Дорогая Харриет!

Мы по-прежнему сидим в пещере. Буря, сделав небольшой перерыв, продолжилась с новой силой. Слава богу, что нам удалось найти укрытие! Чудовища, по всей видимости, за нами не последовали.

Едва увидев Томаса, Страж объявил, что выйдет наружу. Палмер просила его остаться с нами, но без толку. Даже не успела договорить, как он шагнул из пещеры и до сих пор не вернулся.

Не знаю, что думать. Перед глазами стоит образ друга, бредущего в заснеженной дали. Ерунда какая-то… Что ты тут делаешь, Томас? Я ведь видел, как ты умер, как летел в пропасть, ударяясь о скалы. Какие силы тебя вернули?

Понятно, что план мой не сработал. Конечно, нужно вновь изучить карту, понять, в какое место на горе вывел нас обратный переход и как отсюда выбраться, но я не могу себя заставить. Сижу, сражаясь со звучащими в голове голосами.

Они продолжают звучать – так же сильно, как в подземелье левиафанов. Если я не пытаюсь на чем-нибудь сосредоточиться, голоса начинают подавлять сознание.

Набросал тебе последнее письмо, рассказав, как мы очутились в столь затруднительном положении, лишь только для того, чтобы занять мысли, но теперь уже с трудом нахожу, о чем писать, Хэтти. Когда мысли кончатся – считай, я пропал.

Опишу, чем занимаются остальные. Надеюсь, это поможет. Наоко уже несколько часов кряду перебирает аптечку, которую несет в рюкзаке. Наверное, переложила медикаменты раз десять, не меньше: вытаскивает их на пол, сортирует, сверяет названия, а потом кладет флакончики и коробочки обратно. Йон помалкивает, пристально и спокойно за ней наблюдая.

После ухода Стража Палмер сидит, уныло опустив голову, и крутит в руках спутниковый телефон. Я перестал обращать на нее внимание, пока писал первое письмо, а потом меня охватило беспокойство: вдруг в ее мозг, как и в мой, проникла эманация чуждого разума? Надо с ней поговорить, отвлечь.

– Как вы себя чувствуете? – начал я, присев рядом.

Палмер резко вскинула голову, и ее лицо исказила гневная гримаса – вот-вот бросится. Я невольно отпрянул, однако она сделала глубокий вдох и прошептала:

– Не очень. Пробую связаться с нижним лагерем и с «Аполлоном», но каждый раз, когда набираю номер, звучит вот такая ерунда.

Она нажала на кнопку вызова. Раздались короткие гудки, затем из динамика сквозь помехи прохрипел голос:

– Выполняйте задание в соответствии с планом. Примите меры, чтобы… – Сообщение прервалось, затем возобновилось: – Самое главное – продолжать отбор проб. Отчеты необходимо сохранить и доставить вниз.

– Что это значит? – нахмурился я.

– Это старое сообщение, – стиснув зубы, ответила Палмер. – Ему уже несколько дней. Мне передали его еще в среднем лагере, когда я выходила на связь. Что бы у нас здесь ни произошло, мы отрезаны от большой земли и не можем рассчитывать на помощь. Я… – Она швырнула телефон на пол, и он с треском ударился о камень. – Я страшно зла и даже не могу объяснить, по какой причине.

– По-моему, на нас воздействует чужой коллективный разум, – мягко сказал я. – Постарайтесь сосредоточиться на чем-то другом. На чем-то важном.

– Например?

Я видел, как она напряглась – даже вены на шее запульсировали.

Глянув на Наоко, вспомнил, что спасло меня прошлый раз. Одна-единственная мысль, которую я не мог отбросить.

– Как вы познакомились со Стражем?

– Со Стивом? – недоверчиво покосилась на меня Палмер. – Кстати, перестаньте уже называть его Стражем.

– Ну, он ведь представился именно этим именем.

Она закатила глаза.

