Дорогая Харриет!
Шторм все еще бушует. Страж так и не вернулся, но мы ждем.
Высота здесь такая, что требуется кислород, иначе сознание меркнет. Все уже использовали по одному баллону и взялись за второй. Запасов осталось не так много – не знаю, сколько еще мы здесь высидим.
Изучаю фотографии Полины при свете фонарика, пытаясь определить маршрут, которым можно выйти к вершине. В пещеру ветер не задувает, поэтому здесь немного теплее и хотя бы можно думать о чем-то, кроме свиста в ушах. Надеюсь, мне удастся определить по карте, где мы находимся, однако следующий переход простым не будет. Если нырнуть в ближайшую складку – попадем в подземелье. Подобный вариант меня не радует.
В последнем письме я излил душу, Хэтти, и теперь полностью опустошен. Поплакать бы, но не могу. Хочется закрыть глаза и ощутить очистительную боль, которая должна прийти после столкновения с темной половиной собственной души, – тогда я, во всяком случае, почувствую в себе человеческое начало.
Увы, катарсис мне заменяет сидение в пещере и полная тишина.
Наоко устроилась рядом и, так же как я, смотрит в стену. Почти не различаю ее в тусклом свете, за многими слоями одежды и альпинистской экипировки, хотя вижу, как у нее порой вздрагивает рука. Мы многое пережили на горе, и Наоко пока не полностью пришла в себя. Вроде знакомый человек, а вроде и нет.
Она помалкивала, да в словах и не было нужды. Должно быть, я, выплеснув много лет копившиеся чувства, теперь излучал вполне ощутимую ауру стыда и вины.
Наверное, мы молчали целую вечность, а потом я все же заговорил:
– Я любил его больше всего на свете.
– Знаю, – медленно кивнула Наоко.
– Надеялся, сумею забыть. О нем, о тебе… Сбегу от прошлого и буду бежать, не останавливаясь. Увы, ничего не вышло.
– Знаю, – повторила она.
– Пытался жить дальше, – продолжил я, – начать все заново. Чего только ни испробовал, чтобы забыть! Запер воспоминания в дальнем уголке мозга, но теперь уж их под замком не удержишь… Ни вину, ни ненависть. Я все это время себя ненавидел, Наоко, и ненависть меня вконец измотала. Устал…
Я повернулся к ней. На ресницах у нее висели слезы, лицо раскраснелось. Она молча взяла меня за искалеченную руку.
– Что мне делать? – умоляющим тоном произнес я. – Мне действительно плохо и от вины, и от стыда. Скажи: как быть, Наоко?
– Помнишь нэцкэ, которые я вырезала в память о матери? – тихо спросила она.
– Конечно, – нахмурился я, не улавливая смысла, – фигурки черепашек.
– Утрата мамы каждый день отзывалась во мне болью, и все равно я постоянно ее вспоминала. Нельзя притвориться, что прошлого нет, и двигаться дальше. Ничего нельзя начать заново, Гарри. Мы несем с собой груз прожитых лет, и единственный способ жить в настоящем – постоянно помнить о прошлом, использовать его как зерно, из которого прорастет будущее.
Я повесил голову. Не хотел следовать совету Наоко, не хотел даже слышать об этом.
– Ты должен найти в себе силы говорить о нем. Помнить его, Гарри. Мы с тобой должны быть способны вместе вспоминать нашего мальчика.
Содрогнувшись, я покачал головой.
– Да, Гарри, да, – настаивала Наоко. – Ты можешь, хотя бы ради меня. Эта гора… – Она прижала ладонь ко лбу. – Прошу, помоги мне снова вернуться к себе. Расскажи о своих любимых днях из прошлого, о самых лучших днях, а я расскажу о своих.
И я начал говорить – медленно и сбивчиво. О выставке Джакометти, которую мы посетили в Лондоне. О сказках, которые сочиняли перед сном, о бесконечных историях и вымышленных путешествиях. О том, как Санти держал меня за руку, когда боялся.
Наоко поведала, как они с сыном рисовали, пока я был на работе, как Санти тайком таскал из кухни овощи, когда она готовила, как бегал с ними по квартире.
Еще несколько минут назад я был уверен, что, открыв сейф в мозгу и обнажив душу, окончательно сломаюсь, однако каким-то неведомым образом разговор с Наоко позволил мне успокоиться.
Все будет хорошо…
– Ты принес ему столько добра, – сказала она. – Я не прошу тебя забыть о том, что ты сделал, за что себя винишь. Когда ты будешь вспоминать о Санти, тот день все равно всплывет, ведь так?
– Не знаю, – глубоко вздохнул я. – Все эти годы я убеждал себя, что либо Бога нет и случившееся – исключительно моя вина, либо… Бог есть и он меня за что-то наказывает. Томас говорил: все мы – часть божьего замысла. Раз так, значит, Он заранее планировал наше несчастье? – Я покачал головой. – Возможно, Томас сбрендил. Да и остальная команда тоже. Возможно, Бог существует, однако он либо глуп, либо злобен, хотя ни то, ни другое не имеет смысла. Впрочем, какая разница? Мне уже наплевать на эти соображения, Наоко. Знаю одно: хочу, чтобы мы с тобой выжили, прошли через испытание. Мы потеряли столько времени, а ведь могли бы…
Я замолчал, глядя ей в глаза. В таких глазах можно пропасть, раствориться навсегда. Погрузился бы в них на всю жизнь…
– Мне так его не хватает, – вздохнул я.
– Знаю, – третий раз повторила Наоко и обняла меня. – Мне тоже.
Я разрыдался. Нет, не истерически, а тихонько, дав выход многолетней тоске. Уткнулся лицом в плечо бывшей жены и постепенно высвобождал накопившуюся печаль.
Немного успокоившись, взял Наоко за руки.
– Когда выберемся отсюда… Не если, а именно когда – начнем все сначала. Нет, не так. Мы не предадим прошлое забвению, мы… продолжим. Сделаем следующий шаг. Я люблю тебя!
Наоко улыбнулась.
– Я всегда тебя любила, Гарри. И всегда буду любить.
Она наклонилась ко мне, и я прижал ее к груди. Ощущение хрупкого тела любимой позволило мне сбросить с себя тяжкий груз. Я вдруг почувствовал долгожданную свободу.
Вздохнув, осмотрелся в пещере. Смеркалось, и Палмер с Беттаном достали фонарики. Йон сидел чуть поодаль, не сводя взгляда с меня и Наоко – будто смотрел захватывающий фильм. У меня возникло подозрение, что наблюдает он за нами уже довольно долго.
Несколько часов назад полностью стемнело. Буря продолжала неистовствовать, Страж до сих пор не вернулся. Палмер принялась мерить шагами пещеру. Время от времени она вставала у входа и выглядывала наружу, затем, что-то бормоча себе под нос, разворачивалась, покачав головой, и снова начинала ходить.
Мы с Наоко свернулись калачиком в углу, прижавшись друг к другу – так было теплее. Наоко, закрыв глаза, положила голову мне на грудь. Мы с ней пользовались одним баллоном и старались расходовать как можно меньше физической энергии, чтобы дотянуть до утра. Беттан сел, уперся долгим взглядом в стену пещеры и, по-моему, впервые надолго замолчал. Йон расслабленно лежал на спине.
Тысячный раз пройдя мимо меня, Палмер вдруг остановилась.
– Я хочу выйти наружу.
– Нет, – возразил Беттан, отведя взгляд от стены. – Здесь единственное убежище. Другого нам, скорее всего, не найти. Пещера спасет нас и от бури, и от монстров. Допустим, я умею стрелять, но, кроме меня, группа может положиться только на вас, если твари вновь нападут. Во всяком случае, пока не вернулся Страж.
– Я не могу делать вид, что он там в полной безопасности.
– Нам необходимо быть наготове. Как только Страж объявится, мы выходим. Кислород и время на исходе, а вершина ждет. Гарольд, куда мы отсюда направимся?
Я откинулся назад, продолжая обнимать Наоко.
– Пока не знаю. Пытался поработать с картой, но… – Я покачал головой. – Одним словом, мне нужно еще время.
– Тогда почему бы вам не заняться полезным делом, черт возьми?
Я хотел огрызнуться, послать Беттана подальше, однако он был прав: нам следовало воспользоваться первой же возможностью совершить очередной переход. Требовался новый маршрут.
Подняв руку, я мягко отстранился от Наоко, и она сонно улыбнулась.
– Мне нужно поработать, любимая.
Наоко кивнула. Встав, потянулась и прошлась по пещере. Я снова достал из рюкзака загодя разложенные в строгом порядке фотографии и направил на них луч фонарика.
Палмер стояла как столб, не двигаясь с места.
– Мы не можем оставить здесь Стива.
– Разве у нас есть выбор?
– Кто-то должен выйти на разведку, хотя бы обойти вокруг скалы. Он мог упасть или где-нибудь застрять. Если взять фонарик и проверить местность поблизости…
– Кто пойдет? – осведомился Беттан.
Словно переняв вахту, он заходил по нашему маленькому укрытию, и его шаги отдались гулким эхом.
– Если вы нас покинете, группа останется без защиты. Если отправить Гарольда, мы лишимся карты. А если уйду и не вернусь я, вам крышка.
– Может быть, пойти мне? – подала голос Наоко. Я резко повернулся, и налобный фонарик бросил луч в ее сторону. – Далеко отходить не буду, возьму с собой хороший фонарь.
– Ты, одна? – взвился я. – Это безумие, Наоко!
– Давайте я составлю ей компанию, – предложил Йон, и мы едва не подпрыгнули от неожиданности.
Он стоял посреди пещеры, подпирая головой свод и глядя на меня сверху вниз.
– Мы подстрахуем друг друга.
Я нахмурился.
– Это не лучший…
– Подумайте сами, – улыбнулся Йон. Его голос обволакивал, словно теплая медовая патока. – У каждого из нас своя роль. Вы остаетесь в пещере и прокладываете маршрут к вершине. Палмер вас охраняет, Беттан нужен как проводник. Есть ли иные варианты, кроме меня и Наоко? Разумеется, разведчиками должны стать мы. При любом ином раскладе смысла будет гораздо меньше.
– Вот это деловой разговор, – кивнул Беттан.
Я поежился. Идея Йона и впрямь звучала здраво, и на интуитивном уровне я даже воспринимал ее как вполне логичную. Правда, подсознание упорно твердило: я не хочу, чтобы Наоко покидала пещеру.
Или?..
– Со мной она будет в безопасности, – продолжал Йон. – Вам совершенно не о чем беспокоиться.
– Пожалуй, вариант разумный. При ином раскладе смысла будет меньше, – эхом повторила Палмер.
– Надеюсь, вы будете держаться друг друга, если… – пробормотал я, зацепившись взглядом за фотографии Полины.
– Не переживайте, – убеждал меня Йон.
Слабо улыбнувшись, я слегка расслабился. Йон прав, волноваться и вправду не о чем.
