Дорогая моя Харриет!

На рассвете мы начали восхождение к среднему лагерю. Беттан заявил, что нам потребуется каждый час светлого времени суток.

Наша команда состояла из десяти человек, и еще двое ждали нас в среднем лагере. Мы с Томасом и Джетом взяли наборы первой необходимости – вода, фонарики, альпинистское снаряжение и аптечки. Беттан, Палмер и Страж забросили на спину огромные рюкзаки с едой, бутылями воды и дополнительной экипировкой для преодоления самых труднодоступных мест. С нами шли еще три человека, в одном из которых я признал вчерашнего часового на совещании.

Их представили нам как рядовых Паркера, Сэндерсона и Миллера. В разговоры они не вступали. Все трое натянули на лица балаклавы, так что одного от другого было не отличить. Рядовые тащили с собой большие кислородные баллоны и напоминали аквалангистов, готовящихся к погружению во враждебные глубины. Каждый прихватил с собой с собой по дробовику и по винтовке, и у меня при взгляде на оружие по спине пробежал холодок. Опять же вспомнился вопрос: зачем нам антрополог?

С кем мы ожидаем встречи? Что надеемся здесь обнаружить?

Наоко шла впереди, сразу за Беттаном. На этот раз при виде меня она не закричала, но и смотреть в мою сторону не смотрела. Я старался держаться от нее подальше, пока мы в предрассветной темноте готовились к выходу. Помнила ли она о предыдущей ночи?.. За ней двигалась полковник Палмер, настоявшая, чтобы Наоко к нам присоединилась: последний выживший участник предыдущей экспедиции наверняка многое повидал наверху. Впрочем, какие бы события там ни произошли, Наоко ничего не помнила или, как минимум, не могла об этом говорить. Палмер рассчитывает, что по мере восхождения память начнет к ней возвращаться. Я в ее теории сомневаюсь.

Остальные выстроились в колонну, привязавшись друг к другу страховочной веревкой. Палмер решила держать Наоко в центре группы, как самую хрупкую из всех, и я был ей признателен, хотя и тревожился из-за того, что мне довелось вчера увидеть, – как она перенесет сложный поход? Впрочем, поглядывая на нее, я не мог отделаться от мысли, что Наоко вовсе не настолько слаба – шла она сосредоточенно, гордо выпрямив спину, будто высота и крутой подъем ничего не значили. Балаклаву, как остальные участники, она не надела – видимо, давно адаптировалась.

В отличие от Наоко, я был донельзя измотан. Недостаток сна и разреженная атмосфера заставляли чувствовать себя столетним стариком. Ветер хлестал в лицо, и глаза немедленно начали слезиться. Пришлось жмуриться, проклиная собственную глупость: почему не надел очки? Пытался идти, опустив голову вниз, и все же не мог удержаться – то и дело бросал взгляды в сторону уверенно взбирающейся в гору Наоко. Только и думал: как бы снова к ней подойти, что сказать?

Зацепившись за камень, я споткнулся, однако веревка, натянувшись, удержала меня от падения. Рывок заставил покачнуться тех, кто двигался впереди. Слава богу, благодаря общей инерции все устояли на ногах.

– Господи Иисусе! – крикнул Беттан. – Я смотрю, координация у вас не лучше, чем у пьяницы на коньках! Глядите под ноги!

– Простите, – пробормотал я. Впрочем, расслышали меня лишь ближайшие соседи по колонне – Томас и Джет.

Страж шел замыкающим.

Джет обернулся, и, несмотря на балаклаву, я понял, что он сочувственно улыбается.

– Не обращайте внимания, – успокоил меня Томас, – вы отлично держитесь!

Подъем и вправду оказался непростым: мы шли под уклоном около двадцати градусов, стараясь избегать осыпей, сползающих камней, льда и снега. Когда кончался ледовый покров, мы сталкивались с более серьезной проблемой – коварной каменистой крошкой. И так всю дорогу: каждый шаг приходилось выверять, поскольку поверхность то и дело предательски норовила уйти из-под ног, увлекая нас за собой, и в пропасть постоянно срывались маленькие лавины.

Беттан утверждал, что погода для восхождения идеальная, тем не менее ледяной ветер забирался под многочисленные слои одежды. Все тело налилось свинцом, движения давались с большим трудом, словно я катил перед собой большой валун. Из носа постоянно текло, и под ноздрями намерзли толстые ледяные дорожки.

– Возьмите себя в руки, – заявил Беттан во время короткого привала. – Мы только вышли из нижнего лагеря, а вы уже выглядите как кучка потных трупов. Соберитесь! Если сейчас дать слабину, мы не достигнем даже первого перевала.

Я проглотил крутящийся на языке ответ. Какой смысл отвечать на оскорбления той же монетой? Беттан с самого начала был груб и безразличен к нашим сложностям.

Чем выше мы поднимались, тем чаще каменные глыбы уступали место сугробам, пока перед нами не раскинулась необъятная белая пустота. Казалось, что в пути мы уже несколько часов, а то и дней. Я отдавал себе отчет: до следующего лагеря идти и идти. Солнце еще не достигло зенита. Поход должен был занять целый день, а стрелка часов не добралась и до двенадцати.

Мы забирались все выше.

Снова и снова возникал вопрос: как долго мы карабкаемся на гору? Время словно растянулось.

