Дорогая моя Хэтти!

Я в смятении, мысли идут по замкнутому кругу.

Пожалуй, следует начать с моего столкновения с Наоко.

Разумеется, я вовсе не планировал никакой стычки, совсем наоборот: жаждал воссоединения, примирения, возможно – уж прости за сентиментальность – возвращения к себе.

Не получилось ни первого, ни второго, ни третьего.

Как только лагерь погрузился в темноту, я вышел из палатки. Налобный фонарик, похоже, начал садиться, поэтому я на всякий случай положил в карман ручной.

Слабый лучик едва рассеивал тьму, когда я пробирался сквозь сугробы. Сзади на плечо мне вдруг легла тяжелая рука, и я, вздрогнув от испуга, развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Куда собрались? – осведомился рядовой Паркер.

В темноте, нависая надо мной, он казался выше, чем на самом деле.

– Хочу проведать друга. Мы ведь можем ходить в гости, это не запрещено? – Я по-дружески подтолкнул Паркера, вспомнив его теплую улыбку. – Или я должен томиться в башне, как принцесса?

Он нахмурился, прищурившись от света моего фонарика, и одним движением опустил его вниз.

– Я просто слежу за обстановкой, Гарольд, для вашей же безопасности. Прошу не покидать пределы лагеря.

– И думать об этом не хочу, – усмехнулся я. – Интересно, что вы надеетесь высмотреть в этой ледяной пустыне?

– Вы мне нравитесь, Гарольд, – серьезно ответил Паркер. – Пожалуйста, не бродите здесь долго в одиночку.

Он развернулся и исчез в ночи.

Добравшись до палатки Наоко, я окликнул ее с улицы, однако она не отозвалась. Затем, осторожно расстегнув замок, я протиснулся внутрь.

Палатку освещала слабенькая лампочка. Наоко сидела в углу, склонившись над маленьким столиком. Длинные черные волосы разметались по ее лицу и плечам. Сосредоточившись на работе, она даже не обернулась, а на меня вдруг волной обрушились старые воспоминания.

Наоко выреза`ла нэцкэ.

Я мысленно вернулся в Лондон, в нашу квартиру. К пылающему камину, к доносящимся из кухни запахам жареных гёдза и тонкацу. Мы только что поужинали, и я пристроился в углу гостиной за письменным столом, а Наоко освободила для работы всю середину комнаты и наклонилась над деревянной фигуркой, осторожно орудуя резцом.

Единственным источником света в гостиной, кроме моей настольной лампы, был камин – Наоко предпочитала именно такое освещение. Пламя отбрасывало мягкие тени на стены и потолок, где они вступали в борьбу со светом.

Наоко всегда предельно сосредоточивалась, исполняя маленький ритуал – вырезание нэцкэ. Погружалась в свое занятие полностью, уходила в себя. Я мог звать ее, даже кричать – она не обращала внимания. Мир проносился мимо нее, словно поток, разбивающийся о подводную скалу, которая остается к нему совершенно нечувствительной.

Я поднялся из-за стола, присел на подоконник и, как часто случалось, остро ощутил чувство отчуждения. Не от Наоко – от всего света. У тебя никогда такого не было, Хэтти? Это мимолетное чувство, однако оно преследует меня с самого детства. Я то и дело будто выпадаю из мира, словно он – великая тайна, к которой мне не дозволено приблизиться. В подобные минуты пропадают и прошлое, и настоящее.

Закончив фигурку, Наоко поставила ее на полочку, рядом с остальными. Вычурная скульптурка в традиционном японском стиле, затерявшаяся среди сонма других. Они стояли у нас по всему дому, хотя чаще всего Наоко убирала их в коробочки. Каждая из них, без исключения, представляла собой маленькую черепашку с искусной резьбой по коричневому панцирю.

– Зачем ты их делаешь? – однажды спросил я после того, как Наоко, позабыв обо мне, трудилась целый вечер.

– Ты ведь знаешь, Гарри, – мягко улыбнулась она. – Я рассказывала тебе эту историю.