Останусь в пещере, определю, где мы находимся, намечу цепочку следующих переходов. Йон с Наоко тем временем отыщут Стража, приведут его обратно, и мы отправимся к вершине.
Почему нет? Я еще раз прокрутил в голове доводы Йона, а Наоко тем временем взяла его за руку, и они вышли во тьму.
Да. Самый разумный вариант.
Хэтти…
Выходить надо немедленно, в разгар бури. Все изменилось. Я чуть ли не подпрыгиваю, готовясь наконец покинуть пещеру, и все же придется ждать остальных. Один я уйти не могу, как бы отчаянно ни хотел сорваться с места, – тут мои товарищи правы. Какого же дурака я свалял, Хэтти! Как не увидел то, что бросалось в глаза едва ли не с самого начала?
Вскоре после ухода Наоко и Йона вернулся Страж.
Вынырнул из ночи, дрожа всем телом, в снегу с ног до головы.
Палмер кинулась к нему, и на секунду создалось впечатление, что она вот-вот бросится ему на шею. Однако до этого не дошло – они неловко остановились друг перед другом.
– Ты как? – хрипло спросила Палмер.
– Никого не нашел, – огорченно ответил Страж. – Искал, смотрел, несколько раз даже видел его… И каждый раз он ускользал, как призрак. Этот тип…
Он запнулся и оглядел пещеру.
– Стоп, а где остальные?
– Йон и Наоко только что пошли искать тебя, – ответила Палмер.
– И ты их отпустила? Снаружи творится какой-то кошмар! Они собьются с дороги в считаные минуты. Ты говоришь – Йон и Наоко? Почему именно они?
Мы переглянулись, чувствуя себя не в своей тарелке, но никто не взял на себя смелость объяснить причину.
– Нам казалось, что это удачная мысль, – наконец пробормотала Палмер.
– Что?
– Да, он вроде как… – начал я и задумался.
Зачем было выходить из пещеры в разгар бури?
– Вот дьявол! – помотал головой Страж. – Теперь придется идти на их поиски. Нашли кого отправить! Слушайте, я понимаю, почему в экспедиции оказался врач, но откуда взялся Йон? До сих пор не соображу, как тебе навязали антрополога, Грейс, но…
– Погоди, Стив, – вдруг напряглась Палмер. – Что ты сказал?
– Ну, я не сомневаюсь, что он дока в своей области, и все же…
– Разве не ты его привлек?
– Нет, не я, – недоуменно уставился на нее Страж.
– Кто же еще? Я с ним не работала. Он один из твоих рекрутов.
Мне в голову пришла странная мысль. Я вспомнил, как выглядел Йон перед уходом, какое гипнотизирующее воздействие произвели его аргументы, и перебил спорщиков:
– Стойте! Стойте, помолчите!
– Что случилось?
Господи, как я сразу не понял? Все было настолько очевидно…
– Как его зовут? Скажите мне его имя!
– Ну, Йон, а что?
– Нет, полностью.
– Йон Зурами, – нахмурилась Палмер.
Я разразился смехом – ничего не мог с собой поделать. Нет, мне не было смешно, – такой выход нашло страшное, безумное отчаяние. Ведь Йон сам говорил мне: Порой нужно, чтобы кто-то перевернул мир с ног на голову – как картину, или переставил буквы в слове, и появляется новый смысл.
– Нам все это время морочили голову, – наконец заявил я, сжав руками виски. – С самого первого дня. Как же мы с вами не догадались? Господи, господи… Они следили за нами с начала экспедиции!
– Кто следил?
Я выдохнул, пытаясь собраться с мыслями и отдавая себе отчет, что выгляжу ненормальным.
– Неужели до вас не доходит? Это ведь чистой воды фокус, чертова игра! Мне срочно надо наружу. Наоко в опасности!
– Гарольд! – положила мне руку на грудь Палмер. – О чем вы говорите?
– Йон Зурами, – повторил я. – Йон Зурами – это всего лишь анаграмма, понимаете?
Я слышал, как заскрипели их мозги, и наконец все переставили буквы в имени антрополога.
Йон Зурами – Иной разум.
Дорогая моя Харриет! [17]
Вероятно, сейчас я пишу тебе последнее письмо об этом этапе моей жизни. Возможно, что и вовсе последнее.
Мы вышли из пещеры все вместе с первыми лучами рассвета, когда кромка горизонта заиграла бело-голубыми оттенками. Ветер утих, и на смену ему пришла бодрящая морозная свежесть. От холода пощипывало в носу и в горле. С пасмурного неба лениво сыпался снег. Мы захватили с собой последние шесть кислородных баллонов – всего от десяти до двенадцати часов поддержки дыхания для каждого члена экспедиции, и это если не считать Наоко. Из еды остались лишь протеиновые батончики.
Страж опустошил перед выходом свой рюкзак, выбросив все, кроме оружия и боеприпасов. Его глаза горели, губы были поджаты от гнева – ведь он за все время похода не сумел вычислить чужака в наших рядах. Палмер тоже выглядела сурово, хотя черты ее твердого лица смягчала усталость, к тому же она не настолько кипела праведным гневом, как мы со Стражем. Оба они вооружились дробовиками, закинув их за плечо, и заткнутыми за пояс пистолетами. Палмер не забыла связку гранат, и теперь они брякали на пружинных зажимах.
Он был в нашем лагере, он вместе с нами поднимался в гору, спал в соседней палатке и втихомолку насмехался над всей группой. Я говорю «он», но на самом деле понятия не имею, что из себя представляет чужак. Чем больше думаю о его странной походке, о забавной манере выражаться, о том, как неожиданно он возникал рядом, когда ты совершенно забывал о его существовании, тем пуще корю себя: как же я раньше не обратил внимания на настораживающие признаки?
Можно ли сравнить его с Джетом? Или с Джоном Макаллистером? Следует ли считать Йона человеком, сведенным с ума горой и населяющими ее созданиями? Нет, вряд ли. В нем действительно есть нечто иное. В голове крутится расписанная чуждыми божествами стена подземелья – явное место для отправления неведомых ритуалов.
Больше всего меня пугало, что он забрал с собой Наоко. Увел ее прямо из-под носа. Каковы его намерения?
Я был обязан их разыскать и спасти Наоко. Не мог себе позволить ее потерять. Только не сейчас…
Гнев и смятение мешали вспомнить то немногое, что я понял из карты, да и времени для ее изучения было недостаточно. Впрочем, в одном я не сомневался: складка, из которой мы сюда выбрались, совсем недалеко, но, пройдя сквозь нее обратно, мы точно очутимся глубоко в подземелье.
Вероятно, где-то поблизости находился второй портал, однако его еще предстояло найти. Он вывел бы нас в другое место – скорее всего, ближе к вершине, только как идти без Наоко? Без нее для меня ничто не имело значения.
Беттан возглавил наш маленький отряд, и мы побрели сквозь сугробы, пытаясь обнаружить следы. Увы, сделав несколько шагов, я убедился: надежда стремится к нулю. Буря закончилась, однако снег еще падал, и перед нами предстала девственно чистая пустыня. Видимость улучшилась, и все же я не мог вычислить, в какую сторону направились Йон и Наоко.
Да и какая разница? В любом случае я обязан был предпринять попытку.
Беттан вдруг остановился.
– Черт побери, это просто глупо! – крикнул он.
– У вас есть другие предложения?
– Искать новый портал, продолжать восхождение, подняться на вершину. Переход, из которого мы вылезли, недалеко. Пройдем сквозь него, а потом сообразим, куда дальше.
– То есть мы оставим Наоко здесь? – уставился на него я. – Вместе с ним?
Беттан пожал плечами.
– Кем бы ни был этот тип, он с самого начала умудрялся скрываться, оставаясь у всех на виду. Ему удалось даже убедить нас отпустить с ним Наоко. Даже если представится шанс их найти – а он явно такого шанса не даст, – как мы собираемся действовать?
– Убьем его, – раздраженно бросил Страж. – Сперва выясним, что ему известно, а потом прикончим.
– Чушь! – возразил Беттан, наставив на него палец. – Чушь собачья! Вы понятия не имеете, что он такое и можно ли его вообще убить. Зато одно мы знаем точно: нас ждет вершина. Возможно, там мы с ними и встретимся. Возможно, разгадка, которую вы ищете…
Я изо всех сил его толкнул, и он, споткнувшись, сделал несколько шагов назад, однако тут же выпрямился и насмешливо блеснул глазами.
– В чем дело, черт побери?
Я сжал кулаки, и правая кисть заныла. Сколько можно терпеть его самонадеянность, эгоизм и заносчивость? Те самые качества, за которые я много лет ненавидел самого себя. Из-за них погиб Санти. Я словно отражался сейчас в искаженном зеркале.
– Мы останемся здесь, пока их не найдем! – твердо сказал я.
– Вы здесь не командуете. Если вы потеряли свою женщину, это еще не повод брать на себя такие решения!
Земля под ногами вдруг содрогнулась, и мы схватились друг за друга. Я не удержался и упал, выставив вперед руки. Ударившись обрубками пальцев о камень, вскрикнул – боль, пронзившая нервные окончания, была подобна молнии.
Воздух наполнился громким шелестом.
Я отполз назад, уставившись на Палмер, Беттана и Стража, и по их лицам заключил: произошло то, чего я опасался.
Мы были здесь не одни.
Страж поднял дробовик, то же самое сделала Палмер. Беттан выхватил пистолет, а еще один Палмер втиснула мне в руку.
– Но я никогда не пробовал…
– Просто направьте на того, кого хотите убить, и нажмите на спусковой крючок, – четко произнесла Палмер.
Она помогла мне подняться, и мы с Беттаном встали спиной к спине. Страж и Палмер с дробовиками наизготовку застыли по обе стороны от нас.
Снова донесся громкий шелест. Поднялся ветер, бросая в наши лица колючие снежинки. Вдали мелькнуло в воздухе темное щупальце, затем еще одно.
– Они боятся оружия, – пробормотал я. – Так говорил Джет.
– Смотря сколько их там, – вздохнул Страж. – Если много, вряд ли мы их напугаем.
Шелест со всех сторон усиливался, и мы словно очутились в кольце страха. Я толком ничего не видел – так, скользнет вдруг по снегу щупальце и вновь пропадет. Ужасный звук продолжал нарастать, превращаясь в какофонию, и мне показалось, что под его силой гора вот-вот обрушится.
А затем наступила мертвая тишина, лишь посвистывал между скал легкий ветер.
Перед нами возникла фигура человека.
– Увидеть весь мир в песчинке, – донесся до нас голос Джета, – и небо в диком цветке, взглядом объять бесконечность и вечность зажать в кулаке…[18]
Беттан молча поднял пистолет и нажал на спусковой крючок. По горе прокатилось эхо выстрела. Джет отшатнулся, прижав руки к груди, и бросил взгляд на свое поблескивающее, будто отлитое из металла тело. Сколько времени он уже провел в подземелье? Много ли осталось в нем от человека?
