Дорогая Харриет!

Когда я добрался до лагеря, члены экспедиции уже проснулись. Я издалека увидел Стража и Палмер – они разминались после сна и, готовясь к завтраку, доставали из рюкзаков консервные банки. Похоже, еще не заметили, что нас с Полиной нет. Впрочем, задумавшись о ходе времени с точки зрения Джета, я сообразил: неизвестно, как долго мы отсутствовали. Сколько дней прошло в лагере?

Я осторожно спускался с хребта, пытаясь прийти в себя после физического и умственного потрясения. Каждое препятствие, через которое приходилось перебираться, отдавалось болью в обрубках ампутированных пальцев. Перед глазами постоянно стояли перерезанная шея Полины и безумные глаза Джета; я все еще ощущал могучий зов вершины.

Заметив меня на склоне, Страж и Палмер разбудили криками остальных, и члены экспедиции высыпали из палаток. Я уже понял, что любое возбуждение чревато непредсказуемыми последствиями, и хотел крикнуть в ответ – мол, беспокоиться не о чем, все в полном порядке. Тут же поймал себя на мысли, что ни о каком порядке и речи нет.

Пробираясь между валунами и скользя по льду, я наконец осознал, насколько вымотался. Я много дней недосыпал, и поддерживал меня лишь адреналин, щедро поступавший в кровь на протяжении всего похода. Зато теперь появилось ощущение, что организм вот-вот откажет.

– Где вы были, черт возьми? – крикнул Страж, не дожидаясь, когда я пересеку границу лагеря.

У меня не было сил отвечать. Я молча шел вперед под настороженными взглядами.

– Когда вы успели выбраться из лагеря? Куда вы ходили?

Палмер, Беттан и Страж выстроились в шеренгу, за ними маячил Йон. Чуть в стороне держался Миллер с пистолетом наизготовку. В меня он не целился, однако явно был готов в случае необходимости применить оружие. Наоко высунула голову из палатки, где лежал Томас, и посмотрела на меня с опаской.

Я не мог вымолвить ни слова от усталости. В мозгу мелькали обрывки странных мыслей, посещавших меня в пещерах. Окинув взглядом всех четверых, я почувствовал острый приступ ненависти и отвращения.

– Надеетесь, он скажет правду? – усмехнулся Беттан. – Эй, Гарольд, что за эксперименты вы ставите у нас за спиной? Чем вы…

– Хватит! – рявкнул я. – Прекратите!

Беттан замолчал, удивленно подняв брови. Палмер лишь смотрела на меня стальными глазами, словно сквозь рамку прицела.

– Неужели вы не понимаете, что происходит? – наконец заговорил я. – Неужели не чувствуете – паранойя и постоянные стычки нас погубят!

– Если вы собираетесь совершать побеги по ночам, – наставил на меня палец Страж, – обязательно добьетесь, что…

– Полина мертва, – выдохнул я и остановился, упершись руками в колени. От невероятного напряжения заслезились глаза. – Мертва! Джет ударил ее ножом в шею. Джет, понимаете? А вы тут угрожаете мне, будто я враг. Мы не враги – это все гора! Она нас меняет, и ее воздействие куда опаснее, чем вы можете вообразить!

Некоторое время все молчали, затем Страж обменялся взглядом с Палмер и вновь посмотрел на меня. Тишину нарушал лишь легкий свист ветра.

Страж шагнул вперед, положил руку мне на плечо и мягко произнес:

– Рассказывайте.

Я устало глянул на него, а потом мои колени подогнулись, и я, упав на холодный камень, погрузился в беспробудный сон.

Разлепил глаза я в своей палатке, на толстом спальном мешке, укрытый кучей одеял. Рядом неподвижно, как изваяние, сидел Страж, уставившись в брезентовую стенку. Снаружи слышались шаги – кто-то ходил взад-вперед. Часовой, решил я. Вероятно, Миллер, а то и сама Палмер.