Я кивнул, вспомнив тот день, когда Наоко, не сдержавшись, вдруг поведала свою тайну. Они с матерью практиковали на родине погружения с аквалангом – любовались на глубине черепахами. Мать работала в экологической организации и, имея доступ к подводному снаряжению, часто брала дочь с собой. Черепах она считала проводниками по морским глубинам, показывающими человеку иной мир. Они с Наоко плавали часами, выискивая своих любимых созданий. Однажды, когда они нырнули чересчур глубоко, кислородный баллон матери отказал, и она утонула у Наоко на глазах. Та ничем не могла ей помочь.

– Да, знаю, но… – Я помолчал, пытаясь найти правильные слова. – Но зачем напоминать себе о трагедии? Зачем вновь переживать боль, почему не оставить ее в прошлом, не начать все заново?

– Это не вопрос выбора, – пожала плечами Наоко. – Что значит начать заново? Любое новое начинание содержит в себе крупицы прежнего опыта. Чистый лист – отсутствие истории, утрата самоощущения. Я не могу так поступить с матерью.

– Понимаю, и тем не менее. Стало быть, тебе приходится постоянно переживать одно и то же?

– Дело не в переживании, – покачала головой Наоко, – а в ритуале. Как тебе сказать? Современный мир постоянно побуждает нас к чему-то новому. Быть изобретательной, что-то придумывать. Новизна стала самоценной вещью. В моем детстве все было иначе. Быть в Японии мастером своего дела – не значит гнаться в работе за новинками. Нет, ты выбираешь что-то одно и в этом развиваешься. У нас есть повара, посвящающие всю жизнь приготовлению определенного вида суши. Есть кузнецы, кующие один и тот же нож, день за днем добивающиеся невозможного совершенства. На Западе все одержимы идеей движения вперед, покорения новых высот, однако вы забываете о связи с прошлым.

Наоко указала на фигурку черепахи.

– Нэцкэ – семя, несущее в себе частицу моей истории. Они – катализатор памяти. Выполняя ритуал, мы напоминаем себе, кто мы есть – в культурном, личностном и духовном смысле.

– Поэтому ты вырезаешь одну и ту же черепаху, – кивнул я.

– Да, – подтвердила Наоко, – и буду вырезать ее до конца жизни.

Когда Санти начал связно говорить по-английски, голос он подавал только при мне и Наоко. В присутствии других людей упорно молчал. Эта особенность стала одной из причин, почему я никому о нем не рассказывал – ни твоему отцу, ни тете Поппи. Наша маленькая семья растила Санти, полностью оберегая его от угроз, и я боялся перешагнуть границу, не желая нарушать хрупкое равновесие.

Теперь я задумываюсь: не был ли страх движущей силой моей жизни? Я не говорил со знакомыми ни о Санти, ни о Наоко. Так казалось проще – потом не придется ни перед кем оправдываться, если все однажды пойдет прахом. Собственно, я не слишком верил в свою семью, потому что не совсем понимал природу семейных отношений. Как ни пытался, не мог вывести уравнение, отвечающее на вопрос о новой для меня ответственности. Не существует аналитического инструмента, способного измерить силу любви.

Порой я выводил Санти в галереи изящных искусств. Наступил семьдесят восьмой; Санти был с нами уже два года. Выглядел он гораздо лучше – его щеки немного округлились, – однако оставался маленьким худеньким мальчиком. Руки-прутики, ножки-палочки. Он любил наши вылазки, потому что мы не ждали от него ничего особенного. Общества Санти боялся. Когда требуешь от ребенка вести себя определенным образом, демонстрировать нечто конкретное – тем самым оказываешь большое давление на детскую психику. Санти не умел соответствовать ожиданиям взрослых, при малейшем давлении паниковал и замыкался. Иной раз приходил в себя по несколько дней.

Наоко неизменно настаивала, что он должен знать свои корни. Она скучала по работе в больнице, хотела помогать людям – я видел это невооруженным глазом. Когда я предлагал выйти на полставки, Наоко отказывалась, взамен еще плотнее окружая Санти любовью и заботой. Необычайно важно, говорила она, чтобы мальчик не терял связь с прошлым. Наоко читала ему книги о Чили и о чилийских традициях. Они вместе учили короткие фразы и слова на испанском, однако мне всегда казалось: уроки эти приносят Санти больше вреда, чем пользы. Как раз тут на него и начинали давить наши ожидания. Слишком большая ставка…

В галерее изобразительных искусств на тебя никто не смотрит – ты приходишь сюда ради искусства, атмосферы. Не ты объект внимания. От тебя ожидают лишь, что ты будешь вести себя тихо, наслаждаясь созерцанием. Подобный вариант устраивал нас обоих.