Он вдруг расхохотался. Звук выходил из него, словно штормовая волна.
– Отлично! Очень, очень впечатляюще! – вскрикивал Джет между взрывами смеха. – Самозванец действует, хотя не видит сути. Оружием вы ничего не добьетесь – я теперь слишком сильно от вас отличаюсь. Я – проводник левиафанов, я путь, на котором вам суждено погибнуть.
Отсмеявшись, он слабо улыбнулся и склонил голову к плечу, а потом ринулся вперед с неимоверной скоростью, одним махом покрыв разделяющие нас полсотни футов. Палмер вскинула дробовик и выстрелила, но промахнулась. Джет отшвырнул меня в сторону и врезался в Беттана. Оба упали и, схватив друг друга, покатились по снегу.
Палмер целилась в бывшего химика, но медлила – стрелять было опасно, того и гляди попадешь в Беттана.
Откуда ни возьмись возникло длинное щупальце и с силой ударило ее в грудь.
Выбитый из рук Палмер дробовик полетел по утоптанному снегу. Она упала, ударившись боком о камень. Страж поднял свое оружие и с яростным воплем всадил в левиафана несколько пуль подряд. Я едва не оглох от грохота выстрелов, а чудовище громко взвизгнуло и заверещало. Фонтаном забила синяя кровь.
В сердце закипел безумный гнев, однако, поняв, что на меня вновь воздействует чужой разум, я не поддался, не позволив ему изменить мою сущность. Во мне по-прежнему нуждалась находящаяся невесть где Наоко.
Не успел Страж перезарядить ружье, как на него, высоко поднявшись на щупальцах, бросился новый левиафан. Оба грохнулись на землю, и я поднял пистолет. Неуверенно прицелившись, нажал на спусковой крючок, и рука подскочила вверх. Дозатор свалился с лица, и ледяной ветер ударил мне прямо в открытый рот.
Увы, я промазал – пуля улетела в сторону обрыва.
Рука болела от неожиданной отдачи, и я едва выдерживал физические перегрузки – страшно сказывалась высота.
Прогремел еще один выстрел – это Палмер, поднявшись на колени, выпалила из своего дробовика. Левиафан пошатнулся, заливая снег синей кровью, и завалился набок. Палмер вскочила и, сделав несколько шагов вперед, добила монстра выстрелом между глаз.
Страж, перехватив ружье, встал с ней спиной к спине.
Я обернулся. Джет сидел на Беттане, вцепившись обеими руками ему в шею. Беттан наносил удар за ударом, стараясь его скинуть, однако у него не было пространства для хорошего замаха.
– Вот черт… – пробормотал я, уставившись на пистолет. – Черт, черт!
Подняв оружие, выстрелил почти наугад. Джет дернулся – пуля попала ему в бок – и скатился на лед.
Беттан тут же вскочил и метнулся ко мне.
– Портал! – заорал он, указывая вперед.
– Но…
– Бегите! – заревел Страж, продолжая стрелять по левиафанам.
Мы побежали – Беттан впереди, я за ним. Палмер и Страж прикрывали наш отход, по очереди перезаряжая ружья и не прекращая отстреливаться. Мы попали в окружение, из которого был единственный выход. Я не знал, какие ужасы ждут нас на той стороне, зато видел, что происходит здесь. Слышал, как всё новые чудовища пробираются сквозь снег и лед. Выбирать между подземельем и верной смертью не приходилось.
Перескакивая через обломки камней, мы добрались до заполненной тьмой дыры. Страж и Палмер подхватили нас с Беттаном под руки, и мы все вместе нырнули в пустоту.
Мы осторожно пошли вперед по подземным туннелям, и мою голову заполнил сильнейший гул. Похоже, нам удалось угодить в самый центр, где сосредоточилась древняя ярость левиафанов. Мелькали обрывки чужих воспоминаний, эмоций и мыслей, и я старался не пускать их в себя. Чуждый разум…
Я знал, кто я есть.
Тело вдруг стало гораздо легче, будто я разом сбросил сотню фунтов. Вероятно, мы оказались намного ниже, глубоко в недрах горы. Я сделал глубокий вдох, и мои легкие наполнил настоящий воздух.
Увы, ненадолго.
Черная дыра за нашими спинами мигнула, запульсировав голубым светом. Выскользнувшее из нее щупальце потянулось к нам.
– Бежим! – крикнул Страж.
Мы сорвались с места и помчались по туннелям. Тускло мерцали факелы, на украшенных странными фресками стенах танцевали тени.
Мерзкие создания неслись за нами с громким шелестом, словно нас нагоняла волна смерти и разрушения.
Мы бежали все дальше, сворачивая в разные стороны и углубляясь в подземелье.
Все дальше, все глубже.
Мы давно потеряли направление – главное было выжить во что бы то ни стало.
Оставалось надеяться, что рано или поздно нам повезет наткнуться на очередную складку пространства и вырваться обратно на склон горы. Неважно куда, лишь бы подальше отсюда.
Добравшись до конца одного из туннелей, мы попали в гигантскую подземную полость. Свод тонул в темноте в нескольких сотнях футов над нашими головами, а в центре пещеры перед нами предстало явление, подобного которому мне никогда в жизни видеть не доводилось.
Прямо в воздухе, на высоте пары футов над полом, висела огромная брешь в ткани нашей реальности, других слов я не нахожу. Пульсирующая, бурлящая дыра, переливающаяся тысячью оттенков цвета – от багряного и красного до синего и зеленого.
Она имела собственную и весьма ощутимую гравитацию – меня потянуло к ней от самого входа в пещеру. На нее было страшно смотреть и невозможно отвести взгляд. Брешь господствовала над пещерой, над горой, над миром.
– Это что еще за чертовщина? – изумлено прошептала Палмер.
Мы встали как вкопанные, забыв о надвигающейся сзади опасности. Разноцветная воронка поглотила все наши мысли. Мы утратили способность бояться, паниковать, думать. Осталось лишь одно чувство – благоговейный трепет.
– Это грань, – пробормотал я. Воронка была совсем рядом. Хотелось подойти ближе, коснуться ее. – Пересечение между их и нашим измерениями, сердце гиперкуба.
– Не понимаю, о чем вы говорите, – глянула на меня Палмер.
– Здесь все и кончится, – раздался сзади голос Джета.
Мы с трудом оторвались от дыры. Слишком долго находились в ступоре и позволили Джету, возглавляющему армию левиафанов, себя догнать.
– Вам не удастся отодвинуть их со своего пути. Вы не сможете украсть их реальность. Вы умрете – бежать вам больше некуда.
– Как сказать, – пробормотал я, покосившись на пространственно-временную брешь.
До Джета дошел смысл моих слов, и его лицо исказила гневная гримаса.
– Вы не сможете!
Я посмотрел на своих товарищей. Все они среагировали на мое предложение по-своему: кто-то тяжело вздохнул, другой пожал плечами, третий решительно кивнул, но смысл был один и тот же: что мы теряем?
– Да что ты говоришь…
Мы дружно бросились в сердце гиперкуба.
Нас поглотил бездонный цветной калейдоскоп. Меня потянуло вверх, и я, выпрыгнув из тела, устремился в бесконечность.
Хэтти, дорогая моя…
Прошло десять лет с тех пор, как я ступил на гору. Отсчитываю годы и месяцы по календарю, слежу за часами, метками на стене, ориентируюсь по своим письмам, поэтому знаю точно. Увы, без этих помощников я времени не чувствую. Мгновения жизни замерли, застыли.
Знаю, что ко мне приедет твой отец. Жду его – вдруг он освободит меня из этой тюрьмы? Хотя я не совсем понимаю смысл слова «ждать» и чувствую: я здесь навечно.
Иногда задаюсь вопросом – зачем я пишу, Хэтти. Что даст тебе мой рассказ? Зачем я тебя в это втягиваю? Истина в том, что я никогда точно не знал ответа. Сперва я считал свои письма своеобразным дневником, который позволяет анализировать происходящее на глубоком подсознательном уровне. Но ведь дневник – он, по сути, письмо самому себе, и всякий раз, садясь писать, я чувствовал фальшь. Я посвятил жизнь игре в прятки, отрицанию прошлого, попыткам забыть себя за новыми задачами и тайнами. Уже не мог говорить с собой честно – не находил нужных слов. Они липли к страницам, будто смола.
Я сбежал от Наоко в больнице и потом делал все возможное, чтобы напрочь вытравить память о Санти и избавиться от гнетущего чувства вины. Увы, нельзя стереть себя полностью, а потом создать заново. Прошлое не даст. Наверное, поэтому осколок почти утраченной прежней личности цепляется за тебя, Хэтти, видя в тебе отражение втоптанной в пыль любви.
Ты теперь, наверное, уже совсем взрослая женщина. Я старик, если меня так можно еще назвать. На самом деле я умер на вершине той горы много лет назад. Почему мое тело до сих пор держится за жизнь, какой в этом смысл?
Жду своего времени.
С каждой прошедшей секундой ожидание становится все более тяжелым испытанием.
Где я?
Я в настоящем, Хэтти. В одном из настоящих, находящемся далеко в прошлом. В глубине веков, во времени зарождения всех живых существ. Не могу сказать, что у меня есть конкретное тело. На миг удивляюсь – ведь это должно беспокоить, однако ничуть не бывало. Мысль приходит и уходит, как и все на свете. Земля здесь красная, бурлящая. Она плюется лавой, гневом и яростью. Реки расплавленной мантии Земли, извиваясь, текут по поверхности планеты.
Сейчас ночь, но кругом светло. Вверху висит огромная луна, хотя у меня нет реального ощущения физического пространства. Я и здесь и там – везде. И все же луна чрезвычайно близко, она вырвалась из своей орбиты, подошла прямо к Земле и теперь заслоняет большую часть неба, как новая планета.
Приливные силы сотрясают Землю: одно притяжение борется с другим. Планеты сталкиваются и тянутся друг к другу, исполняя вечный танец, космическое перетягивание каната. Катятся волны лавы высотой с небоскреб, разбиваясь о только что возникшие горы, превращая их в кучку пепла, а потом возводя заново.
Здесь нет жизни, во всяком случае в моем понимании, и все же присутствует нечто куда более древнее, таящееся в глубинах земли и излучающее оттуда свою волю. Это не добро и не зло, оно просто существует.
Я моргаю, хотя у меня нет ни век, ни глаз, ни лица, и оказываюсь на поверхности. Тем не менее ощущения знакомые: свет загорается, гаснет, мигает.
Почему я здесь?
Наверняка не просто так – мне хотят что-то показать.
Я нахожусь в гористой местности. Твердый камень и жидкая лава – ничего другого Земля пока не родила. Даже льда нет, и воды совсем мало. Черные пористые скалы – вулканические следы миллионов лет извержений – напоминают нарывы на лице планеты.
