Дамиан

Велма никогда не прижималась ко мне ночью и не засыпала на груди. После близости, насытившись мной, как сытая кошка, она уходила, показывая свою независимость, свою дикость, свою неприрученность. Засыпала на другом краю кровати или вовсе уходила в другую комнату, оставляя меня одного в остывшей постели с запахом её духов на подушке. Это была её природа — тёмная, гордая, свободная. Она никому не принадлежала. Даже мне. Я уважал это. Принимал. Не пытался переделать.

А Пташка — другая.

Она жмётся ко мне во сне, будто в поисках тепла, но, по правде, сама его раздаёт. Сама согревает, заполняет пустоту, о которой я и не подозревал, пока она не появилась. Да только я в этом тепле никогда не нуждался. Я всегда подпитывался темной энергией, она работает иначе.

Чтобы не повторилось то, что случилось в наш первый раз, когда я потерял контроль, стал дозированно выпускать тёмные силы. Понемногу. Осторожно. Как лекарство, которое может спасти или убить, в зависимости от дозы. Я ожидал, что она будет сопротивляться, что свет в ней воспротивится тьме, но она откликнулась.

Стала ещё более чувственной.

И кажется, я подсел на её реакцию. Как на сильнодействующее зелье, которое сначала пробуешь из любопытства, а потом не можешь остановиться. Она воспринимала всё острее, становилась более трепетной в моих руках. Каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью, каждый шёпот — стоном, каждое движение — криком. Она горела подо мной…

А после вымотанная, с распухшими от поцелуев губами, со следами моих пальцев на бёдрах, как сильно я её сжимал, вся разнеженная и обессиленная, она засыпала на моей груди. Доверчиво. Беззащитно. Так, как не засыпала со мной ни одна женщина.

Пожалуй, теперь я понимаю деда. Того самого, который когда-то женился на светлой. Стало ясно, что его толкнуло на этот шаг и заставило пойти против природы, против законов рода, против здравого смысла.

Свет во тьме горит ярче. И греет сильнее. И манит неудержимо.

Этой ночью я разжёг настоящий пожар. Я мучил её — медленно, дразняще, не давая разрядки, заставляя выгибаться и просить. Давал — резко, глубоко, без промедления — и снова мучил. Снова давал. Снова мучил. И каждый раз, когда она думала, что это конец, я начинал заново — безжалостно, неутомимо, одержимо.

Мы оба были в этом огне. Горели и теряли себя, находя в чём-то новом.

Но не о том я думаю сейчас.

Сегодня я направляюсь в Совет, откуда меня с позором выгнали год назад, объявив изгнанником, лишив голоса, имени, права называться тем, кем я был. И вот я возвращаюсь.

Стоит мне войти в главный холл, как всё замирает.

Шепотки стихают, шаги затихают, служащие застывают, случайные посетители отступают к стенам, будто боятся, что я могу их задеть. Все испуганно косятся в мою сторону, но смельчаков что-то сказать, остановить, потребовать объяснений нет.

Я специально немного отпускаю тёмные эманации, чтобы страх и непонятное беспокойство пробирались под кожу, заставляли сердца биться чаще, а ладони потеть. Чтобы они знали — я вернулся. И не собираюсь быть тихим и покорным.

Поднимаюсь на верхний этаж, где уже началось собрание. Голоса доносятся из-за тяжёлых дверей, и я слышу Уоррена, его уверенный, властный тон, его любимые фразы про «законность» и «порядок». Я слушаю и усмехаюсь. Скоро он запоёт по-другому.

Без стука захожу.

Дверь распахивается и все головы поворачиваются в мою сторону. За круглым столом знакомые лица. И конечно же, Филипп Уоррен сидит во главе стола, в кресле, которое когда-то принадлежало его отцу.

— Простите за опоздание, — говорю с усмешкой, нагло проходя к круглому столу и опускаясь на своё старое место. Справа от председателя. Там, где я сидел всегда.