– Знаю. Он всегда так представляется. Считает кличку романтической… Меня она просто бесит!

Последнее слово Палмер буквально выплюнула, и я задумался: ее ли это собственный гнев, или продолжает действовать внушение?

– Романтической?

Палмер тихо и печально засмеялась, от чего ее плечи заходили ходуном.

– Мы познакомились во время службы в армии США, – объяснила она. – Нас тогда забросили в Камбоджу – зачищать логово коммунистов-вьетконговцев. У них там находились базы, откуда они совершали рейды во Вьетнам. Грязное было дело, но иначе мы не могли обеспечить безопасный выход наших войск из Южного Вьетнама. Формально я числилась медсестрой, хотя на самом деле прежняя специальность осталась для меня в далеком прошлом. Женщины тогда как бы не участвовали в конфликте, хотя все думали об одном и том же: убей, или убьют тебя. Правила там никакой роли не играли. Мы были молоды, чертовски молоды…

Рассказывая, она немного расслабилась. Воспоминания заставили гнев отступить. Я тоже увлекся, и гул в моей собственной голове начал стихать.

– А что Стив?

– Стив повел нас на совершенно безумную несанкционированную вылазку. Решил, что знает, где скрывается враг, и думал разобраться с ним в два счета. Вот таким он был – воином с комплексом спасителя. Стивом владела навязчивая идея: он не мог спокойно наблюдать, как кто-то другой выполняет рискованное задание, которое ему вполне по плечу.

Палмер кивнула на вход в пещеру.

– Видите? Пока мы с вами разговариваем, он опять взялся за свое. Так вот, в джунглях завязалась перестрелка, полетели гранаты. Пятеро из наших полегли на месте, но ни один из врагов, насколько мы видели, не получил даже царапины. Я чудом осталась жива, с осколком в животе и парой огнестрельных ранений в ногу. Должна была умереть от потери крови.

– Тем не менее не умерли.

– Плохо помню, что было дальше, – пожала плечами Палмер. – Я отключилась, пришла в сознание уже в полевом госпитале. Мне рассказали историю, которая гуляла по лагерю, а потом стала легендой всего армейского соединения. Стив защищал меня в джунглях четыре дня, отправив одного из солдат за подмогой. Он выстоял. Кормил меня, заботился обо мне. Когда вьетконговцы вернулись, уничтожил всех до единого. Его нашли всего в крови, израненного, охраняющего меня с винтовкой наперевес, а вокруг лежали мертвые враги. Стоял как страж, отгоняющий зло, сказали о нем ребята.

– Страж… – повторил я.

Палмер снова засмеялась, на сей раз более непринужденно.

– После войны мы поженились. Знаете, после таких романтических поступков ты просто не можешь сказать «нет».

– Что же было дальше?

– О, – пожала она плечами, – дальше была жизнь. Механизмы, работающие в военное время, не действуют в обычной жизни. Стив оставался все тем же упрямым придурком с комплексом героя, а я – настоящей сукой. После развода мы много лет избегали друг друга, но когда нас назначили сюда…

– Кто?

– Не имеет значения, – отмахнулась Палмер. – Неважно, насколько усердно ты работаешь, – от прошлого не убежать. Сколько бы воинских наград я ни заслужила, как бы внушителен ни был мой послужной список, я по-прежнему та же девчонка, которую спас Стив Батиста. Иногда надо просто принять себя таким, какой ты есть.

После этих слов я оставил ее в покое – мне показалось, что она хочет побыть одна. В любом случае я не сомневался – воспоминания помогли. Погрузившись в них, Палмер словно прикрылась щитом от пытающегося проникнуть в мозг чужого сознания.

Я же остался наедине со своими мыслями. В голове опять возник гул, и я, пытаясь от него избавиться, начал писать это письмо. В глубине души желаю провалиться в прошлое, как сделала Палмер. Слушая ее рассказ, и я сам почувствовал себя лучше.