Я по-прежнему шел, уставившись под ноги. Голова налилась тяжестью и клонилась к земле – так бывает, когда засыпаешь на ходу. Ткань моей балаклавы и лицо под ней покрылись ледяной коркой; кожа от холода онемела.

Когда я очередной раз поднял глаза, передо мной стояла Наоко. Почти вплотную – кроме нее, я больше ничего не видел.

Я едва не подпрыгнул от шока: на ее лице красовался темно-фиолетовый синяк, которого утром точно еще не было. Начинался он у правого глаза и стекал к щеке, где на холодном ветру пульсировала жилка.

– Прости, – прошептала Наоко. – Я… у меня все спуталось.

– Ты в порядке? – спросил я, протянув к ней руку. – Что у тебя…

– Гарри? – окликнул меня из-за спины Томас. Обернувшись, я заметил, как он встревожен. – Гарри, у вас все хорошо? Почему вы остановились?

Я повернулся обратно к Наоко, но никого не обнаружил. Передо мной уходил вверх заснеженный подъем, а Наоко по-прежнему шагала в первых рядах.

Все понятно – воздействие высокогорья, крайняя усталость. Значит, у меня случилась галлюцинация. Видение, мираж, как угодно.

Сосредоточься на дороге, сказал я себе. Смотри под ноги, Гарольд…

Покачав головой, я сделал шаг вперед и пробормотал:

– Извините, просто перевел дух.

– Да, – вздохнул Томас. – Никогда бы не подумал, что полезу в гору. Я, собственно, не самый активный путешественник.

– А мне как-то пришлось совершить горный переход в Новой Зеландии, – хрипло ответил я, пытаясь выбросить видение из головы. – Богом клянусь, там и близко ничего подобного не было. Влияние высоты мы почти не ощущали.

– Боюсь, с этой горой вообще ничего не сравнится, – сказал Томас. – Она великолепна! Знаете, будто заглянул в рай.

Я тихо застонал. Холод забрался под одежду и постепенно проник до костей. Если рай таков, стоит ли туда стремиться?

Добравшись до перевала, Беттан махнул рукой: останавливаемся, отдыхаем. Преодолев последние футы и наконец усевшись, я попытался отдышаться. Восхождение только началось – не ожидал, что первый этап отнимет столько сил.

И все же, взойдя на хребет, я забыл обо всем. Глядя вниз с головокружительной высоты, мы видели весь проделанный нами путь – белоснежное полотнище, плавно спускающееся к подножию и переходящее в сверкающую синеву там, где гора уходит в воду. Идеально голубое небо сливалось с бесконечным океаном.

Теплое солнце растопило лед на моем лице, нежно согревая кожу. Солнечные лучи отражались от сверкающих поверхностей, заставляя жмуриться от нестерпимого блеска. Снег лежал на склонах гладким, стекающим вниз покрывалом, превращая зазубренные шпили в пологие белые холмы, сглаживая суровые пейзажи и превращая разнообразный ландшафт в единую композицию.

Насмотревшись, мы, как один, перевели взгляд на возвышающееся перед нами каменное чудовище. Все молчали – слова не могли передать наших впечатлений, им не было здесь места. Перед лицом подобного величия любые сравнения и метафоры выглядят нелепо.

Гора отвергает наш бедный язык. Смотришь – и не веришь своим глазам, ощущая едва ли не религиозный трепет.

Последние дни я много размышлял о Боге. Интересно, как нечто давно забытое может вдруг перевернуть душу. Хэтти, ты знаешь меня не первый год и наверняка видишь – я много лет всеми силами старался избежать любых мыслей о Нем.

Мои взаимоотношения с Всевышним, как и со всем остальным, претерпевают взлеты и падения. В детстве я не верил в существование Бога, Хэтти, однако мне его недоставало. Тосковал по вере, хотя никогда ее не знал. Наверное, это самый вредный вид тоски – она вызвана завистью к тем, кто на самом деле верит в божий промысел. Мои родители и все прихожане нашей церкви не сомневались в своем месте в мире и в значении для Вселенной.

Конечно, я ходил на мессы, посещал воскресную школу, изучал Библию… Так сильно желал научиться вере, что думал: рано или поздно все равно проникнусь. Если позволить Богу долго стучаться к тебе в голову, в конце концов он найдет, как туда попасть.

Увы, ничего не вышло. Тогда – точно нет. Осталось гнетущее ощущение, будто меня чего-то лишили. Вроде и было когда-то, однако давно ушло.

Все изменилось с появлением Наоко.

Вот странно: когда мы стали жить вместе, я чувствовал себя немного мошенником. Видишь ли, Хэтти, мне всю жизнь было нелегко общаться с другими; я никогда не понимал разницы между ложью во спасение и умолчанием, являющимися неотъемлемой частью социального взаимодействия. Другое дело математика и физика, числа и углы. В них я, в отличие от многих и многих, разбирался прекрасно. Единственное, что позволяло мне существовать в большом мире, – имитация чужого поведения, даже если она не всегда давала нужный эффект.

У меня никогда не случалось романтических отношений. То есть я знал, как это выглядит, – из наблюдений, из газет, книг и кино. Старался подражать увиденному, чтобы доставить Наоко удовольствие, однако от моих усилий веяло фальшью, как и от попыток уверовать в Бога.