— Какого… — не сдерживается в выражениях лорд Этертон, толстый, красномордый старик, который всегда ненавидел тёмных.

Уоррен вскакивает, его лицо бледнеет, глаза сужаются, пальцы впиваются в край стола. Он переводит взгляд с меня на дверь, будто ждёт, что сейчас вбежит стража и вышвырнет меня вон. Но никто не входит.

— Хотя… — он берёт себя в руки. Я вижу, как он справляется с гневом, как его лицо разглаживается, как он снова надевает маску спокойствия. Я готовлюсь увидеть его перекошенную физиономию, когда поймёт, что я для него подготовил, — Видимо, ты пришёл наконец чистосердечно сдаться. Похвально. Совет ценит такие жесты.

— Да, — киваю, не отводя взгляда, — С чистым сердцем объявляю о своём возвращении в Совет.

Тишина. Даже Уоррен замирает, не зная, что ответить.

— Напомнить тебе, тёмный, твоё место? — наконец выдавливает он, и его голос дрожит от едва сдерживаемой ярости, — Ты изгнан за применение запретной магии. Ты обвиняешься в убийстве. И мы скоро докажем это. Ты здесь не имеешь права находиться.

— Что ж, — откидываюсь на спинку стула, — Буду ждать с нетерпением. И как изгнали, так и вернёте на законных основаниях. У меня есть кое-что, что вас заставит пересмотреть своё мнение.

Я кладу бумаги на стол.

— Что это? — отмирает лорд Арвуд, первым решаясь нарушить молчание.

— Моё право находиться здесь.

— У тебя его нет, — продолжает Уоррен, но его голос уже не так уверен.

— Пока да, — я киваю, и моя усмешка становится шире, — Но эту неделю я здесь буду как представитель своей жены. Нужно же приглядывать за вами, чтобы вы не натворили чего-то непоправимого.

Я единственный здесь тёмный, а руки по локоть в грязи у большинства присутствующих.

— Что за чушь? — Уоррен хватает доверенность, пробегает глазами по строкам, — Кто за тебя выйдет замуж в здравом уме? Кто согласится связать свою судьбу с изгнанником?

И вот оно. Его лицо меняется. Превосходство исчезает, гримаса каменеет, глаза расширяются. Он узнаёт имя. Он понимает.

— Бред… — шепчет, и бумаги дрожат в его руках, — Это невозможно.

— Вот копия свидетельства заключения брачного союза, — кладу на стол ещё одну бумагу, наслаждаясь произведённым эффектом, — Можете проверить. Всё законно. Всё по правилам. Подписи, печати, свидетели.

— Здесь все свидетели тёмные… — выдавливает Уоррен, всё ещё не веря своим глазам.

— Как и положено согласно тёмной церемонии.

— Ты заставил её, — голос Уоррена становится почти шипящим, — Вот почему она сбежала… Ты чем-то угрожал ей, да? Шантажировал? Поэтому она исчезла из города?

— Ну как можно… — смотрю на него, говоря с притворным удивлением, — Кассия Райвуд, — произношу это имя громко, специально для всех присутствующих, утоляя распалённое любопытство, которое уже заставило их перешёптываться и переглядываться, — Кассия по доброй воле вышла за меня замуж. Легла в мою постель. И получила там гамму наслаждения, о которой с тобой даже мечтать не могла.

Уоррен подлетает ко мне, опрокидывая стул. Его глаза горят, кулаки сжаты, дыхание прерывистое.

— Я должен её увидеть, — цедит он сквозь зубы и буквально выдёргивает меня с места, хватая за ворот рубашки, — Что ты с ней сделал? Где она?

Я позволяю ему схватить себя. Пусть думает, что контролирует ситуацию. Пусть тешит своё самолюбие. Но он знает, что я его переиграл.

— Хочешь, расскажу? — наклоняюсь ближе, — Если нужно поучиться доставлять девушке удовольствие, я в твоём распоряжении, Уоррен… Она сбежала от тебя, потому что ты… как бы помягче выразиться… не справляешься. Ни в постели, ни в жизни.