Надо принять себя таким, какой ты есть…

Наверное, поэтому на меня так и действует гул, ведь я похоронил свою историю, оторвался от корней. Думаю о Беттане – даже оказавшись перед сотнями мерзких тварей, он не изменил себе. Они не затронули его рассудок. Что ж, оно и логично: хорошо это или плохо, но Беттан абсолютно уверен в себе. Остается лишь позавидовать.

Трясутся руки – от холода и от боли, а в душе растет гнев коллективного разума тысячи древних существ.

Наверное, если я все еще хочу выбраться отсюда живым, если намерен противостоять поглощающей меня тьме, пора рассказать тебе о моем прошлом. Навсегда открыть самое дальнее отделение внутреннего сейфа и выпустить в мир его содержимое. Пожалуй, впервые в жизни, которая строится на забвении, я начинаю чувствовать, что воспоминания – единственный способ сохранить себя.

Наступил восемьдесят первый год. Я по-прежнему работал в Имперском колледже и был глубоко погружен в исследования в области физики, хотя график стал менее напряженным. В основном занимался теорией – нередко трудился дома или уезжал за границу, где давал консультации и проводил семинары. Посетил ЦЕРН в Швейцарии, побывал в Сан-Франциско и Берлине. Мы переехали в Суррей, купив дом побольше, Санти пошел в местную школу. Наоко работала на полставки в Королевском госпитале Суррея.

Когда выдавалось свободное время, я приходил к ней в больницу – приносил поесть или забирал после работы домой. Познакомился с главным врачом – высоким дородным мужчиной, Полом Идрисом. Пол пользовался репутацией строгого начальника: медсестры и врачи едва ли не вытягивались по стойке смирно, когда он проходил по коридорам. Тем не менее мы стали друзьями. Оба увлекались головоломками и научными исследованиями. По-моему, он втайне завидовал моей работе и с удовольствием променял бы должность главного врача на нечто подобное.

Когда я ждал Наоко, а у Пола выдавался короткий перерыв, мы садились пить кофе, и я восхищался сам собой: надо же, без проблем общаюсь с не таким уж близким человеком. До того как в моей жизни появились Наоко и Санти, я ни с кем не контактировал, если не считать служебных отношений. Идея выпить в баре с коллегой казалась столь же бредовой, как ступить в один прекрасный день на Луну. Наоко и Санти за несколько лет меня раскрепостили, и я обнаружил, что мне становится все легче открываться перед другими людьми. Помню, как горячо был им благодарен.

Наверное, учитывая собственный опыт, я и не хотел, чтобы Санти повторил отшельническую историю моей молодости. Я так и не рассказал ни твоему отцу, ни тете Поппи о своей маленькой семье – даже не знаю почему. Я куда лучше многих знал о подводных камнях, с которыми сталкиваешься, пытаясь создать свой внутренний домик. Должно быть, во мне еще жил безумный страх, что однажды все рухнет. Вероятно, созданный мною семейный мирок казался мне новым и непривычным, разительно отличающимся от детского моего мира, и я подсознательно не желал их слияния.

– Как твой мальчишка? – однажды спросил меня Пол, когда мы сидели в кафетерии больницы, попивая кофе.

Обычно персонал старался подать ужасный напиток бесплатно – ведь посетителем был босс, – однако Пол всегда решительно настаивал, что заплатит за обоих.

– У него все отлично, – солгал я. – Он прекрасно адаптируется.

Если честно, учителя рассказывали, что Санти не общается с другими школьниками и не пытается завести друзей. Он умный мальчик, говорили они, однако ждет от преподавателей индивидуального подхода.

Пол расплылся в улыбке.

– А моя девочка недавно прошла в следующий этап национального дискуссионного клуба. Чувствует себя как рыба в воде. Признаюсь, не пойму, в кого она у нас. Выходит на сцену так, словно ей подвластен весь земной шар.