Сердце у меня испуганно затрепыхалось, и я, еще окончательно не проснувшись, задумался: позволят ли мне выйти из палатки? Вообразил, как Страж на меня набрасывается, прижимает к земле и душит. Какой смысл мучаться подозрениями? Лучше сразу все решить…

Я неловко заворочался и приподнялся на своем ложе, пытаясь оказаться как можно дальше от Стража. Вероятно, спал я долго, однако сил нисколько не прибавилось. И все же я, во-первых, был в сознании, во-вторых – мог говорить. Уже неплохо.

– Я последнее время замечаю, что веду себя иначе, – медленно произнес Страж, и я удивленно склонил голову к плечу. На меня он по-прежнему не смотрел. – Чем выше мы поднимаемся, тем больше понимаю: гора на меня повлияла. Всегда гордился своей способностью сохранять спокойствие в самых сложных ситуациях, оставаться доброжелательным.

Черты Стража тронула жизнерадостная улыбка, без которой я не мог его представить в начале похода.

– С трудом заставляю себя не видеть угрозу в каждом члене группы, пытаюсь держать себя в руках. Но после исчезновения Джета… – Он покачал головой. – Вы правы, Гарольд. Происходит нечто неладное. Все, чего я хочу, – обеспечить безопасность экспедиции, однако уже не знаю, насколько способен выполнять свою работу.

Я наконец сел. Гадал, могу ли доверять словам Стража, если он подвергся тому же воздействию, что и Джет, под которое едва не попал и я. Если так – верить ему нельзя.

Вдруг вспомнился один из сотрудников в нижнем лагере, тот, который помолодел за считанные секунды. Вам здесь не место… Примерно то же самое произнес Джет, расправившись с Полиной. Если щупальца левиафанов дотягиваются до нижнего лагеря, разве можем мы чувствовать себя в безопасности?

Страж уставился мне прямо в глаза.

– Расскажите, что произошло.

Я тяжело выдохнул. Сделанные Полиной фотографии жгли мне грудь сквозь карман. Если достану их, не бросится ли на меня Страж? Не убьет ли, как Джет Полину?

Я заскрипел зубами.

Нельзя держать тайну в себе, скрывать то, что узнал в пещерах, иначе я первый сойду с ума. Рассказывать рискованно, но какие у меня варианты?

Запустив руку в карман, я вытащил и разложил перед собой слегка помятые снимки. Страж окинул их внимательным взглядом, и я напрягся: не проявится ли у него в глазах намек на охватившее Джета безумие?

Слава богу, ничего такого я не заметил, и слова полились из меня непрерывным потоком. Джет и Полина, левиафаны и туннели, складки пространства, вершина горы. По мере рассказа я испытывал все большее облегчение. Пусть Страж увидит то, что видел я, пусть поймет, и тогда я уже не буду одинок. Это многое изменит.

Он слушал молча, не задавая вопросов, не пытаясь спорить или вставлять замечания. Кивал, подбадривая, когда я останавливался.

– Знаю, почему вы мне не верили, – сказал я, подойдя к концу. Было важно, чтобы он понял. – Эти подозрения вам внушила гора. Однако вы можете им сопротивляться. Если я сумел, сумеют и остальные.

Страж поднялся.

– Мне нужно посоветоваться. Я вас пока оставлю, но… – Он поймал мой взгляд. – У меня последний вопрос: я уже подумывал завершить поход и начать путь обратно, когда почувствовал, что единственный способ поставить точку – подняться на вершину, как будто там мы получим все ответы, будто наше спасение заключается в подъеме. Мои ли это мысли, Гарольд? Сам ли я пришел к такому выводу, или кто-то вложил его мне в голову?

Я сглотнул, точно зная: врать нельзя. Вспомнил о внедряющихся в нас, со слов Полины, микробах, о гуле в подземелье и уже готов был ответить словами Наоко: Для меня теперь есть только одна дорога – к вершине.

Я на миг задумался о складках пространства, об ощущениях на самом верху и, сам не поняв почему, пробормотал:

– По-моему, это вполне логичный вывод. – Ложь оставила на языке горький привкус. – Я и сам так считаю.

Страж нахмурился и долго стоял, не сводя с меня глаз.

– Что, если мы станем такими же, как Джет?

– Джет провел в подземелье пару месяцев по своему счислению. Возможно, больше. Если мы не будем спускаться в пещеры, если как можно быстрее поднимемся наверх, с нами все должно быть в порядке.

