Кассия

Почему-то когда он говорил о том человеке, я сразу соотнесла его слова с тем, что обронила служанка. Не похоже было, что они просто расстались. С ней что-то случилось.

И Филипп причастен к смерти той девушки. Вот Монтре и желает ему отомстить. Не только за себя, не только за изгнание, не только за украденную репутацию, а за неё. За ту, кого он, возможно, любил. Кто бы на его месте не желал? Кто бы не жаждал крови?

Я не стала расспрашивать больше ничего. Это слишком личное, слишком болезненное. По тому, как он отреагировал на мой вопрос, было всё понятно. Он не хотел говорить об этом.

Да и мы не настолько близки, чтобы открывать душу. Мы — союзники. Муж и жена по необходимости. Я не имею права копаться в его прошлом, вытаскивать на свет то, что он так тщательно прячет. Но я знаю, что такое утрата. Знаю, что значит потерять того, кого любишь, и не иметь возможности ничего изменить. Даже имея такой дар. Знаю, как больно смотреть на пустое место за столом, на вещи, которые никогда больше не пригодятся.

Судя по всему, это произошло ещё до бала, когда был жив мой отец. Отец даже словом не заикнулся о разговоре с ним. Хотя он и про разногласия с Филиппом молчал, я узнала об этом только сейчас, от Монтре.

Похоже, он меня от всего оберегал. От политических дрязг, от опасностей, от правды, которая могла разрушить мои розовые иллюзии. А я была настолько наивна, что ничего не замечала.

Я винила себя сейчас, корила за слепоту, за глупость, за то, что не задавала вопросов.

Но понимала, что согласись я тогда на танец с Дамианом, даже выслушай его предостережения, я бы не поверила. Решила бы, что он просто для своих целей хочет оклеветать «благородного» мужчину. Филипп виделся мне идеальным, правильным, безупречным… А Монтре на его фоне — изгнанник, тёмный маг, тот, о ком шепчутся за спиной, кого боятся и ненавидят.

И сейчас стоило бы больше расспрашивать о деле, а не о его прошлом, не о его невесте. Но с другой стороны, мне стали более понятны его мотивы. Я даже лучше стала ему доверять, потому что теперь знала, что его желание уничтожить Филиппа не только холодный расчёт, но и живая, жгучая боль.

Ночь выдалась действительно холодной. В окна стучал сильный ветер, с порывами, с воем, с каким-то звериным отчаянием. Стены старого дома вздрагивали, где-то в коридоре скрипели половицы, и мне казалось, что весь особняк дышит. А я лежала, кутаясь в одеяла, и смотрела на пляшущее пламя камина, как огонь отбрасывал на стены причудливые тени.

Я чувствовала себя ужасно слабой. Вроде и устал, а все не спиться. Но всё же заснула. Перестала наконец прокручивать всё по кругу — как уничтожить Филиппа, что нужно сделать, каков план. Я представляла его лицо в Совете, когда он узнает, что голос, который он так хотел получить, достался его врагу.

А утром, до завтрака, я переоделась в брючный костюм, затянула волосы в высокий хвост, чтобы не лезли в глаза, и направилась в тренировочный зал, где в прошлый раз видела Монтре.

К моему удивлению, он уже был там. Снова тренировался. И снова без рубашки. Тени кружились вокруг него, как живые — нападали, отступали, нападали снова.

— Доброе утро! — я сразу обозначила своё присутствие, лишая себя возможности пялиться на него.

— Кассия! — тени под его руками замерли, а потом растворились. Он обернулся, окидывая меня с ног до головы, — Думал, что вы всё же предпочтёте мою рубашку. Жаль, что я купил вам этот костюм.

— С чего начнём? — я проигнорировала его намёк, стараясь не смотреть на его голый торс.

— С пробежки, — он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовала жар, исходящий от его тела, — Нужно подготовить мышцы мягко. Неторопливо. Не перегружать.

Он замолчал, наклонил голову, разглядывая меня.

— Думаю, вам лучше снять этот корсет, — его пальцы потянулись к застёжкам на моей груди — нагло, собственнически, без спроса. — А то будет нечем дышать. И вы рухнете на первом же круге. А мне придётся вас откачивать.

— Я сама, — перехватила его пальцы, и наши взгляды встретились. В его бушевала буря, — А то я знаю вас… — проговорила хрипло, — Вам только дай доступ к телу.

— Ваш муж этой ночью замерз, вы не согревали его. Так хотелось согреться под вашим крылышком, птичка. Но приходится выполнять обещания. А как вам спалось без меня?

— Спала же я как-то без вас до свадьбы, — попыталась иронизировать, больше для того чтобы не поддаваться на его провокации. Надо отдать должное, у него это отлично получалось — выбивать меня из равновесия, заставлять забывать, о чём мы говорили, чего хотели добиться. Я чувствовала, как щёки заливаются румянцем, как сердце колотится быстрее, как тело предательски тянется к нему.

Но не говорить же ему, что я тоже ночью думала о нём? Что только мысли о нём помогли переключиться с мыслей о мести и наконец заснуть?

— Уверен, вы купались в нескольких одеялах, — он усмехнулся, но усмешка вышла почти нежной, — Я согреваю лучше. Сегодняшней ночью вы в этом убедитесь.

— Может, уже приступим? — я сняла корсет, оставаясь в тонкой рубашке, и бросила его на лавку у стены.