– Потрясающе, Пол!

– Ты даже не представляешь насколько. – Он помотал головой со сдержанной улыбкой, будто понимал: неприлично быть настолько счастливым. – Когда она выступает, я вижу, как заворожена аудитория. Это… нет, «гордость» не слишком подходящее слово. Знаешь, в душе рождается нечто новое, невероятная уверенность: однажды дочь выйдет в этот сумасшедший мир и разнесет его в клочья. Понимаешь?

– Ну да, – кивнул я, почувствовав себя неловко, и испытал непреодолимую потребность чем-то ответить. – Санти здорово разбирается в искусстве, производит на учителей большое впечатление. Говорят, у него настоящий талант.

Солгав за чашкой кофе по непонятной самому себе причине, я вдруг понял, что мы с сыном живем в разных мирах. Я нашел способ сосуществовать с другими – попивать кофе с главным врачом больницы, беседовать о детях, и от Санти меня сейчас отделяла целая пропасть. Она вдруг показалась мне совершенно непреодолимой.

Ощущение вины за глупую ложь оставалось со мной большую часть дня. Работать я уже не мог. Думал лишь о том, что недостаточно делаю для Санти, а должен дать ему не меньше возможностей, чем у других детей. Долго пытался убедить себя: он просто медленно развивается, всему свое время, надо подождать. С другой стороны, вспомнив, как рос и развивался сам, я пришел к неприятному выводу: Санти от меня серьезно отстает.

Почувствовав себя неудачником, я поклялся исправить положение, чего бы это мне ни стоило.

Три раза в неделю, когда Наоко выходила на смену, я забирал Санти из школы, но на этот раз, привычно посадив его в машину, погрузился в мрачные раздумья.

Он устроился на заднем сиденье, однако я не спешил трогаться. Чуял – что-то неладно. Санти сидел, угрюмо уставившись в пол.

– Что случилось, сынок?

Он молча вытянул из кармана записку, в которой следовало расписаться и вернуть в школу на следующий день. Писала заместительница директора. Сегодня последним уроком была физкультура, и весь класс отправили в бассейн. Санти без всяких объяснений отказался плавать и даже переодеваться. Отказался демонстративно, отдельно подчеркнула автор послания.

Я вздохнул. Подобные инциденты происходили все чаще.

– Прости, папа, – прошептал Санти, обхватив себя тонкими руками и отвернувшись к окну.

– Ничего, сынок, – отозвался я, пытаясь его подбодрить. – Я все понимаю. И все же тебе нужно работать над собой, слышишь? Мы с мамой обязательно поможем. Нельзя вот так брать и устраняться от проблемы. Я поговорю с учителями, и мы все будем наготове, если ты вдруг попадешь в сложную ситуацию. Годится?

Он равнодушно кивнул.

– А знаешь что? – улыбнулся я ему в салонное зеркало. – У меня есть отличная идея!

– Какая?

– Вот посмотришь. Но домой мы сейчас не поедем, ладно?

Санти слегка оживился, и его нахмуренные брови разошлись. Я включил радио и повернул налево, в национальный заповедник Терсли. Ехать до моей цели было минут пятнадцать.

Отклонившись от главного шоссе, мы углубились в область обширных торфяников и болот, заросших высокими деревьями с узкой вытянутой кроной, напоминающими творения Джакометти. Когда мы переехали, я нередко брал сюда Санти на пешие прогулки, и он влюбился в тоскливое редколесье. Солнце весело светило с чистого голубого неба, и сын заулыбался. Стало быть, все у нас сегодня получится в лучшем виде, решил я.

Проехав еще немного, я припарковал машину у пресноводного озера Френшем-Литтл-Понд, находящегося в самом центре парка. День был будний и не очень теплый, поэтому на природу решились выехать немногие. В парке мы встретили нескольких пеших туристов, однако на пляже не увидели ни души.