Помедлив, Страж кивнул.

– Так или иначе, припасы подходят к концу, и мы не сможем сидеть здесь вечно. Готовы ли вы провести нас через эти… складки, чтобы ускорить восхождение?

Я вздохнул. Мне совершено не улыбалась идея вернуться в систему туннелей.

– Не знаю. Это ведь не двери, в которые как вошел, так и вышел. Выходы смещаются. Я проходил через одну и ту же складку и в итоге оказывался в трех разных местах: в пещере, на вершине, а потом здесь. Однако, если Полина не ошибалась, – указал я на снимки, – здесь и вправду схема взаимодействия порталов. Возможно, я смогу проложить маршрут, было бы время. Она уже начала анализировать систему переходов, когда…

Я замолчал, не найдя в себе сил продолжить. Сумею ли я завершить начатое Полиной? Хватит ли мне сообразительности? Насколько здраво я еще способен мыслить?

– Уж постарайтесь, – снова кивнул Страж.

Расстегнув замок на стене палатки, он вышел, но тут же сунул голову обратно. Передо мной было прежнее дружелюбное лицо и теплая улыбка, с которой Страж вербовал меня в экспедицию.

– Рад, что вы вернулись, Гарольд.

Я улегся. Ужасно хотелось вновь погрузиться в сон, и я закрыл глаза, однако заснуть уже не мог. Мысленно видел нож, вонзающийся в шею Полины, стекающую из ее рта струйку крови и уставившиеся на меня широко открытые остекленевшие глаза.

Палатка вздрогнула от резкого порыва ветра, напомнив, что мы по-прежнему во власти горы.

Вскоре ко мне заглянула Наоко и принесла с собой теплую волну умиротворения. С тех пор как я вернулся, мое тело впервые немного расслабилось. Она уселась рядом, открыла банку бобов, поставила ее передо мной и протянула ложку.

– Поешь, Гарольд.

В животе заурчало, и все же я возразил:

– Страж сказал, что припасы на исходе.

Наоко положила мне на щеку теплую ладонь.

– Это не значит, что нужно голодать. Я ведь тебя прекрасно знаю, Гарри. Ты должен поесть.

Я кивнул и медленно отправил в рот несколько бобов.

– Слышала насчет Полины, – вновь заговорила Наоко, прикрыв глаза. – Ко мне возвращаются плохие мысли. В голове снова мутится.

– То же самое происходило с первой экспедицией?

Она помолчала, то поглядывая на меня, то отводя глаза. Естественно, ей не слишком хотелось предаваться воспоминаниям.

– Пожалуй, да. Не всегда могу восстановить события, вижу прошлое как сквозь мутную воду. Вроде бы все шло нормально, а потом люди стали раздражительными. Начались вспышки гнева, и… появились эти существа.

– Левиафаны…

– Так их называют? Впрочем, дело даже не в них. Было кое-что еще. Другое сознание. Возможно, сама гора. Она следила за нами, захватила часть нашего разума. Помнишь, я говорила, что по мере приближения к вершине начинаю соображать лучше?

Я кивнул и поставил на пол пустую банку. Не заметил, как все проглотил.

– Беспокоит, что верно и обратное, – продолжила Наоко. – Я о времени. Я ведь за ним все еще слежу. У меня куча тетрадок, заполненных штрихами. Не могу остановиться – разве что стараюсь не отмечать каждую прошедшую минуту. Задумываюсь – возможно, я чувствую себя более или менее вменяемой, потому что вы догоняете меня в безумии?

Я поежился. Наоко высказала вслух те страхи, которые не решался выразить я. Фальшиво улыбнувшись, я взял ее руки в свои ладони.

– Тебе точно стало лучше. Как по мне, ты вполне адекватна.

– Возможно, так только кажется, потому что мы сходим с ума вместе.

– Наоко, – убеждал ее я, – тот, кто сходит с ума, вряд ли будет размышлять, кто это делает с ним за компанию.

Она рассмеялась.

– Наконец-то! Как приятно видеть прежнего, настоящего Гарри! Уж боялась, что потеряла тебя навсегда.