Передо мной стоит человек. Не узнаю его, но понимаю, что он относится к тому же виду, что и я. Он обнажен, как Адам. Я вижу его во всех подробностях – голова, плечи, живот, гениталии, слегка расставленные ноги и раскинутые руки. Витрувианский человек?
Это точно не рисунок, он вполне реален. Его глаза лучатся тихой мольбой. Человек похож на меня, в нем живут те же надежды, мечты, страхи и страсти.
Небо над ним содрогается, луна мечется в своем небесном ложе, растягивая и раздвигая его; мигают звезды.
Я с ужасом наблюдаю, как человек приподнимается над землей, словно его тянет неведомая сила – тянет, а потом разрывает на части. Выдергивает руки из плеч, а за ними ноги из бедренных суставов. Хлещет кровь, лицо человека искажается в смертной муке. От конечностей отделяются кисти рук и ступни, а затем тело распадается на множество кусков: пять, десять, двадцать…
Невредимой остается лишь голова, плавающая среди ошметков. Фрагменты тела складываются вокруг нее в геометрический узор, составляют новые формы и фигуры. Они вращаются вокруг друг друга, словно танцующий фрактал, ищут новый ритм, будто направляемые невидимой рукой. Тело превращается в инструмент, который следует довести до совершенства, как кузнец оттачивает закаленную сталь, как музыкант подбирает идеальные созвучия.
Все залито кровью: она пропитывает землю, смешивается с ней и, продолжая орошать все вокруг, дает начало жизни. Я и сам покрыт кровью. Она меня душит, и я хочу вдохнуть, однако как вдохнешь, если нет рта? Хочу закрыть глаза, но и глаз нет. Я должен испытать этот ужас в полной мере.
Вижу, как идет процесс творения, вижу, что он продолжается вечно. Создание, совершенствование, постоянная работа – так изобретатель постоянно корпит над своими поделками в мастерской.
Но… сколько же крови! Так много крови…
Я вывалился из вращающегося портала и вновь очутился на горе. Было темно. Дышалось здесь легко, и воздух казался довольно чистым. Вряд ли меня занесло к самой вершине, решил я и завертелся на месте, разыскивая остальных. Они ведь точно прыгнули в сердце гиперкуба вместе со мной, но я никого не видел – лишь бесконечные скалы и лед, подсвеченные тускло мерцающими звездами.
Я не нашел поблизости ни одной складки пространства. Откуда же я вынырнул? Меня словно бесцеремонно сбросили по пути, не доставив до пункта назначения.
За спиной послышался звук, и я обернулся. По склону неторопливо поднималась неясная фигура.
– Гарольд?
– Томас?
Глаза у него ввалились, лицо осунулось. Шел он тяжело, будто нес на себе нелегкий груз. Ни шапки, ни балаклавы – его черные волосы трепал ветер.
– Что вы здесь делаете? – спросил Томас.
– Вы ведь умерли, – пробормотал я. – Умерли, я сам видел.
– Да, – кивнул он. – Да, наверное, так и есть.
Я оглянулся. По-прежнему никого… Ветер, снег, пустота, звезды.
– Где мы? В каком времени?
Томас улыбнулся и многозначительно кивнул.
– Вы всегда были человеком проницательным, Гарольд.
– Я… я тоже умер? Это загробный мир? Рай или ад?
– Боюсь, простого ответа на ваш вопрос нет. Вероятно, в некоторых культурах это место восприняли бы как рай. Возможно, оно и породило саму идею существования рая. А вы не мертвы. Пока нет. – Томас нахмурился. – Вам здесь делать нечего.
– Но вы-то, вы-то мертвы?
– Умерло ли мое тело? Да, пожалуй. Сомневаюсь, что я тот самый Томас, которого вы знали. Это место… – Он повел рукой, указывая на окружающие нас горы – бесконечные, пустые и безжизненные. – Это место существует не только в вашем времени, а во всех временах одновременно. Знаете, будто смотришь на прямую линию сверху и видишь все ее участки. Вот здесь я мертв, а вон там – жив. Каждый момент нашей жизни лежит на этой линии, и все они одинаково реальны.
Поднялся ветер и, закружив снег у наших ног, взметнул его легкой пыльцой в воздух.
– Я видел вас во время бури. Почему вы бродили вокруг нашего укрытия?
Томас встал на колени, поднял с земли пригоршню снега и, разжав пальцы, позволил ветру его унести. Я заметил, что перчаток на нем нет.
– Я часть этого места, как и все, кто в вашем мире уже умер. Тем не менее они живы – в ином пространстве и ином времени. Они остаются здесь, в точке, существующей во всех временах.
Я глубоко вздохнул. Слова Томаса меня растревожили.
– Вы говорите, все умершие?.. Смогу ли я их увидеть, если останусь здесь? Увижу ли… его?
Он нахмурился и покачал головой.
– Нет, нет. Вам это не нужно. Если вы задержитесь, то уже не сможете вернуться обратно, точно так же, как и я. Я гору покинуть больше не могу, но вам тут пока задерживаться ни в чему. Пока…
Стянув балаклаву, я не ощутил ни тепла, ни холода. Место было мертвым: ни звуков, ни движения – один только ветер.
– Знаете, почему Сизиф толкает камень в гору, хотя понимает, что всякий раз придется начинать все сызнова? – спросил Томас.
Примерно то же самое перед смертью говорил Джон, и его слова донеслись до меня эхом сквозь время и пространство.
– Почему?
Он улыбнулся.
– Потому что такова жизнь – постоянное восхождение, вечное развитие и непрекращающаяся битва против энтропии. Неважно, каков пункт назначения, неважно, что там на вершине. Главное – продолжать подъем. Пока идешь вверх – ты жив, Гарольд.
Томас отвернулся и побрел в ночь.
– Подождите! – закричал я. – Где же смысл? Если все предрешено, зачем стараться?
Он остановился. Звезды на небе гасли одна за другой.
– Чему суждено случиться, то и будет. И это уже случилось, это происходит прямо сейчас. Вам решать, что вы сможете извлечь из происходящего, сумеете ли придать ему красоту.
Томас таял, превращаясь в силуэт, в тень, растворяющуюся в ночи.
– До свидания, Гарольд, – сказал он, и последние несколько звезд померкли.
Я стучусь в дверь Бена. Немного нервничаю: на дворе восемьдесят третий, и мы не виделись почти восемь лет. Шесть лет назад, когда у него родилась дочь, он отправил мне письмо – просил приехать на крестины. Я даже не ответил. Слишком был занят своей новой жизнью, пытался понять, что она для меня значит. Ладно, все это в прошлом, предпочитаю не вспоминать.
А потом – после того как… – появились другие дела и другие места, где мне непременно требовалось быть. Наверняка Бен отнесся к моему молчанию с пониманием.
Стучусь снова. Дверь открывает маленькая девочка в расшитом блестками красном джемпере.
– Привет! – говорит она, тряхнув светлыми кудряшками. – Ты кто?
– Я Гарольд.
– А, да! – многозначительно кивает она. – Папа о тебе рассказывал. Он думал, ты не приедешь.
Я слегка пожимаю плечами:
– Честно говоря, я и сам так думал.
Наконец меня впускают в дом. Бен, как всегда, сама доброта. Ходит с виноватым видом – вроде как ему стыдно, что он не пригласил меня раньше, словно это не я игнорировал его призывы.
Мы садимся за стол в гостиной, выпиваем по фужеру вина, и между нами повисает молчание. Мы такие разные! Бен чудесный человек, но, обменявшись дежурными любезностями, мы вскоре обнаруживаем, что говорить нам почти не о чем. Жена брата хлопочет на кухне, готовит индейку, Хэтти играет в углу с куклами. Я рассеянно смотрю в стену и сам себе удивляюсь: с чего это я решил приехать в этом году на Рождество? Поппи и та не смогла. Разве мне больше нечем было заняться?
– Можно я покажу Гарольду мою комнату? – спрашивает Хэтти.
– Милая, боюсь, он не захочет…
– Нет-нет, я с удовольствием. Поглядим, что там интересного! – перебиваю я, радуясь предлогу чем-нибудь заняться.
Хэтти радостно кивает, будто заранее знала, что я соглашусь, и протягивает мне руку. Мы идем по коридору. Открыв дверь, племянница запускает меня внутрь.
Комната у нее миленькая: кругом рассажены в разных позах мягкие игрушки. У кровати стоит маленькая игрушечная кухня, а в центре спальни – празднично накрытый детский столик.
У меня начинает покалывать сердце, однако я стараюсь не думать, что означает эта боль. Отмахиваюсь от нее.
– Значит, у тебя рождественский ужин, Хэтти?
– А, да нет! – хихикает она. – Это я устроила особенный праздник.
– Неужели?
– Ну да, только видишь – тесновато. – Хэтти указывает на плюшевого слоника в кухонном фартуке. – Эстер накрыла на стол, но на всех места не хватает, и теперь у меня проблема: кого же пригласить?
– Сама Эстер наверняка получит приглашение? – киваю я на слоненка.
Хэтти на секунду задумывается, морща носик.
– Нет, она ведь была такой глупой!
– А сейчас?
– И сейчас глупая! Она на плохом счету.
– А кто на хорошем? – смеюсь я.
– Естественно, я. И еще принц Гектор.
Хэтти берет в руки маленькую собачку с короной на голове и сажает себе на колени. Шаловливо улыбается, будто делясь неприличным секретом, и добавляет:
– Мы с ним сегодня поженимся!
– Вот как! – Я изображаю легкий поклон. – Мои поздравления!
– Да, и ты придешь к нам на свадьбу. Ты – почетный гость!
– В самом деле? – поднимаю брови я и присаживаюсь рядом с ней на кровать. – И почему же?
Хэтти склоняет голову к плечу, изучая меня.
– У тебя есть дети?
Мое сердце пропускает удар. Я тяжело сглатываю и, глубоко вздохнув, отвечаю:
– Нет.
– Вот и отлично! – Хэтти срывается с места и усаживает за стол принца Гектора. – Папа всегда так занят, я и подумала: может, ты притворишься моим папой и выдашь меня замуж?
– Даже не знаю, могу ли я…
Она хватает меня за руку и тянет к столу.
– Ну пожалуйста! Это очень важно!
Я креплюсь изо всех сил, и все же в эту секунду в моей душе начинает бить маленький родничок любви. Уже несколько лет как я забыл, что это такое. Родничок не имеет отношения ни к прошлому, ни к чувству вины. Он вообще никак не связан с произошедшим, тем не менее дает мне возможность выполнить просьбу Хэтти.
Я внутри гиперкуба. Вокруг – полная пустота, не за что зацепиться взглядом. Ни звуков, ни запахов. Чувствую лишь вкус собственной горькой слюны, слышу биение крови в висках, а еще ощущаю глубочайшую уверенность: я в сердце горы.
Не в физическом ее центре, не в подземельях, лежащих в нашем трехмерном мире, а в самой сердцевине колоссальной суперструктуры, на перекрестье множества измерений, накладывающихся одно на другое и обвивающих меня, будто кокон.