– Зачем мы сюда приехали? – спросил Санти, выбравшись из машины.

Я наклонился к нему и похлопал по плечу.

– Хочу научить тебя плавать, дружище.

Он растерянно заморгал и отступил назад.

– Что?

Пользуясь удивлением Санти, я продолжил гнуть свою линию, опасаясь, что он уйдет в глухую оборону.

– Уже давно пора, сынок. Плавание – очень важный навык. Знаю, сегодня тебе пришлось непросто, но сейчас ты со мной. Я не отойду от тебя ни на шаг, поверь.

– Я не хочу, – покачал головой он.

– Это тебе так кажется, – возразил я, – ведь ты никогда в жизни не был в воде. Откуда тебе знать, если ты не пытаешься освоить что-то новое? По-другому люди не растут, Санти.

Он бросил взгляд на озеро. Мелкая волна набегала на берег, кругом было тихо и спокойно, лишь кричали несколько кружащих над нашими головами птиц.

– Я все равно не хочу.

– Иногда приходится что-то делать против желания, – слегка повысил голос я. – Это жизнь, сынок.

Он уперся взглядом себе под ноги, изучая свои сандалии. Я вздохнул и взял его за руку.

– Послушай, прости меня, но я клянусь: если ты просто попробуешь, тебе понравится.

– Ладно… – тихонько пробормотал Санти.

– Точно? – не отставал я.

– Ладно, – повторил он, не двигаясь с места.

– Ну, тогда вперед!

Я разогнулся и, по-прежнему держа сына за руку, повел его к воде.

Разумеется, я не подумал взять с собой плавки, и мы разделись до трусов-боксеров. Я ступил в воду, а Санти мялся на берегу, боязливо наблюдая за мной и ковыряя песок пальцами ног.

Я зашел по колено и обернулся.

– Смотри, здесь неглубоко! Течения нет, а водичка что надо!

Он подозрительно посмотрел мне в глаза.

– Давай-давай! – настаивал я. – Ну, сделай мне приятное.

Медленно, дюйм за дюймом, Санти приблизился к озеру. Вода заплескалась у его ног, и он вздрогнул. Погрузил в нее пальцы, потом ступню. Выставил руки перед собой, как малыш, только начинающий ходить, и пошел ко мне.

– Холодная, – пожаловался он, вложив руку в мою ладонь.

– Какая же холодная? Не говори глупостей.

Я брызнул на Санти водичкой, и он взвизгнул, но едва заметно улыбнулся.

– Вот видишь? Разве плохо?

Несколько минут мы играли, и я незаметно заходил поглубже, пока вода не дошла Санти до пояса. Здесь я решил приступить к следующему этапу.

– Буду тебя все время поддерживать, не отпущу ни на минуту, – убеждал я Санти. – Тебе только надо вытянуться и грести руками и ногами. У тебя получится, обещаю!

Он недоверчиво кивнул и опустился в воду. Я подхватил его на руки, удерживая на поверхности. Какой же он долговязый и в то же время легкий… Санти робко глянул на меня и неуверенно заработал руками.

– Вот так, – приговаривал я, двигаясь с ним вдоль берега. – Теперь подключай плечи и ноги.

Он забултыхался, и мы зашли немного дальше. Здесь мне было уже по грудь. Я закружился на месте, и Санти сделал круг вслед за мной.

– Видишь, получается! У тебя талант!

Он поднял взгляд от воды и засмеялся, все энергичнее загребая руками и ногами.

– Я плыву!

Счастливый миг длился целую вечность: мы в озере, смеющийся и барахтающийся Санти, теплое солнце, пригревающее наши спины… Потом мы остановились передохнуть. Санти раскраснелся и, стоя по пояс в воде, продолжал изображать гребки.

– Хочу еще!

– Не возражаю, – улыбнулся я. – Только подожди минутку. Стой где стоишь, а я сбегаю принесу фотоаппарат из машины. Надо запечатлеть этот момент.