Помню, однажды, через месяц или два после того, как мы переехали в новую квартиру, я приготовил ужин. Хотел сделать Наоко приятное, доказать: я способен заботиться о любимой женщине. Ты знаешь, какой из меня кулинар, Хэтти. К сегодняшнему дню ничего не изменилось.

Сперва Наоко среагировала на мои попытки ревниво – кухня всегда была ее вотчиной, она чувствовала себя там владычицей.

Тем не менее я старался. Точно следуя рецептам, нарезал лук так мелко, что он превратился в кашицу, и для верности держал курицу в духовке в два раза дольше положенного.

Стряпня стала для меня серьезным стрессом.

Когда закончил – теперь уже забыл, какое именно блюдо старался приготовить, – Наоко сняла пробу, посмотрела мне в глаза и расхохоталась.

– Гарри, это ужасно!

– Знаю, прости, – вздохнул я.

Она вытерла выступившие от смеха слезы.

– Процесс хотя бы понравился?

– Не особо, – уныло сказал я.

– Зачем же тогда взялся?

– Потому что, – слегка расстроенно ответил я, – все этим занимаются. Нормальные пары часто готовят вместе или друг для друга.

Наоко покачала головой, продолжая улыбаться.

– Если у кого-то получается из рук вон плохо, в этом обычно нет смысла.

Хорошо помню, как она обхватила ладонями мою голову и заявила:

– Мне совершенно не нужно, чтобы ты притворялся обычным человеком, Гарри. Я не поэтому тебя выбрала. Я с тобой как раз потому, что ты ни на кого не похож. Глядя на мир твоими глазами, я вижу его иначе. И мне нравится, – хихикнув, она ткнула пальчиком в приготовленное мною блюдо, – что ты часто бываешь таким смешным. Забавно за тобой наблюдать.

Она обняла меня, и мы долго смеялись над моей безобразной стряпней. И все равно я не переставал размышлять: зачем я это сделал? Мне тогда пришло в голову, что Наоко не задумывалась, нормальны ли ее поступки и как их воспримут. Она жила для себя и делала то, что считала правильным.

Я надеялся, что смогу научиться у нее подобному подходу к жизни.

Когда мы взяли Санти, он все еще был физически слаб. Перенес пневмонию из-за ночевок на снегу; ему пришлось ампутировать два отмороженных пальца. Оказавшись у нас дома, под присмотром Наоко он быстро пошел на поправку. Впрочем, психологическое его состояние оставляло желать лучшего.

Наоко взяла на работе отгулы, к тому же у нее оставались частично неиспользованные отпуска за последние пять лет. Таким образом, больница предоставила ей целый месяц, и она засела дома, ухаживая за Санти.

В ней проявилась решимость, которой я раньше не видел. В душе у нее горел огонь, и она трудилась без отдыха – Санти требовался то горячий суп, то одеяло, то просто присутствие Наоко. Иногда он просил почитать ему вслух. По ночам мальчик просыпался от кошмаров, и тогда его приходилось долго держать в объятиях, пока он не переставал трястись от ужаса, рожденного бушующими в голове бурями.

Так прошел месяц, и мы решили, что сможем прожить только на мою зарплату. Впрочем, судя по взгляду Наоко, другого выбора у нас и не было. Она уволилась, и я каждое утро оставлял их дома сражаться с одолевающими Санти призраками минувших дней.

Нам так и не удалось выяснить, что с ним случилось, во всяком случае – во всех подробностях. Режим Пиночета по-прежнему оставался у власти, и от родителей Санти никаких известий не поступало. Вероятно, прошлому так и суждено было остаться прошлым: всплывало оно разве что в детских ночных кошмарах.

Не знаю, сколько Санти было лет. Мы предполагали, что от семи до восьми. Маленький, совсем еще ребенок, и, учитывая пережитую психологическую травму, по поведению он казался еще младше.

Несмотря на привязанность, которую я испытал к Санти еще в больнице, дома отношения между нами не слишком ладились. Он по-прежнему не говорил, избегая встречаться со мной взглядом. Днем я его практически не видел, тем более что часто работал в больнице и по выходным. Когда возвращался, Санти от меня прятался, словно я – страшилище, явившееся его похитить. Уже поворачивая ключ в замке, я слышал топот быстрых ножек – он убегал из гостиной и забивался в свою комнату или в ванную, а то и в шкаф.

Я не падал духом, скорее, меня расстраивало, что Санти считает необходимым прятаться. Что же с ним случилось в раннем детстве? Обижаться тут было не на что – поведение мальчика явно не имело отношения лично ко мне.

Я скучал по Наоко. Она проводила большую часть времени с Санти – он в ней страшно нуждался. Конечно, я чувствовал себя одиноким. Еще совсем недавно после работы мы устраивались в гостиной, забравшись с ногами на диван, и потягивали красное вино, наслаждаясь мерцанием свечи в углу. Включали телевизор или говорили обо всем на свете – о жизни, о медицине, о событиях в мире.

Теперь же Наоко постоянно была занята: то купала Санти, то укладывала его спать. Мне почти не доставалось ее внимания. К тому времени, как она заканчивала ставшие обычными вечерние процедуры, уставала так, что засыпала как убитая. Иногда мы все же старались не ложиться рано – включали телевизор, как раньше, только все это было уже не то. Мы пялились в экран и почти не разговаривали.