Я дышу равномерно, как метроном. В груди клокочет, в ушах громко стучит пульс.
Через некоторое время появляется свет – словно в ткани пустоты прорезали отверстия. Сперва это всего лишь несколько белых точек, затем их становится больше, и наконец они уже исчисляются сотнями.
Двери?
Двери в каждый из моментов времени, с начала всего сущего и до конца. Альфа и омега, и все, что находится между ними. Двери множатся, и я начинаю медленно вращаться, вглядываясь в пучину бесконечности.
Фокус смещается; теперь я вижу себя. Мелькают картинки из детства, из юности, из старости. Передо мной простирается одномерная прямая моей жизни, и я одновременно созерцаю каждый ее участок.
Я не задаюсь вопросом возможностей, случайностей и изменений. Я не задумываюсь, когда произойдет то или иное событие и произойдет ли вообще. Случится то, что должно. Уже случается, все происходит одновременно и постоянно.
Я продолжаю медленно вращаться, и картинка проясняется: передо мной словно бегут кадры старого фильма.
Мы с Поппи и Беном, еще совсем юные, забираемся в прогулочный кораблик на юге Франции. Я тогда ничего не хотел – остаться бы дома, почитать, однако Поппи меня уговорила, и вот мы лезем по трапу на дощатую палубу, стараясь не свалиться в воду.
Я играю в догонялки с Санти в парке Сент-Джеймс. Ах, Санти, как ты смеешься, когда я пытаюсь схватить тебя, но промахиваюсь и падаю в траву! Ты бежишь назад и сам бросаешься мне в руки. Ты наполняешь мою душу радостью.
Я на больничной койке. Нет, не в больнице – в хосписе. Пищат мониторы. Я старик, я с трудом дышу. Бен стоит рядом, держа меня за руку. Как меня сюда занесло? Видимо, это важный миг жизни, даже определяющий. В груди просыпается тревога, сердце частит как сумасшедшее, все тело содрогается от выброса адреналина. Письма, письма в портфеле! Я все вижу, я знаю – произойдет неизбежное. Уже произошло, просто я пока еще не попал в тот хоспис.
Наоко… Где Наоко в этом пестром калейдоскопе?
Я кручу головой, пытаясь разыскать ее на линии жизни. Есть, вижу! Вижу здесь, вижу там.
Она плачет, я держу ее в объятиях. Сегодня Наоко потеряла двух пациентов, она страшно потрясена. Не знаю, чем утешить. Слава богу, ей не нужны слова: достаточно чувствовать меня рядом.
Она ведет меня в кино. Никогда раньше не был в кинотеатре, не видел смысла. Мы держимся за руки, следя за взрывами цвета и звука на экране, и Наоко кладет голову мне на плечо.
Мы впервые занимаемся любовью. Я стесняюсь, мне неловко, однако Наоко все равно. Она проводит меня по всем этапам наслаждения. Учащается дыхание, напрягаются мышцы. Наоко показывает мне мир, которого я никогда не понимал и к которому особо не стремился.
Это все прошлое. Я не могу в нем затеряться, как бы мне ни хотелось.
Я должен знать, где Наоко сейчас.
Она ушла с Йоном; Наоко в опасности, нужно ее спасти.
Я обязан ее спасти!
Бешено кручусь вокруг своей оси, прорываюсь сквозь прошлую и будущую жизнь, изо всех сил стараюсь сосредоточиться, найти любимого человека.
У меня вдруг замирает сердце.
Йон берет Наоко за руку и выходит с ней в снежную пустыню. Я цепляюсь за этот кадр и слежу дальше сквозь вечность. Вижу, как Йон проводит ее через портал, потом через второй и через третий.
Я следую за ними.
Не знаю как – я ведь по-прежнему в сердце гиперкуба, и все же бегу за Наоко и Йоном. Пробираюсь сквозь складки пространства, вижу каждый миг, который они провели вместе на горе. Вспоминаю Беттана с его силой воли и приказываю себе проявить такую же. Я должен толкать себя вперед, превратить уверенность в истину.
Вижу их в настоящем – в том, где нахожусь сам. Наоко лежит на снегу, свернувшись в клубок. Он стоит над ней. Наклоняется, вытягивает руку. Я кричу, и вокруг меня вспыхивает миллион светящихся точек. Они взрываются, превращаясь в сверхновую реальность пространства и времени, и на долю секунды я оказываюсь везде. Я становлюсь всем на свете.
Сверхновая вспыхивает, горит, но тут же гаснет, а я падаю на колени в снег. Наоко лежит всего лишь в нескольких футах от меня, все в той же позе эмбриона.
Йона нигде не видно.
Какая бы сила ни перенесла меня сквозь гиперкуб в это место, она потянула за собой и остальных членов экспедиции. Они стояли вокруг по колено в снегу. Сбитые с толку, потрясенные, с вытаращенными от изумления глазами. Интересно, видели ли они то же, что и я? Выложила ли перед ними Вселенная их жизнь, как панорамную картину?
После гиперперехода мы оказались на плоском заснеженном плато. Высоко в безоблачном небе висело солнце, видимость была отличной. Я обнаружил, что могу свободно дышать – стало быть, забросило нас не на самые верхние уровни. Справа плато резко обрывалось в пропасть уходящим глубоко вниз горным хребтом. С другой стороны торчали невысокие зазубренные скалы, каждая высотой в человеческий рост или чуть выше.
Между ними и лежала Наоко.
Я бросился к ней. Бежал изо всех сил, скользя по льду и перепрыгивая через камни.
– Наоко! Господи, как ты? – крикнул я, упав рядом с ней.
– Гарри… – прошептала она, подняв взгляд. – Я… я не знаю, где… Йон только что был…
Я подпрыгнул на месте.
– Он здесь? Что он с тобой сделал?
– Нет, ничего, – сев на снег, успокоила меня Наоко. – По-моему, ничего. Правда, я почти ничего и не помню.
Я стоял, озираясь по сторонам в поисках Йона, и тут кое-что увидел.
В сотне метров впереди и ниже, за хребтом, ведущим к другому плато, стояла каменная арка. В ее центре клубилась чернота, пульсирующая космической энергией, – точно такая же, какую я видел в нескольких десятках футов от вершины.
Наша маленькая группа встала у меня за спиной.
– Где мы? – подала голос Палмер. – Какого черта с нами происходило?
– Что это за штука? – перебил ее Беттан, указав на арку.
– Судя по всему, это последний переход на пути к вершине, – ответил я, окинув их взглядом.
Наоко вдруг вскрикнула от ужаса, и мы резко обернулись.
Складка пространства, из которой меня выбросило, которую я невольно открыл в попытке вырваться из гиперкуба, все еще пульсировала. Вход в нее начал расти, а черное ее содержимое – расползаться, словно раковая опухоль. Из самой середины высунулось несколько щупалец, а вслед за ними появился Джет. По обе стороны от него встали два гигантских левиафана, затем к ним присоединилась еще парочка.
– Все, хватит! – завопил Джет, и его лицо исказилось от ярости.
Порванная куртка развевалась на ветру, и его тело теперь походило на лоскутное одеяло из кожи, пятен запекшейся крови и сияющих металлическим блеском фрагментов.
– Мы больше не готовы терпеть, вы не имеете права на жизнь!
Страж сбросил с плеча дробовик, но, попытавшись его перезарядить, обнаружил, что патроны кончились. Левиафаны бросились вперед, издавая пронзительный скрежет.
– Вот ведь черт, – пробормотал Страж, швырнув ружье на землю, и, выхватив пистолет, открыл огонь.
Пули одна за другой впивались в чудовищ, из ран сочилась синяя слизь, однако они не сбавили хода. Возможно, они и боялись огнестрельного оружия, и все же гнев победил.
Я рывком поднял Наоко и потащил ее вправо, лавируя между зазубренных скал. Беттан метнулся влево и, вскинув пистолет, тоже принялся выпускать пулю за пулей.
Палмер застыла с дробовиком наперевес. Как только левиафан подобрался достаточно близко, она выстрелила два раза подряд. Чудовище полетело кувырком, залив ее синей кровью.
Один есть!
Увы, следом за поверженным левиафаном бежал второй. Перескочив через павшего сородича, он, размахивая щупальцами, прыгнул на Палмер. Она ловко упала. Монстр перелетел через нее, поскользнулся и упал на бок.
Палмер поднялась на колени, отшвырнув бесполезное ружье, и достала из-за пояса пистолет. Чудовище снова устремилось к ней, и она всадила ему пулю прямо между глаз. Нажала на спусковой крючок еще дважды, и левиафан, содрогнувшись всем телом, с визгом рухнул.
Я перевел взгляд на Беттана – тот пятился от приближающегося к нему третьего чудовища. За спиной у него был обрыв высотой футов тридцать. Он оглянулся и, скривившись, поднял пистолет, однако чудовище выбросило щупальце и выбило оружие. Пистолет полетел в снег.
– Роджер! – крикнула Палмер, выдернув из-за пояса гранату. – Прыгайте, черт возьми!
У меня отвисла челюсть: слишком высоко… Наверняка Беттан разобьется.
Он ухмыльнулся, ответив Палмер диким взглядом, и та швырнула гранату аккурат между ним и левиафаном. Беттан прыгнул, пока она катилась по снегу.
Прогремел взрыв, и в воздух полетели куски разорванных щупалец; снег оросила синяя кровь.
Беттан невероятным образом извернулся в прыжке и сгруппировался, однако я уже не увидел, как ему удалось приземлиться. Справа появился четвертый, самый большой, левиафан и с топотом понесся к нам с Наоко. Я схватил ее за руку и толкнул за скалу, а сам прыгнул в другую сторону, стараясь отвлечь врага.
Нога скользнула по льду, и я упал лицом в снег. Перекатившись, перевернулся на спину и поднял взгляд. Существо было в нескольких футах.
Страж с ревом бросился ему наперерез и выпустил всю обойму, однако левиафан и не подумал остановиться. Я в отчаянии начал отползать в сторону. Расстояние между нами неумолимо сокращалось, и чудовище нависло надо мной, хотя Страж набросился на него сзади с голыми руками.
Выброшенное щупальце полоснуло меня по боку и груди, легко вспоров куртку, и все тело пронзила острая боль. Выплеснувшаяся из раны горячая кровь тут же замерзла на морозе.
Левиафан, встав в каких-то трех футах, вновь поднял щупальце, готовясь нанести последний удар, но Страж, выхватив нож из-за пояса, прыгнул на него сверху.
Левиафан изогнулся и хлестнул щупальцами назад, оставив глубокие раны на ногах и руках Стража, однако тот все висел у него на спине, нанося яростные удары по телу и по глазам. Я беспомощно лежал в снегу, схватившись за грудь, – не мог пошевелиться от боли, не в силах был броситься на выручку.
Щупальце обхватило Стража за пояс, начало сжиматься, и он неистово взревел.
– Стив! – на бегу закричала Палмер.