– Но…

– Не бойся, я мигом. Можешь немного подвигаться в воде, насладись озером.

Помню, как мне хотелось сделать памятную фотографию: мой сын улыбается, плывет и плещется в воде, как дельфин. Снимок стал для меня самой важной вещью в мире. Санти двенадцать, на всякий случай напомнил себе я. Ничего с ним не случится.

Фотоаппарат в бардачке я искал довольно долго. Мне подарил его на Рождество твой отец, Хэтти. Отправил за несколько лет до того дня почтовой посылкой, потому что я не смог приехать на праздники. Помню, еще подумал тогда: обязательно навещу брата на следующее Рождество, познакомлю с Наоко и Санти – путеводными звездами моей личной вселенной.

Наконец найдя фотоаппарат, я повернулся к озеру, собираясь сделать несколько снимков издалека.

Санти не было.

Я нахмурился и зашагал вперед, обшаривая взглядом берег. Наверное, вышел из воды? Но куда же он делся?

С каждым шагом в душе росла тревога, вгрызаясь в нее, словно рак. Затряслись руки, волосы на затылке встали дыбом.

А потом я его увидел.

Санти неподвижно лежал в воде лицом вниз.

Внутри у меня все оборвалось. Я бросился к озеру, спотыкаясь о камни и загребая ногами песок. Время почти остановилось: я никак не мог набрать скорость. Ступив в воду, обо что-то запнулся и упал, подняв тучу брызг.

Он был еще слишком далеко.

Я рванулся к нему – то ли плыл, то ли бежал по дну. Смутно сознавал, что кричу во все горло, зову на помощь, выкрикиваю имя сына.

Наконец дотянувшись до Санти, ощутил, как холодна его рука. Маленькое тело сына обмякло. Он тонул – или уже успел утонуть. Не знаю, соображал я плохо.

Прижав его к груди, я побежал к берегу. Вода напоминала густую патоку, замедляя движения. Холодные руки и ноги Санти безжизненно свисали вниз.

Он попробовал поплавать сам, но навыка у него еще не было. Навыка и сил. Это я заставил его предпринять самостоятельную попытку.

Добравшись до берега, я положил Санти на песок. Из леса вышло несколько туристов – должно быть, услышали мои отчаянные вопли.

– Вызовите скорую! – крикнул я. – Быстрее!

Прижав палец к шее Санти, я задержал дыхание, надеясь нащупать пульс. Похоже, он был – совсем слабенький, словно эхо далекого шепота.

Запрокинув ему голову, я принялся делать искусственное дыхание. Сосредоточился на этом занятии, подавив остальные чувства.

Время вновь остановилось, и все же Санти наконец закашлялся.

Изо рта у него полилась вода. Помню, как подумал: почему так мало? В основном она ведь должна была скопиться в желудке, а не в легких. Низко склонившись над сыном, я приник ухом к его холодному лицу. Санти дышал. Совсем мелко, и все же… Я едва не закричал от облегчения, утирая слезы. Жив, жив!

Мой сын дышит, он спасся!

Однако опасность не миновала. Я много раз сталкивался с подобными случаями и понимал: следующие несколько часов – критические. Санти срочно нуждался в медицинской помощи.

– Где скорая? – обернувшись, крикнул я.

Вокруг нас стояло четыре или пять человек со взволнованными лицами.

– Кто-нибудь позвонил в скорую?

– Уже едут, – ответил один мужчина. – Велели оставаться на месте, карета будет минут через десять.

– Через десять?

Где десять, там и пятнадцать, и это в лучшем случае. Каждая потерянная минута могла усугубить ситуацию. У меня закружилась голова, и я, страшно запаниковав, снова подхватил Санти на руки. Он был невесом, словно перышко. Я бросился к машине.

– Они просили не уезжать! – повторил мужчина. – И даже не трогать мальчика!