Я не мог внутренне не восставать против нового порядка. Конечно, убеждал себя: дело вовсе не в Санти, а в самой ситуации. Увы, я себе лгал.

Кроме негодования, я испытывал гнетущее чувство вины, поскольку не знал, как решить проблему. Этот груз давил на плечи весь день, словно забравшийся на шею призрак. Шептал на ухо, убеждая: ты, мол, сколько угодно можешь считать себя хорошим человеком, совершающим добрые правильные поступки, но не обманывайся – за этой маской ты пытаешься скрыть свой махровый эгоизм.

Я делал то, что умел. Начал работать еще усерднее, а приходя домой, брал на себя все, чем был способен заняться по хозяйству: стирку, покупку продуктов, уборку. Мыл за всеми посуду, даже когда приходилось ужинать одному, в другой комнате. Заботился о Наоко и Санти, не обращая внимания на себя. Я был истощен, разочарован и находился на грани.

И все же чувство вины порой отступало, пусть и ненадолго.

Наконец Санти перестал от меня шарахаться. Высовывал мордашку из-за угла, когда я открывал входную дверь, и наблюдал за мной – настороженно, но с любопытством. Порой выскакивал посмотреть, что я принес из магазина. Он любил хлеб в любых видах, а больше всего – рогалики. Если вдруг находил их в пакете среди покупок, обязательно хватал все и убегал в свою комнату.

Прошло одиннадцать месяцев, а Санти так и не заговорил. Мы уже начали сомневаться – вернется ли вообще к нему речь.

Наоко любила его безмерно, и я видел: это навсегда. Она предложила подать документы на усыновление, и у нас не возникло по этому поводу никаких разногласий. Процесс выглядел для нас обоих естественным – мальчик стал частью нашей жизни, и мы считали, что так будет вечно.

Время шло; теперь, когда я возвращался с работы, Санти поджидал меня в прихожей. Пусть не каждый день, но довольно часто. Наоко присаживалась рядом с ним на корточки, улыбалась и обнимала, и на лице Санти тоже расцветала широкая улыбка. Он начинал тихо ворковать, потом подбегал ко мне и крепко прижимался.

В такие секунды чувство вины пропадало напрочь вместе с возмущением, грустью и усталостью. Меня омывала бурная волна любви, захлестывала с головой.

Как-то вечером, когда я купал Санти, он вдруг потянулся ко мне. В руках у него был игрушечный кораблик, который мы обычно запускали в ванну. Санти покачал им в воздухе и что-то заворковал.

– Что такое, сынок? – спросил я. – Что с твоей лодкой?

Он засмеялся.

– Ага, мыльные пузырьки?

Санти закивал и неожиданно для меня повторил:

– Пузырьки!

До сих пор помню его первое слово – так четко и уверенно он заговорил.

– Значит, пузырьки? – переспросил я.

– Пузырьки!

Я прижался головой к его лбу. Санти выпустил кораблик и обхватил меня ладонями за щеки. Долго так держал, и мы стояли голова к голове. Он снова что-то тихо и неразборчиво бормотал, и я вдруг почувствовал, будто мы с ним не вдвоем, будто к нам присоединился сам Господь. Я ощущал Его присутствие совершенно отчетливо, как никогда раньше.

– Люблю тебя, Санти. Ты ведь это знаешь, правда? – выдохнул я.

Он улыбнулся, решительно кивнул и еще раз сказал:

– Пузырьки!

В тот вечер, в маленькой ванной нашей лондонской квартиры, я поверил в Бога.

Не знаю, почему эти воспоминания нахлынули на меня во время восхождения на гору. Возможно, о Санти мне напомнил смерзшийся снег и холод. Возможно, из-за встречи с Наоко открылся вольфрамовый сейф, который я старался держать запертым, – всего лишь на секунду, прежде чем я, спохватившись, его захлопнул. Прошло много лет с тех пор, как я последний раз думал о Наоко и Санти. Запер их в сейфе вместе с другими людьми, а теперь приходится прилагать нешуточные усилия, чтобы они не выбрались наружу, не помешали мне. Передо мной стоит вполне определенная задача: я должен выяснить причины возникновения горы посреди океана, обязан понять, что изменило сознание Наоко и как я могу ей помочь.

Наоко начала кричать около часа дня. Сперва я даже не услышал, а почувствовал ее крик по натянувшейся и дернувшейся веревке. Мы все дружно споткнулись и уперлись подошвами ботинок в снег, чтобы не поехать. А затем уже ветер принес звук. Наоко кричала на кого-то в голове нашей маленькой колонны. Я прищурился: она возилась с веревкой, пытаясь отстегнуть ее от пояса и вырваться.

Палмер шагнула вперед и схватила Наоко, прежде чем та успела выйти из строя.

– Отпустите! – визжала она, пытаясь вывернуться. – Оставьте меня! Оно следит… Вас не должно здесь быть, не должно!

Беттан резко развернулся и, положив руки Наоко на плечи, толкнул ее на снег. Я бросился на помощь, забыв отцепить от пояса веревку, и идущего за мной Томаса потянуло вперед. Наоко продолжала кричать.