Он срывается. Я вывел его из равновесия. Уоррен кидается на меня с кулаками, и я принимаю этот бой.

Мы оказываемся в коридоре. Члены Совета высыпают следом, кто-то кричит, чтобы нас разняли, кто-то просто наблюдает.

— А что такое, Уоррен? — спрашиваю, вытирая кровь с разбитой губы, — Ты забрал мою невесту, я твою… По-моему, справедливо. Честный обмен. Или для тебя законы не писаны?

— Ты скоро сдохнешь, как пёс, — шипит он, бросаясь на меня снова. — Как тебе и положено, тёмное отродье!

— Да, сдохну, — уворачиваюсь от его кулака и сам наношу удар, — И ты ничего не получишь. Всё, к чему ты так долго шёл, рухнет в один миг.

Я смеюсь. Знаю, как его бешенство разгорается от моего смеха. Нас наконец расцепляют, подбегают служащие, хватают за руки, разводят в стороны. Я продолжаю усмехаться, и со стороны наверняка выгляжу как сумасшедший. Может быть, так оно и есть.

Ярость в груди трансформировалась во что-то другое. Жажда мести разъедает, но мне отчего-то не приносит удовольствия перекошенная рожа врага. Хотя казалось, что станет легче.

Но на самом деле я пришёл сюда не за этим. Я пришёл, чтобы выиграть время. Чтобы у меня было несколько дней, и меня не казнили раньше, чем я успею всё закончить. Настоящая битва будет там, где время сворачивается в петлю, а прошлое становится полигоном для мести.

Я собирался совершить скачок. В тот самый день, когда всё случилось. Я хотел всё поменять. Уничтожить Уоррена тогда, на корню, пока он ещё не набрал силу. Пресечь его планы, его интриги, его восхождение к власти. Спасти Велму.

Но для этого нужна была сила. Много силы. Больше, чем у меня было.

Тёмный маг-артефактор Вервуд, к которому я ходил накануне свадьбы, и после вернулся от него злым и угрюмым, чем напугал птичку, должен был кое-что приготовить. Артефакт подзарядки. Устройство, которое накапливает магическую энергию, концентрирует её, усиливает, чтобы можно было выдержать такое большое «расстояние».

Конечно, сегодняшнее собрание не продолжалось. Крысы разбежались по норам, чтобы все обсудить и проверить правдивость моих слов. Но им оставалось только кипеть от злости и бессилия, так как все было чисто и оформлено по правилам.

Нужно было торопиться к Вервуду и скорее возвращаться домой. Чувствую, нас сегодня с женой ждут гости.

Из здания Совета направился сразу в темный район. В прошлый раз мы сильно поругались с Вервудом. Он не хотел браться за эту работу. Слишком опасно, говорил. Слишком сложно. Мы спорили до хрипоты, пока я не перешёл к угрозам.

Вервуд нашелся в своей лаборатории, открыл дверь с мрачным видом.

— Темного дня, — поздоровался, он лишь махнул головой в ответ, — Как у нас все продвигается?

— Артефакт изготовил. Но нужно еще три дня подзаряда. Я заполнил его магическими накопителями наполовину, в остальную половину нужно влить твою силу.

— Сделаю.

— До полного наполнения. Каждый день по пятьсот единиц. Я вроде все рассчитал, этого должно хватить. Но как и прежде уверен, что это самоубийство.

— Как там говорят светлые, — усмехнулся, вытащил увесистый кошель с золотом — плату за работу и положил его на стол, — Риск — дело благородное.

— Светлые ничего не понимают в настоящем риске, — буркнул он, но золото всё же убрал в карман.

— Вот мы им и покажем.

Три дня. Всего три дня, и я смогу отмотать время назад. Смогу всё исправить. Но внутри что-то неприятно зудело. Я еще не сказал о своем плане птичке. И о том… что ее дар теперь у меня.