Я выпрямился, глядя ей в глаза, и увидел там свет, по которому скучал долгие годы. Целую жизнь! Не раздумывая, наклонился и поцеловал ее в губы. Она обвила руками мою шею и ответила на поцелуй. Мы оба испытали светлый и чистый миг отрешения от реальности.

Нахлынули воспоминания, как бы сильно я ни пытался от них избавиться, – поднялись из глубин и нарушили снизошедший на меня покой. Я увидел нашего маленького мальчика, вспомнил каждую минуту, что мы провели вместе, каждый кирпичик, заложенный в фундамент нашей будущей жизни.

Я отстранился от Наоко, чувствуя, как по щекам потекли слезы. Горло стиснуло спазмом от попыток сдержать рыдание. Я отвернулся, уставился в пол и прошептал:

– Люблю тебя… Но не могу быть с тобой, потому что сразу думаю о нем.

– Я тоже, Гарри. Но я помню хорошее и не виню себя за то, чего не могла изменить.

– Зато я мог.

Я коснулся искалеченной руки, стараясь унять фантомный зуд на месте отсутствующих пальцев.

– Во всем виноват я…

Наоко вздохнула и встала с пола.

– Как себя ни наказывай, ничего не переиначишь. Собственно, я зашла сказать, что Томас пришел в сознание и хочет тебя видеть.

Она расстегнула полу палатки. Я не нашел подходящих слов, чтобы попросить ее остаться.

– Как он?

– Ничего хорошего, Гарри. Храбрится, однако, боюсь, мужество – не то лекарство, которое позволит ему выжить.

Наоко застегнула замок снаружи и исчезла.

Я вполне отогрелся и теперь готов был снова выйти на мороз. Переоделся в сухое, хотя от вещей воняло застарелым потом, сделал несколько глубоких вдохов и шагнул из палатки.

Мне повезло – на улице сияло солнце. Я двинулся вперед по нашему маленькому лагерю, скрипя ботинками по снегу. Стоически дежурящий у палатки Томаса Миллер спросил, когда я подошел ближе:

– Вы видели, как умерла Полина?

Я неохотно кивнул. Хотел изгнать страшную картину из памяти, и вот…

Миллер переложил винтовку из руки в руку.

– С ней расправились те же твари, что с Паркером и Сэндерсоном?

– Нет, – покачал головой я. – Ее убил Джет. Он сошел с ума, дружище.

– То есть? – сдвинул брови солдат.

Я беспомощно пожал плечами.

– Боюсь, его лишили рассудка эти существа и сама гора. Если пробыть здесь слишком долго, в тебя проникает нечто вроде инфекции и заставляет совершать чудовищные поступки – по отношению как к другим, так и к самому себе.

Миллер скривился, словно от зубной боли.

– Значит, вы думаете, что…

– Нет, – перебил я. – Паркер и Сэндерсон были вменяемы. Уверен, они умерли, защищая нас.

– Ладно, спасибо, Гарольд, – кивнул он и отошел в сторону, оставив меня перед входом в палатку.

Я расстегнул замок и протиснулся внутрь.

Томас выглядел словно оживший труп: полусидел, опершись спиной о пару рюкзаков и слегка завалившись набок. Лицо белое, как снег на склонах горы, глаза красные, по лбу стекают струйки пота. Рядом, скрестив ноги, сидел Йон, пристально, будто зачарованный, наблюдая за больным. Он был тепло укутан, словно готовился к восхождению. За шерстяным шарфом, закрывающим нижнюю часть лица, я угадал широкую улыбку.

– Привет, Гарольд! – махнул рукой он, не отводя взгляд от Томаса. – У вас, говорят, было целое приключение?

Мне стало неприятно, и я сухо усмехнулся:

– Можно и так сказать.

Йон сверкнул глазами и одновременно вскинул брови. Я повел плечами, не понимая, что сказать этому человеку – мы с ним практически не общались во время похода. Честно говоря, я порой вообще забывал, что он с нами в одной команде. А сейчас Йон сидел в палатке Томаса и дружески мне улыбался. Что он здесь забыл? Меня охватил приступ паранойи. Я подозревал всю нашу группу и каждого человека в отдельности.