Я упал на колени и, подняв взгляд, увидел, как Беттан, размахнувшись, сильно ударил Наоко по лицу. Ее голова дернулась, она содрогнулась и вновь упала в снег. Крик прекратился.

– Какого черта? – завопил я, наконец высвободившись и устремившись вверх по склону.

– Быстро вернитесь в строй! – скомандовал Беттан.

– Уберите от нее лапы!

Я притянул Наоко к себе, всматриваясь в ее лицо. Она уставилась в снег под ногами и не поднимала глаз.

– Наоко, как ты себя чувствуешь?

Она не ответила, по-прежнему избегая на меня смотреть, а я заметил, как покраснела от удара ее щека.

– Что вы себе позволяете? – зарычал я.

– Прекратите нести сентиментальную чушь, – бросил Беттан. – Она неуправляема и, если собирается вести себя подобным образом, обязательно нарвется. Если желает идти в команде, пусть придерживается моих требований.

К нам подошла Палмер и встала бок о бок с Беттаном. Появились двое солдат, заняли место чуть сзади, однако Палмер подняла руку, и они отступили.

– Значит, вот так вы руководите группой? Кулаками?

Он нахмурился и сделал шаг вперед.

– Давайте все успокоимся, – заговорила Палмер, оттеснив его назад.

Беттан злобно прищурился и процедил:

– Не ждите от меня сочувствия только потому, что у вас с этой сумасшедшей когда-то были шуры-муры.

Задохнувшись от гнева, я перевел взгляд на Палмер.

– Вы ему рассказали? Интересно, кому еще?

Беттан рассмеялся.

– Я трахаю твою мамашу, а она разговаривает во сне, вот и сдала вас… Быстро возьмите себя в руки и становитесь в строй! Нам еще идти и идти, у меня нет времени на всякую ерунду.

Я пошел на него, сжав кулаки, и остановился, когда на плечо легла тяжелая рука Стража.

– Не нервничайте, Гарольд. Давайте двигаться дальше. Оно того не стоит. Здесь разборками заниматься точно ни к чему.

Я тяжело выдохнул, склонился к Наоко, и она подняла на меня взгляд. Кровоподтек на ее щеке, прямо под глазом, разливался вширь.

Я его уже видел во время подъема, и вот мои видения материализовались. В голове промелькнула картина кровавого самоубийства Джона, затем лицо человека из лагеря, вдруг помолодевшее на десяток лет. Какого дьявола здесь происходит?

– Прости, – пробормотала Наоко. – У меня все спуталось. Пойдем дальше.

– Но…

Она повернулась ко мне спиной и шагнула на тропу.

– Пойдем, Гарри.

Время для разговоров было явно неподходящим, и мне оставалось лишь, бросив грозный взгляд на Беттана, пристроиться в колонну между Джетом и Томасом.

– Так, отлично! – крикнул сзади Беттан. – Продолжаем наше цирковое представление!

Прошел примерно час, а дикая сцена до сих пор не шла у меня из головы. Мы карабкались по обледеневшей скале, когда Палмер объявила, что сейчас вновь сделаем небольшой привал – минут на десять, перекусим и немного отдохнем. Все разбрелись по небольшой площадке; Страж заговорил с солдатами, а Палмер демонстративно отошла в сторону, села и закинула в рот никотиновую жвачку.

Томас устроился подле меня, замотав лицо шарфом и сверкая очками. Мы почти не разговаривали, стараясь отдышаться. Я надеялся, что перекус позволит избавиться от вызванной высотой головной боли и тошноты. В ушах свистел ветер.

За едой к нам присоединился Джет. Его ярко-рыжие волосы вызывающе выбивались из-под шапки.

– Эй, друзья, что там случилось по пути? Я захватил только конец, но, по-моему, разговор был напряженный.

Я слабо махнул рукой. Объяснять не хотелось, да и как внятно объяснить мои видения?

– Все на взводе – поход не из легких. Мы просто…

Я покачал головой, глянув в сторону скалы, под которой Палмер беседовала с Беттаном. Со спецназовцем мне все было понятно – натура довольно примитивная.

– Не знаю, сколько еще выдержу под предводительством этого типа. Никогда не встречал настолько самовлюбленного человека.

Джет тоже покосился на Беттана, а затем на Наоко. Я угадал его мысли: обуза для экспедиции не Беттан, а она…

– Ну да, тот еще урод, – сказал он вслух. – Хотя если он свое дело знает, какая разница? Ну, то есть я понимаю, что история выглядела так себе. И все-таки… Если Беттан способен благополучно довести нас до цели, это ведь самое важное, разве не так?

– Гордыня ни к чему хорошему не приводит, – пробормотал Томас, сдвинув очки на лоб и поглядывая на нас с Джетом.

Тот нахмурился.

– Немного гордости никому не мешало. Какой в том грех, когда гордишься по делу?

– Я о грехе и словом не обмолвился, в отличие от вас, – произнес Томас.

Джет вздернул брови и, посмотрев на меня, молча покачал головой.

Наконец Палмер сделала знак подниматься, и мы встали в кружок, затянув на ветру пояса и надвинув шапки.