По выходным я брал Санти в Галерею Курто, показывал ему импрессионистов. У нас выработался собственный тайный язык. Время от времени Санти дергал меня за рукав. Я опускал на него взгляд и замечал, что он полностью поглощен картиной. Через несколько секунд он коротко и твердо кивал: понравилась. Очень понравилась.

Я примечал такие картины. Среди них были «Гора Сент-Виктуар» Сезанна, «Закат в Иври» Гийомена и «Впечатление. Восходящее солнце» Моне. Санти не нравились полотна с изображением людей, разве что фигурки были выписаны далеко на заднем фоне либо их очертания намеренно размыты.

Мы покупали в сувенирном магазине иллюстрированные подарочные издания об истории импрессионизма и, вернувшись домой, вместе их листали. Санти просматривал издания с жадной одержимостью, и я, глядя на него, порой не мог удержаться от улыбки. Потребовалось всего несколько месяцев, и девятилетний мальчик, неразговорчивый и замкнутый, сумел бы рассказать о европейском импрессионизме больше, чем какой-нибудь музейный гид.

Однажды мы зашли на заинтересовавшую меня выставку, посвященную геометрии в произведениях искусства. Я как раз поступил в заочную аспирантуру по теоретической физике и очень увлекался вопросами человеческого восприятия фигур и форм нашего мира. Санти не слишком понимал все эти резкие линии и абстрактные углы, однако я решил показать ему один холст.

Он долго смотрел на большое, сразу бросающееся в глаза полотно с изображением безумной мешанины скошенных форм и контуров, наплывающих друг на друга в бешеном геометрическом ритме.

– Что это, папа?

– Это гиперкуб, – ответил я. – Художник показывает, как выглядел бы куб в четырех измерениях. Одна из моих любимых тем.

Санти в замешательстве нахмурил лоб.

– Разве может быть четыре измерения?

– О да, может быть и больше. Насколько нам известно, количество измерений бесконечно. Мы их не видим, но это не значит, что они не существуют.

– Если не видим, откуда тогда о них знаем?

– Видишь ли, Санти… Я сравнил бы это знание с любовью или даже с Богом. Ты ведь их тоже не видишь, порой не можешь описать, и все равно они реальны. Они есть, потому что затрагивают наш мир, на многое влияют. Естественно, на картине настоящий гиперкуб не нарисуешь, это лишь двухмерное его изображение, однако порой лучший способ передать неосязаемое – представить его символически.

– Как маленькие черепашки, которых вырезает мама?

– Верно, Санти.

– Зачем она их делает?

Я наклонился к нему, и мы оказались лицом к лицу.

– Представь себе зернышко. Зернышко – потрясающая штука; в нем заложена вся генетическая информация. Оно – концентрированное маленькое изображение растения, заключающее в себе его историю, эволюцию, сам смысл существования. Таковы и нэцкэ твоей мамы. Они содержат эссенцию памяти о том, что в конечном итоге привело ее к нам – о предках, о родине, о матери.

Санти некоторое время серьезно изучал картину, а потом подошел ко мне, взял за руку и одобрительно кивнул.

В следующем зале мы заговорили о скульптурах, и я, вдохновившись, купил ему в сувенирном магазине книгу о Джакометти. Вернувшись домой, Санти устроился у меня на коленях и озадаченно уставился на странные фигуры на иллюстрациях.

– Что он хотел этим сказать?

– Так он изобразил людей, – улыбнулся я. – Эти скульптуры выставлены во множестве галерей по всему миру. Есть маленькие, есть и большие – гораздо выше меня.

– Они такие…

Санти запнулся, не находя нужного слова.

– Долговязые? Дело в том, что скульптор не пытается показать, как люди выглядят внешне. Его интересует внутренний мир.

Санти наклонился, прижавшись ко мне своим худеньким тельцем, и напряженно уткнулся в книгу.

– Но… у них такие маленькие головы… Кажется, будто они где-то далеко, затеряны в пространстве. Такие одинокие… – закончил он, перелистнув несколько страниц.

– Так и есть, Санти, – кивнул я. – Они и вправду очень одиноки.