Чудовище с маху швырнуло Стража вниз, и его тело отскочило от скалы с отчетливым звуком ломающихся костей. Палмер вскинула пистолет и трижды выстрелила. Левиафан вздрогнул, отшатнулся и издал дребезжащий вопль, а затем, взметнув в воздух щупальца, развернулся к новому врагу.
Палмер отпрыгнула в сторону, перекатилась по снегу, вновь вскочила на ноги и бросилась бежать. Гигантское существо устремилось за ней, источая злобу каждым своим щупальцем.
Левиафан почти настиг Палмер, когда она остановилась и встала к нему лицом, окинув взглядом поле боя. Я по-прежнему лежал в луже крови, Страж скорчился на белом, запятнанном алыми кляксами снегу, а Наоко, невредимая, но совершенно беззащитная и безоружная, выглядывала из-за скалы. Из четырех монстров остался всего один, остальные валялись мертвыми, и на лице Палмер отразилась мрачная решимость.
Бросив взгляд на Стража, она коротко кивнула.
– Грейс… – слабо простонал тот, попытался подняться и снова упал. – Грейс, нет!
Палмер вытащила из-за пояса еще одну гранату и, сорвав чеку, широко развела руки.
– Ну давай, иди ко мне, ублюдок!
Существо на полной скорости врезалось в нее с тошнотворным хрустом, и раздался оглушительный взрыв.
По плато прокатилась ударная волна. Я зажмурился, не желая видеть, как куски тела Палмер летят во все стороны. Открыв глаза, глянул на Наоко. Она с ужасом смотрела на сцену кровавой бойни, прижав ладонь ко рту. Неподвижно лежащий Страж рыдал – многочисленные переломы не дали ему ни единого шанса броситься на выручку Палмер.
Я должен был ему помочь.
Вот только чем? Что мы могли для него сделать? Мне не удавалось отделаться от мыслей о несчастной Палмер, и меня охватило чувство глубокой обреченности.
Каким-то чудом удалось подняться на ноги. Страшно болело все, а особенно нанесенные левиафаном раны. Палмер умерла за нас: за Стража, за меня, за Наоко. Пожертвовала собой, чтобы мы выжили и добрались до вершины.
Мы доберемся, пообещал я себе.
Ее жертва не будет напрасной.
Я сделал несколько неуверенных шагов к Стражу, надеясь, что спасу его с помощью неведомых мне пока сил, но, нахмурившись, остановился.
Я кое-что забыл. На нас напали четыре левиафана, и они мертвы. Вот только вышли они из портала не одни.
Я резко обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джет, обойдя Наоко сзади, вонзил нож ей в спину.
– Не-е-ет!
Ее глаза изумленно расширились, и из уголка рта вытекла струйка крови. Джет с ухмылкой извлек из раны нож и позволил Наоко упасть к его ногам.
Нет…
Мир остановился.
Время прекратило свой бег, пространство съежилось.
Я бросился к скалам, не думая о собственной безопасности и забыв о безумце с окровавленным ножом. Мне просто нужно было добраться до Наоко, спасти ее, положить конец чудовищной фантасмагории.
Разумеется, мой порыв уже не имел никакого смысла. Джет выбросил вперед руку и схватил меня за горло. Его пальцы сжали трахею. Я попытался вырваться, однако Джет даже не обратил внимания на мою попытку. Он был необычайно силен. Я почувствовал, как мои ноги отрываются от земли.
– Все отлично, Гарольд, все правильно, – грустно произнес он. – Это провидение, понимаете?
Я задыхался, брызгая слюной и молотя ногами по воздуху.
Джет снова улыбнулся, пристально глядя мне в глаза, а потом у его виска возник ствол пистолета.
– Отвали, ублюдок, – прохрипел Беттан и нажал на спусковой крючок.
Голова Джета взорвалась.
Я упал, подполз к Наоко, лег рядом с ней и крикнул:
– Помогите Стражу! Он ранен!
Беттан тут же исчез.
Наоко еще дышала. Я приподнял ее и, обняв, прислонил спиной к скале. В спине у нее зияла огромная рана. Видимо, нож распорол легкое и повредил грудную стенку – при каждом вдохе куртка втягивалась внутрь, и Наоко захлебывалась собственной кровью. Я зажал рану рукой, понимая, что ничего этим не добьюсь, и, притянув Наоко к себе, услышал слабый стук ее сердца.
– Гарри… – прошептала она. – Все хорошо, это не твоя вина.
– Наоко, ты не уйдешь, – хрипло произнес я. – Я не готов снова тебя потерять, только не сейчас! Прошу, не бросай меня…
Она задрожала и качнула головой. В ее глазах уже появился туман смерти.
Я прижал ее еще крепче, отчаянно желая, чтобы все тепло моего тела перешло к ней. Наоко обмякла. Господи, какая она хрупкая, какая худенькая…
– Самое главное… – прошептала Наоко, – самое главное, не повторяй того, чем занимался после смерти Санти. Не забывай обо мне.
– Нет, – поклялся я, стараясь говорить твердо. В моих рыданиях Наоко точно не нуждалась. – Нет, никогда.
– Ты должен рассказать всем об этом месте. И доберись до вершины. Там… ты откроешь истину. Людям необходимо знать, что… – Она закашлялась, оставив на моей куртке кровавое пятно. – Я не хочу умирать напрасно.
Чему суждено случиться, то и будет, – прозвучал у меня голове голос Томаса. Вам решать, что вы сможете извлечь из происходящего.
– Доберусь, открою, расскажу, – пообещал я. – А потом приду к тебе. Верь мне, Наоко: что бы ни произошло, куда бы ты ни попала в той жизни… Я последую за тобой.
Она сделала несколько быстрых мелких вдохов, и ее глаза расширились от внезапного страха.
– А вдруг там ничего нет?
– Я все равно тебя найду.
Наоко опять закашлялась, вздрогнула и сплюнула кровь.
– Скажи, что мне сделать? – взмолился я. – Я не знаю, чем помочь.
– Мне так холодно, Гарри, – шепнула она. – Я просто хочу согреться.
Я прижал ее к груди.
– Когда я приду – принесу с собой тепло и огонь. Выжгу себе тропу в небесах, разыскивая тебя, и все равно разыщу. Клянусь, Наоко!
Она перестала дрожать. Ее тело расслабилось, голова легла мне на грудь, и я услышал последний вздох.
– Клянусь, – повторил я, обращаясь к горе, к ветру и снегу. – Клянусь…
Страж умер. Когда Беттан подбежал к нему, жизнь в нем едва теплилась. Палмер погибла, а без нее Стражу уже нечего было охранять. Поэтому он сдался.
Мы по-прежнему сидим на месте кровавой бойни. Беттан собирает кислородные баллоны и припасы, которые несли с собой погибшие, а я пишу. Пишу и скорблю, Хэтти.
Нас осталось лишь двое, и перед нами единственная дорога.
Портал ждет. За ним – вершина.
Здесь нас больше ничего не держит. Все потеряно, увы.
Осталась тяга наверх. Голод.
Что же дальше?
Пожалуй, пришло время выяснить.
Хэтти…[20]
Не знаю, зачем пишу. Наверное, прошло уже много лет, однако я до сих пор ни в чем не уверен. Где меня держат? В приюте, в тюрьме? Здесь есть люди – вероятно, вполне настоящие и обычные, хотя мне они таковыми больше не кажутся. Сколько меня не было в этом мире? Имеет ли это какое-то значение?
Они суетятся вокруг, словно муравьи, над которыми занесен башмак, словно лабораторные крысы, выброшенные из привычных клеток. Ненужные, бесполезные. Порой задают странные вопросы… Слова мне знакомы: я с детства помню их звучание и грамматическую форму, я ими пользовался всю жизнь, но теперь они для меня – пустой звук. Слова представляются мне автомобилями на шоссе. Каждое предложение – строчка в заранее написанном сценарии.
Я отмахиваюсь от них, как от надоедливых мух. Похоже, они меня боятся. Бормочут свою чепуху.
Что-то сломалось, испортилось. Ни в чем нет смысла. Сижу в теплой комнате (думал, больше уж не придется!) и чувствую себя потерянным, как никогда раньше.
Как теперь найти в мире смысл, Хэтти? Ведь в этом всегда и заключалась моя работа, разве нет? Такую цель я определил в жизни. Чувствую, должен наконец объяснить тебе, что произошло на вершине той жуткой горы, пусть даже объяснение сведется к попытке разобраться с живущим во мне безумием. Надеюсь, ты не прочтешь мое письмо. Надеюсь, его не прочтет никто.
Не буду делать вид, что дам ответы на твои вопросы, – ответов у меня нет. У меня вообще больше ничего нет.
Чувствую невероятную отстраненность, страшное, глубочайшее разочарование и твердую уверенность: ничто уже не будет как прежде.
В портал мы вошли, имея при себе по одному полному кислородному баллону и самый минимум прочего снаряжения. Я прекрасно понимал, как усугубляет наше состояние высота, однако Беттан утверждал: чем быстрее мы будем двигаться вверх, тем нам будет легче.
Мне нечем было опровергнуть его доводы.
Вероятно, мы оба смирились с непреложным фактом: что бы мы ни нашли на вершине, вниз нам уже не вернуться. Элементарно не хватит припасов, да и проделать подобный путь вдвоем невозможно. Собственно, значение для нас имела лишь дорога наверх. Спуск перестал существовать как понятие.
Из портала мы вышли вместе и сделали несколько осторожных шагов вперед. Нас забросило на узкое плато шириной всего футов шестьдесят, а перед нами вздымался невысокий утес. Забраться на него было несложно – пара минут, и мы оказались бы наверху. Я четко видел точку, где подъем заканчивался, переходя в ровную площадку.
Меня вдруг пробила дрожь. Неужели дошли?
Не сказать чтобы вершина стала откровением – такие пейзажи часто встречаются на картинах. И все же она притягивала, словно огромным магнитом, пробуждала страстное желание преодолеть последние несколько уступов. Внизу нас больше ничего не задерживало, но… сможем ли мы наконец утолить голод, взобравшись на самый верх?
И что делать дальше?
Со всех сторон нас окружали пропасти – скалы резко обрывались по периметру плато, падали отвесно, и мы видели с головокружительной высоты, как слой облаков внизу растворяется в ледяных покровах, образуя сплошное белое море. Ни звуков, кроме завывания ветра, ни движения, ни жизни – только мы с Беттаном наедине со стихией.
На этот раз, вдыхая кислородную смесь через прижатый к лицу дозатор, я уже не был так ошеломлен – скорее, испытывал невыразимую печаль, вглядываясь в пелену облаков в нескольких тысячах футов ниже. Вот мы и добрались до крыши мира… Если Томас не ошибался, мы и вправду стояли на горе Меру, на горе Синай, на Олимпе.
Я ожидал, что почувствую благоговейный трепет, невероятный шок, однако душу заполнила гулкая пустота.