– Я жду от вас предельного внимания, – заговорил Беттан. – Мы приближаемся к каскадам ледника. Эта часть находится в постоянном движении из-за подтаивания льда, и его фокусы непредсказуемы. Движется ледник со скоростью примерно три метра в день – может показаться, что это немного, но, как и на леднике Кхумбу на Эвересте, от него следует ожидать внезапных сюрпризов: падения ледовых глыб и образования трещин. Местность здесь коварная, не зевайте.

Он задержал взгляд на нашей тройке, словно бросая вызов, а затем, кивнув солдатам, добавил:

– Мы с парнями были здесь несколько дней назад – натянули страховочные тросы, чтобы вы могли благополучно перебраться. Как только пересечем ледник, до среднего лагеря останется около получаса пути. Порядок сейчас поменяем: впереди пойдет Палмер, за ней Сэндерсон, Паркер и Миллер, а я буду страховать вас сзади. Пристегиваетесь карабинами к тросу и идете прямо вперед. Не останавливаемся, небом не любуемся, не болтаем. И так потеряли время, а если будем расслабляться и дальше, дождемся заката. У кого возникнут сложности – я помогу. Не собираюсь потерять ни одного человека из команды! Всем все понятно?

Мы молча кивнули.

– Ясно вам, черт возьми?

– Да, – хором сказали мы, и я разозлился на себя – не желал вообще разговаривать с Беттаном.

Мы начали гуськом взбираться на гребень. Добравшись до его вершины, я невольно остановился.

Дальше начинался спуск в освещенную послеполуденным солнцем небольшую долину, и перед нами открылся потрясающий вид. Внизу разливался мерцающий перламутровый свет. По обе стороны вздымались неприступные отвесные скалы, а между ними текла бриллиантовая река. Подтаявший лед, лопаясь, создавал самые разные фигуры, сталкивающиеся и переплетающиеся между собой, и от них отражались солнечные лучи, преломляясь под тысячью углов. В палитре преобладал темно-голубой цвет, сочетающий в себе гамму оттенков светлого неба и темного океана. Впрочем, в открывшемся перед нами ландшафте присутствовали и другие оттенки: глаза резали отблески огненно-красного и оранжевого, вспыхивали крошечные желтые искры, а под всем этим великолепием лежал волшебный, ослепительно-белый ледник.

Увы, восхищаться времени не было. Рывок веревки ясно дал понять: я задерживаю группу.

Мы выстроились в колонну и двинулись по ледяному языку, цепляясь за натянутую заранее веревку. Она шла через весь ледник, словно спасительный мостик. Тропа была узкой – вдвоем не встанешь – и состояла из чистого льда, припорошенного снегом, по которому скрипели подошвы ботинок. Снежный покров то там, то здесь истончался, и тогда мы начинали скользить.

Каждый шаг таил в себе опасность. Ползли мы невыносимо медленно, черепашьим шагом. Рюкзаки были надежно закреплены на спинах, однако существенно смещали наш центр тяжести.

Ледяная река под ногами потрескивала и постанывала, сопровождая наше продвижение потусторонней симфонией, высокие частоты которой придавал посвистывающий в ушах ветер. Мы хранили гробовую тишину, опасаясь совершить богохульство и нарушить пустыми словами жутковатую атмосферу.

Беттан сообщил, что пересечение ледника займет около часа, однако нам казалось, будто мы идем уже целую вечность. Там, где заканчивалась наша узкая дорожка, язык ледника менял направление, и дальше шла оголенная горная порода. То, что надо: надежная, безопасная поверхность.

У выхода на каменистую тропу, как два белых стража, стояли два ледяных столба.

Мы упорно продолжали ползти вперед, когда до моего слуха донесся оглушительный треск.

Ровная полоса, которой мы держались, содрогнулась, и моя нога поехала на льду. Я дернулся в сторону, хватаясь руками за воздух и безуспешно пытаясь затормозить подошвами ботинок. Левая нога наконец нащупала снежный островок, и я обрел равновесие.

Пока пытался отдышаться, идущий прямо передо мной Джет тоже поскользнулся, упал набок, ударившись о лед, и поехал вниз по крутому склону.

Его крик захлебнулся, когда Беттан сильно дернул связывающую нас веревку, и тело Джета повисло над пропастью. Натянувшаяся струной веревка заставила меня прогнуться в талии. Карабинчик больно впился в тело, и я согнул ноги в коленях, стараясь удержаться на месте.

Джет качался в пустоте, прижав руку к груди. Беттан уже подобрался к нам. Не знаю, как ему удалось обойти стоящую на кромке над обрывом Наоко. Свесившись вниз, он схватил Джета за руку и вытянул его обратно на тропу.

– Вот для чего нужны страховочные тросы, – бросил он. – Именно для таких поганых ситуаций.

– Ничего себе! – крикнул Джет. – Настоящее землетрясение!

– Вы на льду, а не на земле, идиот, – пробурчал Беттан. – На большом пласте движущегося льда. Он ползет, ясно?

Я помог Джету твердо встать на ноги. Беттан, убедившись, что тот как следует пристегнул карабин, сделал шаг в сторону и вдруг спрыгнул вниз. Его прицепленная к основному тросу веревка туго натянулась, как раньше у Джета, однако Беттан ловко использовал силу инерции и фактически облетел вокруг заслоняющей ему путь Наоко. Одна секунда – и он опять стоял на гребне.

Я восхитился его мастерской работой – мы-то сами двигались со скоростью улитки.