Он уставился на последний лист, где была изображена высокая, чрезвычайно худая фигура, напоминающая стебель и невесомая, как привидение. Она словно не принадлежала нашему миру. Санти бессознательно тронул меня за руку, не сводя глаз с иллюстрации, и через несколько секунд резко, решительно кивнул.

Когда в галерее Тейт открылась выставка Джакометти, я взял отгул на работе, чтобы отвести туда Санти. Он блуждал по залам, очарованный работами мастера. Потом мы вышли во внутренний дворик, и я сам ахнул от изумления. Перед нами стояло огромное произведение под названием Grande femme II – веретенообразная женская фигура на несколько футов выше, чем обычный человек. Попробуй найти ее фотографию, Хэтти. Впрочем, вряд ли она передаст грандиозность замысла. Когда не видишь воочию нависающую над тобой скульптуру с неясными чертами лица, трудно ощутить высший смысл исходящего от нее одиночества, заполняющего все пространство вокруг.

Хотя во дворике было не меньше сотни человек, я, глядя на унылую, устремленную в небо фигуру, вдруг полностью проникся ее тоской.

Санти схватил меня за руку. Покосившись на него, я заметил полные слез глаза. Сморгнул сам, почувствовав на веках влагу, и наклонился к Санти. Он прильнул ко мне всем телом.

– Все хорошо, папа, – пробормотал он. – Мне иногда тоже бывает одиноко, а потом я вспоминаю, что у меня есть вы. Тебе тоже помогает, если ты вспоминаешь обо мне?

– Помогает, Санти. – Я обнял его, не сумев сдержать широкую глупую улыбку. – Правда, очень помогает.

Когда мы вернулись домой, Наоко не было – пошла по магазинам. Мы с Санти уселись у камина и достали инструменты для резьбы. Работали медленно и аккуратно, причем инициативу я отдал сыну, и в итоге вырезали свою первую нэцкэ. Сперва задумали сделать ее в образе только что увиденной скульптуры, однако в процессе она обрела иные очертания. Вместо резких линий и скрытого языка тела у Санти получилось нечто внешне похожее, но открытое, теплое и умиротворяющее. Там, где Джакометти оставил грубую необработанную поверхность, Санти украсил ее маленькими кружка`ми.

Наоко, войдя в квартиру с сумками в руках, в нерешительности остановилась на пороге гостиной. Мы как раз только закончили и сидели посреди ее инструментов. Я на секунду заволновался – не переступили ли мы с Санти невидимую черту?

– Чем занимаетесь? – осторожно спросила Наоко.

– Санти сделал для тебя нэцкэ, – объяснил я и подтолкнул его – покажи, мол.

У Наоко, похоже, перехватило дыхание.

Санти улыбнулся и вручил ей фигурку.

– Ты делаешь черепашек для бабушки, чтобы она тебя не забыла. А я вырезал фигурку, похожую на деревянные скульптуры чемамюль [9] – как в книжках, которые ты мне читаешь, – чтобы ты меня не забывала.

Наоко сжала нэцкэ в руке, внимательно ее рассмотрела и вдруг часто заморгала, вытирая прокатившиеся по щекам слезы.

Я поднялся и подошел к ней.

– Все в порядке, – всхлипнула она, взяв меня за руку и обняв Санти. – Я просто… я так вас обоих люблю!

Я тогда понял, что без Санти вряд ли сам решил бы вырезать нэцкэ для Наоко. И в голову не пришло бы. Само это слово, как она потом рассказала, состоит из иероглифа «нэ», означающего «корень», и «цкэ» – «прикреплять». Обнимая членов своей маленькой семьи, я проникся смыслом этого понятия: корней, уходящих глубоко в сердце и привязывающих меня к миру.

Я сделал пару шагов вперед, надеясь, что она меня все же слышит.

– Наоко…

Она не ответила, полностью сосредоточенная на своем занятии.

Ее руки двигались совершенно бесшумно, скользя по деревянной фигурке. Лампочка бросала желтые отблески на брезентовые стенки, и в углах танцевали тени.

Я приблизился к Наоко и положил руку ей на плечо. Она отскочила в другую сторону палатки, и ее лицо исказилось от страха.

– Все хорошо, – пробормотал я, подняв руки ладонями вперед. – Все в порядке, Наоко, это я.

Она долго смотрела на меня, в замешательстве сдвинув брови, и я испугался: как бы снова не закричала.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Наоко, упершись взглядом в пол.

