пор, как впервые увидела его.

У него вкус виски. Он целуется так, словно потратил годы на оттачивание этого искусства. Если бы он обслюнявил меня, если бы отчаянно распускал руки, я могла бы легко это прервать. Но он этого не сделал. И не делает. Он остается точно там же, его пальцы держат мой подбородок, наши колени почти соприкасаются.

И хотя мы просто целуемся, я постепенно теряю контроль. Я и так уже была им возбуждена, а теперь? В меня влито четыре порции спиртного, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не забраться к Иэну на колени и не разорвать на нем рубашку. Именно так я бы обычно и поступила в подобной ситуации.

Но у меня все же есть немного самоконтроля. Немного.

Когда он издает мягкий, низкий звук в горле, я почти передумываю и хочу оседлать его. Но отдаленная, настойчивая мысль продолжает меня преследовать: это работа. Я на работе. Это мой босс, что бы он там ни говорил о том, что мы «друзья». А я веду себя в своем обычном амплуа неудачницы, которая все портит.

Большой палец Иэна медленно скользит по моей челюсти. Это единственное место, где он прикасается ко мне, но ощущение такое, будто к коже поднесли оголенный провод. Я отдаюсь этому чувству, ненавидя себя за это. Ненавидя то, что когда он углубляет поцелуй, наклоняя голову, чтобы впустить мой язык, я охотно принимаю приглашение. Ненавидя то, как мое тело предает меня: это придыхание, эти непроизвольные стоны.

К тому времени, как Иэн отстраняется, завершая поцелуй, я мокрая и испытываю глубокое отвращение к самой себе.

— Умница, Кит, — говорит Иэн, и его большой палец мягко возвращается на мой подбородок. Его зрачки расширены. Мои глаза-предатели опускаются вниз, и я вижу, что он возбужден ничуть не меньше моего. — Умница.

— Наверное, мне не следовало позволять тебе это делать, — бормочу я. Грандиозное преуменьшение.

— Почему нет? — спрашивает он, откидываясь назад и давая мне немного пространства. — Ты пялилась на меня весь вечер. Если бы ты не была так зациклена на том, чтобы произвести хорошее впечатление, то заметила бы, что я тоже на тебя пялился. Эта юбочка чертовски сексуальна.

Он позволяет своему взгляду медленно скользнуть по мне. Я упиваюсь этим.

— Разве мы не правы, испытывая эти чувства? — продолжает он. — Разве нам не позволено действовать в соответствии с ними?

Я делаю успокаивающий вдох. Не то чтобы я никогда раньше не целовалась с начальством. Да и пробуду я здесь всего три дня. Что вообще может пойти не так за это время?

— Просто пообещай, что не уволишь меня за то, что я тебя поцеловала.

— Это я тебя поцеловал, Кит.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Я же говорил, я тебе не босс. Мы друзья. Я не вешал тебе лапшу на уши. Мы узнаем друг друга. Я узнаю тебя. Неужели я должен позволить первому встречному написать для меня эту книгу?

— Верно, — говорю я. — Нет, абсолютно.

Он встает, нависая надо мной, невыносимо сексуальный. Его рубашка расстегнута, густые черные волосы теперь еще больше растрепаны после поцелуя. Я хватала его за волосы? Не помню. Должно быть, да. Мои шлюшьи ручонки.

Он улыбается, и его взгляд пылает.

— Бери свою сумку. Я провожу тебя в твою комнату.

Пока я встаю и достаю свою дорожную сумку из шкафа, следуя за ним по черной винтовой лестнице, я позволяю проявиться худшей версии себя. Интересно, что бы он сделал, если бы я попыталась затащить его в постель. Отказался бы? Конечно нет. Мужчины никогда не отказываются. И он все еще твердый. С ним было бы так легко переспать, и я вижу, что там есть с чем работать. Мы уже поцеловались. Разве потрахаться было бы намного хуже?

Я кусаю губы от предвкушения, пока Иэн ведет меня в большую, чистую гостевую спальню. Окно выходит в ночь, на непрекращающийся дождь. Он включает свет, приглашая меня войти.

— Твой дом на ближайшие несколько дней.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Он прислонился к дверному косяку, волосы падают на лоб, волосы на груди выставлены напоказ, эрекция тоже на всеобщем обозрении. У меня слюнки текут. Я ничего не говорю.

— Спокойной ночи, Кит.

У меня есть примерно две секунды, чтобы решить, какой именно идиоткой мне быть.

Он выпрямляется и начинает поворачиваться.

— Иэн, — выпаливаю я.

Он замирает и поворачивается ко мне, приподняв брови. В его глазах мелькает искра чего-то похожего на одобрение. Словно он тоже этого хочет.

— Не хочешь… — Я кусаю губу, наклоняя голову, чтобы указать на комнату позади меня, на кровать.

Он мешкает, и мое сердце замирает. Я не могу понять, о чем он думает, но он с минуту изучает меня, позволяя своему взгляду скользнуть от моих ног к груди, а затем к лицу, где и задерживается.

Боже, как я его хочу. Скажи «да», скажи «да», пожалуйста…

После долгого молчания, во время которого я едва не сгораю от самовозгорания, Иэн произносит:

— Спокойной ночи, Кит.

Затем он отворачивается и закрывает за собой дверь.

И я остаюсь стоять там одна, сгорая от возбуждения и стыда.