Беттан молча полез наверх, и мне снова, уж который раз, оставалось лишь следовать за ним, пытаясь не отстать.
Вдруг мы ничего там не найдем?
Подтянувшись, я залез на уступ, за которым лежала верхняя точка, и в голове засела навязчивая мысль: что, если там вообще ничего нет? Пик и пик, ничем не примечательная вершина? Я вздрогнул, будто получив пощечину: столько испытаний и потерь, и все напрасно? Неумолимая логика подсказывала, что здесь мы и простимся с жизнью, в этом мавзолее неуемного человеческого любопытства и эгоизма.
Как ни странно, печальные соображения нисколько не уменьшили ни первобытный зов, заставляющий работать руки и ноги, ни настоятельную потребность продолжать восхождение.
Мы проделали уже половину пути наверх, когда стало понятно: вершина горы – вовсе не пик. Скалы не смыкались в одну точку, как мог бы предположить человек, знакомый с процессом схождения тектонических плит. Уже с того места, куда мы добрались, напрашивался вывод, что наверху нас ждет ровная площадка округлой формы, напоминающая высеченный из камня пьедестал.
Я немедленно вспомнил ацтеков с их обрядами жертвоприношения, мумий, замороженных на вершинах Анд, и египетские пирамиды, возведенные по образу горы, где хоронили покойников.
В голове всплыли прочитанные в детстве строки из Книги пророка Осии: они приносят жертвы на горных вершинах, где приятная тень.
Меня объял усиливающийся с каждым шагом страх, однако остановиться я уже физически не мог. Мы почти достигли вершины, и над нами нависла кромка маленькой площадки. Вцепившись в нее, мы посмотрели друг другу в глаза. Видимо, нам обоим пришло в голову одно и то же: какими бы разными мы ни были, какие бы у нас ни случались стычки, сейчас это не имеет значения. Что бы ни ждало нас наверху, мы встанем там плечом к плечу.
Подтянувшись, мы перевалились через край и тут же вскочили на ноги. Беттан помогал мне всю дорогу – один, с искалеченной рукой и располосованной грудью, я не дошел бы до цели. Здесь не было ни льда, ни снега, дул легкий ветерок. Мы стояли на идеально ровной поверхности.
В самом центре круглой площадки нас ждал Йон.
– Итак, вы добрались. Отличная работа! – Его голос изменился, стал ниже, мрачнее и звучал так, словно вместо Йона в унисон говорили два или три человека, а тело мерцало, отражая свет. – Не ожидал, что вас будет двое.
Что он несет?
Уставившись на Йона, я вздрогнул. Этот человек забрал мою жену и привел ее прямиком к смерти, а теперь уверенно стоит на вершине, будто никогда отсюда и не уходил.
Что, черт возьми, происходит?
– Как вы сюда попали? – прорычал Беттан, отняв от лица дозатор и сжав кулаки.
Его грудь бурно вздымалась, плечи напряглись.
Йон удивленно склонил голову, словно рассматривая экзотического зверя в зоопарке.
– Вы справились с восхождением, первыми за две тысячи лет шагнули на вершину горы. Вы – лучшие представители своего вида.
– Лучшие?.. – воскликнул я, забыв, что стою в кислородной маске.
Сорвав ее, обнаружил, что могу свободно дышать. Воздух был чистым и свежим, как в ясный день в начале весны.
Я сделал шаг назад и осторожно глянул вниз. Да, крыша мира, под которой уходят вниз коварные склоны. Отчего-то перестали ныть ноги, а грудь расправилась – наконец не нужны кислородные баллоны!
Губы Йона медленно сложились в улыбку, неестественно изогнувшись в уголках.
– Вы сейчас в самой высокой точке. Все и так непросто, так что давайте не будем усложнять.
Я не отводил от него взгляда.
– Кто… кто вы?
– Я вас не обманывал, Гарольд. Ни вас, ни других членов экспедиции. Я действительно антрополог, изучаю человека и его биологическое, физиологическое и социальное развитие. Это, скажем так, мое хобби.
– Ах, хобби? – повторил я.
Перед глазами у меня замелькали события, случившиеся с начала похода. Джет, бьющий ножом Полину, летящий со скалы труп Томаса, Палмер с гранатой в руке, тело Наоко в моих объятиях…
Я не хочу умирать напрасно.
Беттан неторопливо достал из кармана пистолет и прицелился в Йона.
– Сейчас вы объясните, что здесь творится, и не вздумайте тянуть время.
– О, прошу вас… – улыбнулся Йон, словно Беттан наставил на него игрушечный револьвер, и сделал шаг к нам.
Я с трудом подавил желание отступить, развернуться и кубарем скатиться со скалы.
– В угрозах нет необходимости, я и так расскажу все, что вам нужно знать. В конце концов, вы заслужили.
– Вы один из них, верно? – дрожащим голосом спросил я. – Один из богов, которым поклоняются левиафаны?
Йон вздохнул, театрально покачав головой, и начал разоблачаться. На землю полетели шапка, шарф и куртка. Наконец он остался лишь в брюках и майке. Его череп оказался совершенно лысым, а светло-коричневая кожа поблескивала в солнечных лучах.
– Вы об этих несчастных? Да, они продукт одного из наших ранних экспериментов. Исследование форм разума закончилось не слишком удачно – вероятно, степень нашего вмешательства оказалась слишком велика. Развитие должно быть органичным. Тем не менее мы сохранили часть экземпляров как напоминание о провале. Увы, они страшно ревнуют к тем, на кого мы обращаем внимание. Очень трогательно.
Беттан шагнул вперед с искаженным от ярости лицом, продолжая целиться в Йона. Рассказ его явно не устроил.
– Что еще за эксперимент?
– Эксперимент под названием «Жизнь», Роджер. – Йон потер лысую голову крупной рукой. – У нас имелась грандиозная идея – создать существа, с которыми мы смогли бы контактировать, а в один прекрасный день даже взаимодействовать.
Мое лицо обдул легкий теплый ветерок, и я снял шапку с шарфом. Уж и забыл, что ветер может быть теплым.
– Вы имеете в виду – как взаимодействуем с ва-ми мы?
– Боюсь, не совсем, – мрачно опустил голову Йон и ткнул пальцем себе в грудь. – Вот это тело – одна из последних разработок. Небольшой тест ради коммуникации. Мы ведь не скрываемся: несколько тысячелетий пытались выйти с вами на контакт, показать, что мы здесь, рядом, однако вы были не готовы нас увидеть.
Он подошел к краю пропасти и глянул вниз, словно оценивая путь, который нам пришлось преодолеть.
– Итак, мы создали внешнее подобие человеческого тела. Сам я не здесь, это лишь малая часть меня. Даже не эхо, а его отголосок. Сработало как надо, и все же я не назвал бы наши отношения взаимодействием. Так или иначе, я получил удовольствие от весьма поучительного опыта.
Я растерянно моргнул, осмысливая его речь. Мне пришло в голову, что все мои воспоминания о Йоне имеют весьма обрывочный и туманный характер, словно он и вправду никогда по-настоящему не был рядом с нами, вплоть до самого конца. Не принимал участия в наших стычках, никак себя не проявлял во время восхождения. По большому счету, никогда не вступал в дискуссию. Когда он пропадал из виду, о его существовании просто забывали.
Как же я раньше не обратил внимания на эту особенность? Почему не придал ей значения?
Нет, он говорит невозможные вещи. Бред, безумие!
– Подождите, – перебил его я, подняв руку. – Стало быть, вы создали жизнь. Сотворили нас. Но что дальше? Зачем эта гора? Вы решили ставить перед нами задачи?
Йон пожал плечами, не отводя взгляда от пропасти.
– Жизнь – сложный процесс. Мы попытались создать стартовые условия и дальше не вмешиваться, однако сотворенные нами миры впадали в застой. Еще до того пробовали искусственно ускорять развитие, ненавязчиво подталкивая порожденных нами разумных существ вперед, способствуя прогрессу. С левиафанами все кончилось в некотором роде катастрофой – да вы сами видели. А вот люди… – Он повернулся к нам лицом. – Люди стали счастливым билетом. Выяснилось, что невозможно заставить жизнь развиваться, как тебе заблагорассудится. Она должна быть подготовлена к качественному рывку, должна дозреть.
– Нет! – замотал головой Беттан и окинул Йона диким взглядом. – Я вам не верю! Вы хотите сказать, что я – продукт лабораторного эксперимента? – Его палец на спусковом крючке заметно дрогнул, и Беттан начал мерить шагами узкую площадку. – Нет, чушь! Никакой я не продукт!
Я судорожно стиснул руки. Йон сбил меня с толку, ошеломил и разозлил.
– Зачем вы забрали Наоко? Зачем увязались с экспедицией? Зачем?
Йон раздраженно щелкнул языком.
– Насчет Наоко: вы потеряли темп, и я чувствовал, что вам необходим стимул. А присоединился я к экспедиции, чтобы посмотреть, как вы справитесь с горой. Оценить вашу готовность.
– Готовность к чему?
– Вступить в новую стадию развития, – объяснил он, подчеркивая каждое слово. – Такое уже случалось. Несколько сотен тысяч лет назад человечеству была предложена другая задача, хотя в том эксперименте я не участвовал. Вы решили ее успешно, и мы сочли, что вы готовы к следующей фазе эволюции.
Беттан продолжал бегать взад-вперед – откуда у него только бралась энергия, если последние дни мы все были истощены до предела…
– Я не могу с этим смириться, я отказываюсь, – бормотал он.
Не обращая на него внимания, я сосредоточился на словах Йона.
– Следующая фаза эволюции? Можно подробнее?
Йон развел руки, будто пытаясь обнять меня издалека.
– Язык, сознание, самоанализ, способность рассуждать – вот чем человек отличается от других живых существ на планете. Да, многое из того, чем вы наделены, – наш дар. Он сработал, подняв вас к новым высотам. Мы наблюдали за вами с огромным интересом, однако следовало подождать, пока вы не дозреете до нового этапа – в технологическом, интеллектуальном и психологическом смысле. Гора – прекрасный тест. Каждые несколько сотен лет мы подбрасываем человечеству этот вызов, но вы первые, кому удалось с ним справиться.
Я оглянулся на Беттана. Тот стоял на краю плато, уставившись вниз, и качал головой. Он так и не скинул с себя теплую одежду, словно и вправду отказываясь принимать откровения Йона за истину. Пистолет в его правой руке ходил ходуном, а левая то и дело бессознательно сжималась в кулак.
Обернувшись к Йону, я спросил:
– И что теперь будет?
– То же самое, что в последний раз. Один из вас станет для меня представителем вашего вида, и я подниму его сознание на более высокую ступень. Вы станете основоположником совершенно новой разновидности людей – гомо альтиор, высшим человеком, искрой, от которой возгорится огонь.
– Почему лишь один из нас? – нахмурился я.