Вопрос прозвучал словно обвинение.

Я покачал головой, удивленный ее резкостью.

– Э-э… так, ничего.

– Нет, – низко и мрачно произнесла она. – Нет, это неправильно. Что значит «ничего»? Ты ведь зачем-то пришел?

Я глубоко вздохнул.

– Ты многое пережила, и я просто хотел проверить, в каком ты состоянии.

Наоко с раздражением цокнула языком.

– Не делай из меня дурочку, Гарри. Ты работаешь на них?

– На них? – переспросил я. – На кого именно? Понятия не имею, о чем ты.

Она хрипло рассмеялась – мне даже показалось, что закашлялась.

– Что ты хочешь сказать? Просто возник на горе, соскучившись по бывшей жене? Решил сделать приятное?

Я отступил, нахмурившись.

– Я согласился на работу на объекте, потому что знал: ты здесь и ты не в форме. Хотел помочь.

Наоко презрительно отмахнулась.

– О да, красиво. Появился, чтобы прийти на выручку и выглядеть героем. Не рассказывай, будто ты прилетел из-за меня, Гарри. Это ведь не так. Тебя пригласили, и ты согласился на участие в экспедиции ради себя. Так получилось, что я тоже в деле.

Я насупился, пытаясь разобраться в ее настроении. Гнев, грубость? Наоко никогда не опускалась до подобного уровня. Возможно, в каком-то смысле это я сделал ее такой своими поступками?

– Ладно, извини, – вздохнул я.

Она фыркнула.

– За что?

Я вдруг утратил дар речи. Как говорить о том, чего избегал вспоминать годами?

– Хотя, знаешь ли, это не имеет никакого значения.

В ее голосе сквозило разочарование.

– Я не хотел причинять тебе боль. Ни сейчас, ни… тогда.

– Когда ты меня бросил?

– Я не хотел, чтобы так вышло, и ты была ни при чем. Все дело в…

Она встала и сделала несколько шагов по палатке.

– Я тебя ждала. Ждала много лет. Надеялась, ты придешь в себя, все преодолеешь и вернешься. Ты так и не появился. Не могу сидеть здесь и видеть, как ты прикидываешься, что прошлого не существует. Не могу!

– Я понимаю.

Мы замолчали. Я уставился в пол. Унижение давило на плечи страшной тяжестью. Наоко больше ничего не сказала – вернулась в свой угол и вновь принялась вырезать деревянную фигурку.

Снова сижу в своей палатке и мучаюсь одним вопросом: что я здесь делаю? Я приехал сюда, чтобы найти Наоко. Став свидетелем смерти Джона, немедленно решил – с Наоко такого произойти не должно, я не допущу. И вот я здесь, а помочь ей не в состоянии. Интересно, чего я ждал?

Пришел, пытаясь предложить поддержку, утешить… А ей, как выяснилось, не нужно ни того, ни другого. Глупец! Думал, сумею стать для нее опорой… Прочный сейф у меня в голове заперт не просто так, и сегодняшнее унижение – лишнее свидетельство того, что происходит, когда я пытаюсь заглянуть внутрь.

Ладно. Если честно, меня заводит гора. Слишком много тут тайн, глупо притворяться перед самим собой. Непонятные фокусы со временем, РНК, люди на леднике… Палмер и Страж скрывают от нас нечто важное, и я не пойму, в чем причина. Опять же Наоко наверняка кое-что знает, но не хочет делиться.

Черт бы все побрал, Хэтти! Я собираюсь вернуться в ее палатку. Поддался прежним чувствам, а ведь я больше, чем бывший муж, – я ученый, и больше такой ошибки не допущу. Все равно доберусь до разгадки проклятой тайны, нравится это Наоко или нет!

Хэтти…

Нет времени! Чертов ветер – холодный, смертельный ветер! Мы потеряли несколько человек, не знаю точно, сколько именно, но этих тварей что-то спугнуло. Стрельба, кровь на снегу, странные существа в ночи! Хочу выбраться из палатки, посмотреть, не могу ли я чем помочь. Слышу отчаянные крики, но их тут же уносит ветер. На моих руках кровь… Они все еще в лагере! Я выхожу. Если когда-нибудь прочтешь мое письмо, расскажи остальным. Сюда приезжать не надо. Не надо…