Для такого человека, как Беттан, гора не таила в себе предательских сюрпризов.

Мы проделали уже три четверти пути к спасительной каменистой тропе, когда вновь раздался страшный треск, напоминающий выстрел из винтовки. Стоящий над выходом с ледника огромный столб, который я почему-то счел каменным, переломился у самого основания.

Его верх накренился, издав пронзительный скрежет, и столб начал заваливаться.

– Всем держаться за трос! – заорал Беттан и подал нам пример. – Держаться!

Мы сделали то же самое, и ледяной обелиск, высотой футов тридцать, упал набок, ударившись о соседний столб-близнец. Вся ледяная долина вздрогнула, однако на сей раз мы были готовы к толчку.

Я крепко уперся ногами, вцепившись в трос. Гребень под нами тоже треснул – вот-вот развалится, – тем не менее выдержал.

Мы были в безопасности.

Во всяком случае, так мне казалось.

– Твою мать! – снова завопил Беттан. – Двигаемся, быстро! Не стоим, черт бы вас побрал!

– Что случилось? – крикнул сзади Страж.

Беттан указал на обрушившуюся колонну. Она повисла в неустойчивом равновесии, продолжая скрежетать и скрипеть, сражаясь с притяжением.

– Эта штука долго не провисит! Она скоро грохнется, и тогда…

Он мог не продолжать. Прямо под ледяным столбом, упершимся верхушкой в своего близнеца на противоположной стороне прохода, проходила узкая дорожка к выходу из долины. Именно вдоль нее тянулся наш спасительный трос.

Другого варианта выбраться отсюда не было.

– Идем быстро, не теряем времени! – приказал Беттан. – Смотрим под ноги, держимся за трос, не тормозим! Палмер, вперед, задайте нам темп!

Палмер подчинилась.

Разумеется, мы не бежали – с предательским льдом под ногами и узкой тропой это было нереально. Даже цепляясь за трос, мы не могли развить хорошую скорость, и все же старались изо всех сил, не обращая внимания на ветер.

От всплеска адреналина и недостатка кислорода на высоте у меня закружилась голова, и я сделал несколько глубоких вдохов. Увы, воздуха в легких особо не прибавилось.

Левой, правой, левой, правой …

Грудь пронзил укол боли.

Сейчас выйдем отсюда, и я отдохну… Смогу остановиться и сесть… Смогу дышать…

Я сосредоточился на собственных ногах, стараясь не смотреть на узкий ледяной гребень. По мере того как мы подходили ближе к рухнувшему столбу, расщелины с обеих сторон становились глубже – пятнадцать футов, тридцать, сто, сто пятьдесят… Меня затошнило, но я продолжал идти в темпе Палмер.

Левой, правой…

Ледяной столб издал громкий треск, и я поднял взгляд: далеко ли еще? Как раз в этот момент оступилась Наоко.

Ее левая нога соскользнула с гребня, и она сорвалась.

Я ахнул, враз лишившись сил.

Беттан стремительно развернулся, поймал ее за страховочную веревку и рывком вытянул наверх.

Встав на тропе, она выпрямилась, и Беттан подтолкнул ее в спину – вперед, вперед…

Раздался новый могучий треск, и тропа под ногами опять вздрогнула. По центру рухнувшей колонны пробежала трещина, извиваясь, словно зигзаг молнии.

– Бегом! – рявкнул Беттан.

Палмер удвоила скорость, и мы действительно побежали. По узкой полоске льда, над морем грозящих верной смертью алмазных пиков, удерживаемые одной жалкой веревкой.

Мои ноги налились свинцом, легкие горели.

Левой, правой…

Еще пятьдесят футов…

Мы сможем, сможем!

Я не видел, как падает колонна, – слишком был сосредоточен на тропе, на необходимости держать равновесие, – но почувствовал, как качнулся ледяной язык. Из последних сил я вцепился в трос и уперся ногами. Белоснежный столб рухнул, оборвав страховочный трос, и я, продолжая цепляться за провисший конец, по инерции упал на гребень. Ударился о лед, боль пронзила грудную клетку, и мое тело поползло в пропасть.

Я безнадежно боролся с собственным весом и с земным притяжением.

Цеплялся за лед, искал, за что удержаться, и не находил ни единого выступа.

Вокруг раздались крики.

Кричали все.

Кто-то крепко ухватил меня за воротник и дернул вверх. Повернув голову, я увидел пыхтящего от напряжения Томаса. Сжав одной рукой рукоятку всаженного в лед альпенштока, второй он втащил меня обратно на гребень.

– Спасибо… – выдохнул я, распластавшись на тропе. – Господи, спасибо…

Все еще лежа, я оценил обстановку: колонна обрушилась прямо в проход, к которому мы стремились, однако перекрыла его не полностью – между обломками остался узкий лаз. Путь к спасению еще был открыт. Палмер стояла в пятидесяти футах впереди, помогая людям пробираться между огромными кусками льда. Слава богу, никто больше не сорвался – одни умудрились сохранить равновесие, другие успели всадить в лед альпенштоки. Беттан стоял как ни в чем ни бывало и что-то кричал, но ветер уносил слова в сторону.

А потом я и сам увидел: по гребню прошла широкая трещина, и она все продолжала расползаться – такова была сила удара.