Я не стал объяснять ему, что сам врач и точно знаю, как следует действовать. Меня пытались предупредить, а я не обратил внимания. Ожидание на месте происшествия – стандартная процедура. Для всех, но не для меня и моего сына. Требовалось немедленно доставить его в больницу, а округ Суррей был всего лишь в двадцати минутах езды. Меньше чем в пятнадцати, если плюнуть на ограничения скорости.

Санти окажется на больничной койке раньше, чем скорая доберется до озера.

Сзади неслись негодующие крики, однако я их едва слышал. Осторожно уложив сына на заднее сиденье и закрепив его руки и ноги ремнями безопасности, я погнал машину вперед.

Не знаю, сколько ехал. Показалось – несколько часов.

Затормозив у здания больницы, сразу кинулся в реанимацию и крикнул:

– Мальчик без сознания! Дыхание слабое!

Медсестры забегали, прикатили носилки на колесах, и я сам положил на них Санти.

– Я делал искусственное дыхание, но вся вода явно не вышла. Ему срочно нужна декомпрессия желудка!

– У нас есть необходимое оснащение, – сказала одна из сестер. – Оставьте ребенка.

– Черта с два! Я пойду с ним в отделение интенсивной терапии! – процедил я.

– Вам нельзя…

– Вы знаете, кто я? Я должен позвонить доктору Идрису? Хотите потерять свою чертову работу? Я иду с сыном!

Они не стали спорить. Мы побежали по коридору и вкатили носилки в операционную.

– Мне нужен шприц и трубка для декомпрессии желудка, – распорядился я.

– Сперва надо дать ему кислород для насыщения артериальной крови, – ответила медсестра. – Мы ведь не знаем степень гипоксии. Надо дождаться врача, чтобы…

– Я сам врач! Лучше врача у вас сейчас все равно нет! У мальчика вода в пищеварительном тракте, я уверен. Он дышит, кислорода ему хватает. Нужна декомпрессия!

– Я не думаю, что…

– Немедленно!

Она попятилась, кивнула и сделала знак другой сестре. Та принесла шприц с трубкой, и я приступил к процедуре. Выполнял ее тысячу раз, знал, что делаю. Я повторял, как заклинание:

Передо мной обычный пациент. Не Санти, не мой маленький мальчик.

Я знаю, что делаю.

Игла шприца вошла в желудок, и я потянул за поршень.

Воды вышло совсем мало, всего несколько капель. Я в замешательстве нахмурился. Он ведь порядочно наглотался. Наверняка наглотался…

– Гарольд! – окликнули меня.

Я оглянулся. У дверей стоял Пол.

– Гарольд, я должен попросить тебя выйти из операционной.

– Пол, как хорошо, что ты здесь! Я просто…

– Гарольд, – твердо повторил он. – Будь добр, не заставляй меня вызывать охрану.

Я перевел взгляд на Санти – тот дышал, но почти незаметно. Бедный мальчик выглядел таким хрупким… Из одежды на нем были только трусы, как и на мне.

– Пол, сделай все, чтобы он пришел в себя! – взмолился я, больше обращаясь к Богу, чем к приятелю. – Пожалуйста, прошу тебя…

– Мы дадим тебе знать, как только что-то станет ясно, – ответил он. – А пока ты должен выйти.

Я сел на скамеечку в коридоре, обхватив руками голову. Меня страшно трясло.

Не знаю, сколько там просидел. Просил медсестер позвать Наоко, послать за ней кого-нибудь. Не помню, что именно говорил. Перед глазами стояла муть, словно я плыл под водой. Запомнил лишь ощущение – будто я сам тону. Не мог дышать.

Встав со скамейки, заходил по коридору, попробовал попить, однако организм не принимал воду. Начало тошнить, и я бросился в туалет, где меня вывернуло наизнанку.

Когда вновь вышел к операционной, там уже стоял Пол.