Сев, я попытался подавить несвойственные мне чувства.

– Вы рассказывали Стражу, что видели вершину… – Йон наклонился ко мне, оказавшись почти лицом к лицу. – И как ощущения?

– Как ощущения? – нахмурился я. – Даже не знаю, что сказать.

– Да ладно вам, Гарольд! Не смущайтесь. Давайте не будем прикидываться, что мы с вами в прежнем мире. Каждым из нас владеет тяга, мы все стремимся наверх. Рассказывайте, как вас приняла вершина.

Я отвернулся. Стало не по себе, словно Йон пытался мной воспользоваться и проникнуть в мысли, которыми мне совсем не хотелось делиться.

Я заставил себя вспомнить разговор со Стражем. Если мы не будем бороться с недоверием друг к другу, все кончится плохо.

– Я ощутил там… – пробормотал я, подбирая слова, – голод. Настоящий, страшный голод! Будто не ел пару дней, а наверху накрыт шведский стол с самой замечательной едой, и до него рукой подать. Я физически жаждал там оказаться.

Йон кивнул, словно не видел в моих словах ничего необычного. Снаружи вновь засвистел ветер.

– И все же вам удалось устоять, и вы сумели вернуться в лагерь. Поразительно, как работает человеческий мозг! – широко улыбнулся антрополог. – Просто поразительно. Бывает, все кажется таким простым и незамысловатым, а потом вдруг понимаешь: что-то упустил. Так ведь нередко происходит: порой нужно, чтобы кто-то перевернул мир с ног на голову – как картину, или переставил буквы в знакомом слове, и появляется новый смысл, хотя иногда он новый только для вас.

Я нахмурился. Возможно, сказывалась усталость, но я решительно не мог понять, к чему клонит Йон. Он встал, подперев головой потолок палатки, и я ощутил укол страха: вдруг нападет, повалит меня на пол и задушит?

– Вы произвели на меня впечатление, Гарольд, – сказал Йон, нависая надо мной. – Больше пока ничего говорить не буду, но надеюсь, что так будет и впредь.

Томас зашевелился и издал тихий вздох. Йон снова улыбнулся, откинул полу палатки и вышел на улицу. Снаружи ворвался ледяной воздух со снегом, и я поспешил застегнуть замок.

Обернувшись, обнаружил, что Томас очнулся и пытается приветствовать меня улыбкой. Мышцы лица ему не повиновались, и улыбка превратилась в мучительную гримасу.

Я подобрался поближе, сел и обхватил руками колени, чтобы не так мерзнуть. На Томаса было больно смотреть, и все же я не стал его расстраивать и взгляд не отвел.

– Гарольд, – тихо и невнятно пробормотал он, – как приятно вас видеть… По-моему, я скоро покину этот мир.

– Не придумывайте, Томас. Мы эвакуируем вас вниз, и лекарства позволят…

Он слабо махнул рукой, и я замолчал. Даже столь легкое движение далось бедняге с огромным трудом.

– Вы знаете не хуже меня: в ближайшее время никто с горы не спустится. Я не питаю ложных надежд. Но я не расстроен. Счастлив, что вы пришли.

– Не шутите так, Томас.

– Так угодно Богу.

Его заявление заставило меня скривиться.

– Что вы говорите? Богу угодно, чтобы вы умерли от горной болезни на полпути к вершине?

Томас опирался на рюкзаки за спиной, которые поддерживали его, как подпорки, не дающие упасть разрушающемуся зданию. Он поднял умиротворенный взгляд к потолку.

– Это необходимо. Видите ли, моя вера не всегда была непоколебимой, и теперь я понял почему. Слишком легко все складывалось в жизни, мой путь казался очевидным. Теперь я знаю: чтобы утвердиться в вере, нужно пожертвовать собой, вручить душу в руки Господа.

Я видел, как Томас напрягает мышцы шеи, не давая голове упасть на грудь. Меня бесила его безмятежность.

– Нас призвали испытать свою веру, Гарольд. Как Авраама. Я должен спокойно принять неожиданный удар судьбы и тем самым доказать, что верю в божий замысел.