Йон сделал пару шагов, сократив расстояние между нами до нескольких футов. Без одежды его тело выглядело странно: безволосое, гладкое, словно вылепленное из воска. Подняв руку, он протянул ее вперед, раскрыв ладонь, на которой сияла маленькая голубая жемчужина.
– Все, что нужно, – это единственное зерно, идеально приспособленное для вашей стадии эволюции и особенностей физиологии. Мы создавали его тысячелетиями. Другого во Вселенной нет. Оно войдет в вас, перепишет ваши биологические характеристики, дополнит их, и вы, давая жизнь потомкам, наделите их новым качеством.
– Допустим, мы откажемся? – резко бросил Беттан, развернувшись от края. – Вдруг мы не хотим?
– Откажетесь? – засмеялся Йон, будто его позабавил несмышленый ребенок. – Вы не можете отказаться. Наступил момент истины – вы прошли испытание, и теперь настало время вас возвысить. Уйдете вы – придут другие. Считайте, что вам наступают на пятки. Это судьба вашего вида.
– Вы не можете просто взять и переписать нашу судьбу! – Задрожав от гнева, Беттан вновь направил пистолет на Йона. – Не можете взмахнуть волшебной палочкой и определить, кем нам быть. Кем мне быть!
Он выстрелил, и по плато прокатилось эхо. Йон даже не шелохнулся, лишь бросил любопытный взгляд на грудь, куда угодила пуля. Ни раны, ни крови там не было.
– И все же это неминуемо, Роджер. – Голос Йона стал суровым, слова звучали отрывисто. – Иначе человечество обречено на вечную стагнацию. Оно никогда не поднимется на другой уровень. На вас перестанут обращать внимание, о вас забудут, вы будете прозябать в своем жалком мирке, на крошечной планетке, и никогда ничего не достигнете.
– Выбор в любом случае за нами, – настаивал Беттан.
– Выбор – это глупейшее заблуждение человека, – закатил глаза Йон. – Вы приспосабливаете свой мирок под себя, но создан он силами куда более могущественными, чем вы способны постигнуть. А вы говорите – выбор. Смешно, нелепо! Нет уж. Возвысившись над остальными, вы не можете сказать «нет». Был ли у вас выбор – лезть в гору или нет?
Он сделал еще шаг и навис над нами. Его фигура словно росла на глазах.
– Переход к следующей стадии неизбежен.
Беттан уставился на него, приоткрыв рот. Мне показалось, что мой напарник хочет продолжить спор, что дело сейчас дойдет до крика и оскорблений, однако он промолчал. Глянув на пистолет, опустил руку, прикусил губу и, покачав головой, отвернулся.
Я тоже отвел взгляд от Йона – следовало разрушить его чары. Поднял глаза к сияющему яркой голубизной небу, раскинувшемуся над нами подобно куполу собора, и вдруг мне все стало предельно ясно. Стоя на вершине мира и глядя в небеса, я ощутил, как мой мир сжался до размеров клетки с домашней крысой. Все, что я сделал или не сделал в жизни, все удачные и неудачные поступки представляли собой выбор пути в лабиринте, из которого есть лишь один выход.
Свободен будешь ты, как горный ветер, но в точности исполнишь повеления мои. Так шептал мне восставший из могилы Томас.
Мы молчали; Йон терпеливо ждал.
Опустив взгляд, я посмотрел на маленькую голубую жемчужину в его ладони – крохотное зернышко, содержащее огромную мощь. Будто нэцкэ, подумал я, несущие в себе прошлое.
Вот только зернышко никакого отношения к прошлому не имело.
Внутри него было заключено наше будущее.
Подняв голову к небу, Беттан вдруг засмеялся, и его смех, сперва совсем тихий, быстро перерос в клокочущий в груди истерический хохот. Он согнулся, прижав руки к животу.
Я нерешительно двинулся к нему – не сошел ли мой товарищ с ума? Возможно, реакция на шокирующие новости?
Слава богу, Беттан наконец перевел дыхание и разогнулся. Сняв шапку, приблизился к Йону.
– Что ж, я буду вашим кандидатом, – заявил он.
– Э-э-э… что, простите? – нахмурился я.
– Очевидно ведь, что это должен быть я.
На лице Беттана появилась странная улыбка. Расстегнув куртку, он отбросил ее в сторону и гордо выпрямился, играя мышцами под рубашкой.
– По-моему, такой выбор вполне разумен. Вы ведь ищете наиболее достойного представителя человеческого рода, вам нужен лучший экземпляр нашей расы? Это я и есть.
Я едва не задохнулся от отвращения. Все мое существо восстало против сценария, в котором Беттан станет прототипом будущего человека. С другой стороны, нас всего двое. Если не он, то кто?
– Сомневаюсь, что вы наиболее достойный кандидат, – вздохнул я.
Беттан лишь фыркнул.
– Вы единственные, кто справился с испытанием, – бесстрастно заметил Йон. – И один, и другой могут быть избраны. Я следил за вами – вы оба достойны, хотя и по совершенно разным причинам.
– Что за ерунда! – процедил Беттан, не обратив внимания на слова Йона. – Хотите сказать, вы поднялись на гору? Это я затащил сюда вашу жалкую задницу. Сколько раз я спасал вам жизнь? Я – лучший из нас, и обсуждать тут нечего.
– Это какая-то… – начал я и прикусил язык.
Я вымотался до предела, был сломлен морально и более ни на что не способен. Сил спорить не осталось. Если Беттан хочет стать образцом нового человека – почему нет? Меня эта история не интересует. Лично мне никакого будущего не светит. Все, конец.
– Что ж, отлично, – пожал плечами я.
Беттан ухмыльнулся и подошел к терпеливо ожидающему нашего решения Йону.
– Есть ведь только один шанс, так? – спросил он. – На такое же зерно никто больше претендовать не сможет?
– Второго зерна нет. Оно – суть эксперимента, и воспроизвести его снова нельзя.
– Замечательно, – пробормотал Беттан. – Очень хорошо…
Я лишь покачал головой. Даже в эпицентре дурного сна им безраздельно владела самовлюбленность.
– Говорите, что нужно делать, – продолжил Беттан.
– Встаньте передо мной, – велел Йон, – и откройте свою сущность будущему.
Беттан широко развел руки в стороны.
Йон взял зерно большим и указательным пальцами и прижал к груди австралийца. Его рубашка расстегнулась сама по себе и упала на землю, за ней майка.
Зерно коснулось обнаженной кожи, мигнула синяя вспышка.
Беттан ахнул. Его ноги едва не подкосились, однако он заставил себя стоять прямо. Зерно с легким треском начало врастать в грудную клетку, и крошечные синие молнии, пройдя по всему телу, заиграли на шее и на лице.
Вскоре зерно исчезло, и Беттан засветился – сперва глубокой морской синевой, затем желтым, словно солнечный луч. Разноцветный поток заструился из его кистей и пальцев.
Австралиец открыл рот, судорожно хватая воздух, и вдруг поднялся на пару дюймов вверх. Оторвавшись от земли, он еще шире растопырил руки и выгнул спину, продолжая озарять маленькое плато мягким светом.
Из него вырвался сноп чистой энергии, подобно удару молнии, и я попятился, едва не упав на колени. Когда я снова поднял глаза, Беттан возвышался над нами, словно сверхчеловек.
Словно сам Бог.
– Дело сделано, – заявил Йон, и мне показалось, что в его голосе сквозит облегчение. – Зерно наконец посажено. Гомо альтиор, добро пожаловать в новую эру человечества!
Беттан обернулся ко мне. Его широко распахнутые глаза излучали бешеную энергию. Он сделал несколько шагов – немного неловко, будто заново привыкая к своему телу. Вытащив из кармана пистолет, с любопытством его рассмотрел и покрутил в руках с напряженной гримасой. Мне показалось, что Беттан пытается умерить внутреннюю боль, сражаясь с первобытным инстинктом.
– Своей судьбы я властелин, своей я жизни господин, – хрипло произнес он, а затем поднял пистолет, сунул ствол в рот и нажал спусковой крючок.
Его голова взорвалась облаком кровавых брызг, и тело рухнуло на землю.
Йон ошеломленно открыл рот.
– Что ты наделал? – прошептал он.
Его лицо на миг исказилось от гнева. Он обмяк, упал рядом с трупом Беттана и, испустив тяжелый вздох, исчез из нашего мира.
Гора под моими ногами вздрогнула, бешено затряслась и вдруг растворилась. Я полетел в пустоту, кувыркаясь и крутясь в бесконечном пространстве. Тысяча, пять, десять тысяч футов… Глаза нестерпимо жгло, все тело содрогалось в конвульсиях.
Я попытался набрать воздуха, но воздуха не было.
Мир стал черным с тонкими прожилками света, и я снова прошел сквозь сердце исчезающего гиперкуба. Время ускорилось, вокруг меня с пугающей скоростью проносилась Вселенная.
Я старался уцепиться за что-нибудь реальное. Неужели в этом мире ничего не осталось? Если время и пространство никуда не делись из клубящейся вокруг тьмы, значит, должно было сохраниться и что-то еще. Моему разуму требовалась опора.
Я думал о Томасе, Наоко, обо всяких пустяках, однако видел лишь длинную линию человеческой истории – прерванный эксперимент, стремительно проваливающийся в черную дыру энтропии и абсолютной пустоты.
Я продолжал падать, кружась, переворачиваясь и пробиваясь сквозь ветер и облака.
Зажмурившись, сосредоточился на единственном воспоминании, которое больше никогда не хотел от себя отпускать.
Санти.
Взгляд, с которым он произнес первые свои слова.
Улыбка, возникающая на его лице во время рисования.
Верни меня обратно, взмолился я. Сделаю все, только верни…
Затем голову заполнила гулкая пустота.
Я очнулся где-то в деревенской местности. Тяжелая куртка пропала на вершине, а вот рюкзак остался при мне. Я очутился в Англии, хотя не знал, каким образом и почему. Но раз меня выбросило в это место – скорее всего, так было предначертано.
Впрочем, меня уже не беспокоят все эти «зачем» и «почему».
Причинно-следственные связи больше не имеют никакого значения.
Пришли какие-то люди, забрали меня и привели сюда. Им показалось, что я веду себя странно. Возможно, что и вовсе нетипично для земного человека. Счастливчики! Они и не подозревают, что на самом деле значит быть человеком.
Что мне теперь делать, Хэтти?
Куда идти?
Сижу в кресле, уставившись в окно, а из него смотрит пустота.
Для меня в мире не осталось ничего, и все же я ощущаю желание действовать. Вероятно, то же самое чувствует Сизиф, пробуждаясь каждое утро у подножия горы.
Он знает, что подъем наверх бесполезен, в нем нет никакого смысла, – и все же карабкается по уготованному для него пути.
Цель неважна, главное – двигаться.
Важен каждый новый шаг.
Ну, пора подниматься из кресла, Гарольд. Пора шагнуть дальше.
Где бы я ни оказался, да поможет Бог глупцу, который на сей раз меня найдет.