Я знаю это выражение на лице врача. Сам не раз представал с таким же перед родственниками пациентов, в том числе детей.

– Он на искусственной вентиляции легких, – хрипло пробормотал Пол.

– В сознании?

Приятель покачал головой.

Я застонал, уронив голову на руки.

– Значит, кома? Это ничего, главное, чтобы не пострадал мозг. Справимся. С ним все будет…

– Гарольд… – Звук голоса Пола пронзил меня, как нож. – Он не в коме. Боюсь, дефицит кислорода продолжался слишком долго. Мы не обнаружили признаков функционирования ствола головного мозга.

Я снова начал тонуть. Снова оказался под водой, снова не мог дышать.

– Что… что ты говоришь? То есть его мозг мертв?

– Боюсь, что так, – опустил уголки губ Пол. – Мне очень жаль, Гарольд.

– Как же так, черт возьми? Он ведь дышал! Дышал!

– Не знаю, стоит ли тебе рассказывать…

– Как, Пол? – схватил я его за воротник.

Он оторвал от себя мою руку.

– У него был вентиляционно-перфузионный дисбаланс. Озерная вода разрушила поверхностно-активное вещество альвеол. Кислород поступал в легкие, однако кровь его не усваивала. Подобный эффект часто наблюдается у людей, утонувших в пресных водоемах.

Я упал на пол – словно обрушилось ветхое здание. В голове помутилось. Пол помог мне подняться и спросил, желаю ли я взглянуть на Санти. Я не смог ему ответить – весь онемел, от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Меня подвели к скамейке, и я, рухнув на нее, свернулся калачиком снаружи и внутри, превратился из человека в крошечную амебу, не испытывающую необходимости думать.

Прошло сколько-то времени, и я открыл глаза. Пола рядом не было.

Меня оставили одного.

До меня донесся обрывок чьего-то разговора:

– …не произошло бы, но он не стал ждать.

Я сморгнул слезы и слегка приподнял голову. Говорила медсестра, на которую я кричал, доставив Санти в больницу. Она только что вышла из реанимации и меня не заметила.

– Ужасно! – ответила ей другая сестра. – Вот так оно обычно и бывает.

– Бригада скорой перелила бы мальчику обогащенную кислородом кровь. Он ведь разминулся со скорой всего на пару минут. Пресная вода, что ты хочешь? Естественно, они сразу заподозрили бы кислородную недостаточность.

– Ты не пыталась поставить ему капельницу?

– Конечно пыталась – это ведь очевидно. Но отец начал на меня кричать. Он знает доктора Идриса и угрожал мне увольнением. Что я должна была делать? Если бы он не вел себя настолько самонадеянно, ребенок выжил бы.

Меня словно накрыло могучей приливной волной.

Я погубил Санти.

Я заставил его войти в озеро, хотя он боялся воды, считал ее опасной. Конечно, мне было виднее…

Оставил ребенка одного, побежав за чертовым фотоаппаратом – хотел иметь доказательство своей правоты.

Не дождался скорой.

Не прислушался к медсестрам.

Был уверен, что лучше знаю, как следует поступить в такой ситуации, в своем превосходстве. Тем более Господь даровал мне семью именно для того, чтобы я показал всему миру: я способен стать хорошим отцом.

Я во всем ошибался и поэтому погубил сына…

Когда наконец появилась Наоко, я не смог с ней поговорить. Не нашел в себе сил даже на нее посмотреть. Знал в глубине души: уже никогда не смогу. Позже Пол рассказал мне, что именно Наоко отключила систему жизнеобеспечения, а я даже не решился зайти посмотреть на Санти.

Я прекрасно знал: если мозг мертв – это конец. Санти в любом случае уже не было среди живых. На что смотреть? На результат собственного преступления?

Я ушел. Я сбежал. Собрал вещички, прыгнул в самолет и, как последний трус – хотя почему «как»? – поспешил исчезнуть.

С тех пор я только и делал, что бежал.