— Как скажете, птичка, — он отошёл на несколько шагов, и его лицо снова стало серьёзным, сосредоточенным, — Тогда начнём. Пять кругов вокруг зала. Бегом. Не спешите. Дышите ровно. И не падайте.

Я кивнула и побежала. Первые два круга дались легко, но к третьему дыхание сбилось, ноги стали непослушными, в груди закололо.

— Дышите, Кассия! — крикнул он из центра зала, сложив руки на груди, — Не останавливайтесь!

Я заставила себя продолжать. Бежать. Дышать. Не думать о том, что он смотрит на меня со своей непроницаемой усмешкой. О том, что я выгляжу жалко и неуклюже. Но все же пробежала заданное количество кругов.

Дальше была разминка. Я повторяла за ним движения, тянулась, гнула спину, выгибалась, кружила руками. Мои мышцы ныли, и я чувствовала себя старухой, которую заставили танцевать. Он стоял напротив, демонстрируя каждое упражнение с той ленивой грацией, от которой хотелось то ли восхищаться, то ли убить его.

— Неплохо для первого раза, птичка, — он подошёл со спины, когда я уже собиралась забрать корсет и покинуть зал. Его голос был низким, почти мурлыкающим, и от этого звука по моей спине пробежали мурашки.

— Спасибо, — обернулась, и тут же была прижата его телом к стене. Холодный камень впился в лопатки, его твердая грудь вжалась в мою, и дыхание перехватило, — Что вы…?

— Враг выберет момент, когда вы слабее всего, — проговорил он над моим ухом. Его губы почти касались моей мочки, и каждое слово обжигало кожу, — Устали. Расслабились. Думаете, что опасность миновала. Попробуйте освободиться.

Его руки разместились по бокам от меня, даже не касаясь, просто очерчивая границы моей тюрьмы. Он не держал меня. Он просто стоял, перекрывая выход, и смотрел сверху вниз с тем самым опасным блеском в глазах.

Я была вся мокрая после тренировки, волосы прилипли к вискам, чувствовала себя уязвимой, грязной, непривлекательной, но он смотрел на меня так, будто я была самым желанным трофеем в его коллекции.

Я попробовала нырнуть под его рукой — резко, надеясь на скорость. Но ничего не вышло. Он легко поймал меня за талию и вернул на место. Я дернулась снова, в другую сторону, пытаясь оттолкнуть его от себя, но он стоял как скала, неподвижный и неумолимый.

— Нужно действовать не импульсивно… — его голос стал тише, почти шёпотом, и я почувствовала, как его губы задевают мою мочку. От этого прикосновения по всему телу разлился жар, — Сначала оценить обстановку. Найти слабое место. А потом — бить.

И пока я ловила мурашки от его касания, ловила воздух ртом, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, он снял мою рубашку через голову — одним ловким движением, не спрашивая разрешения. Ткань взметнулась, и я осталась в одной тонкой нижней сорочке, которая почти ничего не скрывала.

— Эй… — возмутилась, приходя в себя. — Что вы делаете?

— Что такое? — он не отстранился, — Вырвитесь — и вы свободны. А так ваш враг доберется до сокровенного и убьёт вас.

Бретелька сорочки сползла на плечо под его пальцами. Я решила ударить коленом в пах, как когда-то говорил отец, говоря, что это единственный способ остановить мужчину, который сильнее тебя. Но моя нога была перехвачена на полпути. Он поймал её, отводя в сторону, и уместил своё колено между моими бёдрами, лишая меня возможности двигаться. А потом вжался им выше.

Я замерла, тяжело дыша. Моё сердце колотилось, как бешеное. Я понимала, что мне не вырваться — он был слишком силён, слишком быстр, слишком опытен. Биться так, будто это на самом деле, не имело смысла — он всё равно выиграет. И тогда я решила играть по его правилам.

Я поцеловала его.

Он тут же ответил, углубляя поцелуй, властвуя, забирая себе мой гнев, превращая его во что-то другое. Его руки обвили мою талию, прижимая ближе, и я почувствовала, как его хватка ослабла. Теперь можно было попытаться вырваться.

Но желание убегать вмиг пропало.

— Я вся мокрая, — прошептала, когда он оторвался от моих губ, чтобы перевести дыхание.

— Надеюсь на это… — прорычал он мне в губы, и его пальцы потянулись к моим брюкам, стягивая их вниз вместе с бельем.

— От пота… — попыталась возразить, чувствуя, как его руки скользят по моим бёдрам, как они сжимают, оглаживают, поднимают.

— Плевать…

Брюки полетели к корсету, присоединились к рубашке. Он подхватил меня под бёдра, удерживая на весу, прижимая к стене, и мне ничего не оставалось, как обхватить его ногами. Моя спина скользила по холодному камню, его тело было обжигающе горячим, и этот контраст усиливал каждое ощущение до предела.

Монтре лишь немного приспустил свои штаны, насколько было нужно, чтобы высвободить на свободу уже готовую твёрдость. И сразу толкнулся в меня. На всю глубину. Без промедления. Без нежности.

Я вскрикнула… от остроты ощущений. Моё тело уже знало его, помнило его, и впустило без сопротивления, словно только и ждало этого момента. А я и впрямь приняло его так естественно, будто мы делали это сотни раз, а не только вчера.

Я вцепилась в его плечи, в его влажную спину, лишь бы не раствориться, лишь бы удержаться в этом мире, который стремительно уносился куда-то, оставляя только нас двоих. Эти уверенные мощные толчки, доводящие до состояния блаженства.