– Идемте! – крикнул Томас и подхватил меня под мышки, пытаясь поднять на ноги.

Впереди Наоко благополучно проскользнула между ледяными глыбами, за ней Джет.

Спотыкаясь на каждом шагу, я двинулся к концу ледника. Адреналин бурлил в крови, все тело словно простреливали электрические разряды.

Лед лопнул еще в одном месте, и мы быстро принялись карабкаться к выходу, поддерживая друг друга.

Гребень каким-то чудом еще держался.

До каменистой тропы оставалось лишь несколько футов. Томас прыгнул, увлекая меня за собой, и мы, оказавшись в безопасности, упали без сил. За нами в лаз пробрался Страж.

Живы…

Меня омыла теплая волна облегчения.

Я поднялся, чувствуя, как болит все тело, и оглянулся на проход, из которого мы только что вышли. Пытаясь отдышаться, я вдруг замер, заметив на другой стороне ледника две черные точки. Странно… Я нахмурился, разглядывая непонятное явление.

Хотел окликнуть товарищей, однако издал лишь невнятный хрип. В любом случае меня никто не слушал – все отходили от пережитой опасности. Очутившись в безопасном месте, люди наконец отстегнулись от троса и воспользовались минутами отдыха.

Я напряг зрение. Нет, не точки…

Люди.

Два силуэта на льду, лиц не видно за балаклавами.

Каким-то образом они оказались внизу на леднике, и оба задрали головы вверх, разглядывая нас. Один, пристегнутый к веревке, держась за нее, поднялся уже на половину расстояния до утеса.

– Там кто-то есть! – обернулся я к остальным. – Вы видите?

Рядом возникла Наоко. Тихо и как-то отрешенно сказала:

– Я их знаю.

– Что?

Она не ответила, зато сделала несколько шагов вперед, обратно к леднику, откуда мы с таким трудом выбрались.

– Наоко, стой!

Я попытался схватить ее за руку, однако она выскользнула, словно бесплотный призрак. Пошла дальше, не останавливаясь, завороженная видением. Пять шагов, десять… Даже не смотрела, куда ставит ногу.

Не глядя, ступила на трещину во льду, и та начала расползаться. Поверхность ледника раскрылась, и Наоко зашаталась на краю.

Я застыл.

Удержаться было не за что, а инерция не давала ей отступить от пропасти.

Перед ней разверзлась голодная пасть горы.

Прошла буквально доля секунды, и мимо меня метнулась мужская фигура.

Отшатнувшись от неожиданности, я упал на землю. Беттан, все еще обвязанный веревкой, не сбавляя шага, всадил в лед тяжелую кирку и бросился с обрыва в темноту, куда все-таки сорвалась Наоко. Поймав ее в полете, обхватил за талию и изо всех сил толкнул вбок. Веревка туго натянулась, и оба полетели к стене расселины, причем Беттан успел изогнуться так, чтобы принять удар на себя.

На миг они зависли над бездной, и тут я очнулся. Остальные члены группы бросились на помощь, и мы все вместе вцепились в веревку. Тянули долго, и наконец Наоко с Беттаном оказались в безопасности.

Беттан встал, гордо выпрямившись. Ледяной ветер взметнул вверх завязки его капюшона и взъерошил волосы. На секунду мне померещилось, что передо мной – бог горы. Не человек, а всемогущий дух матери-природы. По-моему, он даже не вспотел.

Наклонившись, Беттан помог Наоко подняться.

– Я ведь говорил, – хмыкнул он, – что не потеряю ни одного человека из команды.

Я неловко вышел вперед и положил руку ему на плечо.

– Спасибо… Спасибо, что спасли ее.

Он презрительно глянул на меня и закатил глаза.

– Отвали, слабак.

Мы благополучно прибыли еще до сумерек. На скалистой поверхности было установлено несколько вагончиков и палаток. Средний лагерь уступал размерами нижнему, однако и здесь мы обнаружили все признаки масштабной операции. Каждому полагалась индивидуальная палатка, в вагончиках стояли столы и стулья. Сколько же людей прошло до нас коварным маршрутом? Сколько погибло в пути?

На утро назначили научное совещание. Мы все слишком устали, поэтому вечером собираться были не готовы. Я быстро поел и, удалившись в палатку, хорошенько закутался в одеяла.

Беттан, несмотря на героические поступки, остается полным подонком. И не хочется его ненавидеть, но сделать я с собой ничего не могу.

Не знаю, получишь ли ты когда-нибудь мои письма, Хэтти. Понятно, отсюда отправить их невозможно. Тем не менее я решил продолжать писать – пусть пока лежат. Может, когда встретимся, они станут для тебя отличной историей. Прочтем вместе, сидя у костра, – если я выйду живым из этой передряги.

Надо отдохнуть. Я никому не говорил о людях, которых мы заметили с Наоко на леднике. Не рассказывал ни о мужчине с внезапно помолодевшим лицом, ни о видениях из близкого будущего. Бог его знает, кому здесь можно доверять… Это место давит на рассудок – и высотой, и холодом, и чудовищными масштабами. Не хочу, чтобы члены команды сочли меня ненормальным.

Завтра пообщаюсь с Наоко – что видела она в первой экспедиции? Я докопаюсь до истины.

Я должен.

Похоже, мы здесь не одни…