– Томас, неужели вы не понимаете, какой бред несете? – воскликнул я, сжав кулаки.

Руки так и чесались отвесить ему пощечину, каким бы он ни был больным и несчастным. Опять гора? На сей раз гнев пробрался гораздо глубже, чем обычно.

Я отпрянул, опасаясь сам себя, однако Томас сжал слабыми пальцами мое запястье.

– Моя жизнь потребовалась для великих, возвышенных замыслов, и я с удовольствием принимаю этот удел. Всегда стремился к счастью.

– О чем вы говорите? Бог хочет, чтобы вы приняли мучительную смерть? Так он испытывает вашу веру?

Я смутно понимал, что перешел на крик. Следовало сделать несколько глубоких вдохов, подавить гнев, но я не мог. Вернее, не хотел. Томас действительно нес полную чушь, и моя злость была совершенно оправдана. Я не находил в своем поведении ничего предосудительного.

– История Авраама – бред! Если принять ее на веру, значит, либо Бога нет, либо он изо всех сил старается вставлять нам палки в колеса. Он как злобный мальчишка с увеличительным стеклом, пытающийся поджечь произведение искусства. – Я ткнул пальцем в грудь Томаса. – Разве то, что он с вами сделал, похоже на любовь?

Томас захлебнулся тихим слабым кашлем, и это усилие заставило его содрогнуться всем телом. Он начал хватать ртом воздух, и я поднялся. Стоял над ним, покачиваясь с пятки на носок и дрожа от злости.

– Гарольд… – едва слышно прошептал Томас. – Даже сам Иисус думал, что Господь его покинул.

– Это несправедливо! – закричал я, и годами сдерживаемая ярость вырвалась наружу. – Неужели нам предначертано быть игрушками в руках Бога? Он может их использовать как угодно, а затем выбрасывать, когда сочтет нужным?

Я опустился на колени, схватил Томаса за плечи и притянул к себе. Он должен понять, должен!

– Черт возьми, Томас, это ненормально! Как вы не понимаете? – Я хорошенько его встряхнул. – Почему вы не понимаете?

Я продолжал трясти закрывшего глаза Томаса и отпустил, лишь когда его дыхание вдруг стало мелким и частым.

– Э-э-э… Томас?

Он задохнулся, потом захрипел и затих.

– Томас!

Его голова вяло упала на рюкзаки, лицо, обычно такое оживленное, теперь было расслабленным, глаза закрылись, все морщинки разгладились. Я в панике схватил несчастного за руку, однако пульс не прощупывался.

Томас умер.

От гнева не осталось и следа. Я отшатнулся от трупа, в ужасе глядя на дело своих рук. Не знаю, долго ли так сидел. Не плакал, не кричал, не звал на помощь, просто застыл на месте, словно онемев, рассматривая свою искалеченную кисть.

Снаружи завывал ветер.

Томаса убила гора, то есть она заставила меня его убить.

Нет, вранье! Я сознательно поддался гневу. Столько лет держал чувства под замком, что на сей раз просто желал выплеснуть злость. Мне нравилось ощущать, как она во мне клокочет.

Поэтому я и убил Томаса.

Взяв его за руку, я против своей воли произнес молитву. За последние сутки уже второй человек при мне отдает богу душу… С этими мыслями я вышел из палатки и побрел, сгибаясь под ледяным ветром, к центру лагеря – сообщить остальным.

Вечером, дождавшись начала заката, мы устроили похороны Полины и Томаса. Церемония получилась неловкой и напряженной. Мы знали, что чудовища предпочитают темноту, но в то же время они опасались огнестрельного оружия. Миллер, Страж и Палмер вооружились до зубов. Солдат крепко сжимал винтовку, остальные двое держали дробовики. На поясе у всех висели кобуры с пистолетами, а у Стража еще и связка гранат. Понятия не имел, что они набрали в экспедицию такое количество оружия.

Я то и дело поглядывал вдаль – не появится ли Джет? Каждое дуновение ветра, каждый хлопок отстегнутой полы палатки заставлял меня вздрагивать.

Джет знал, где находится лагерь, и на открытой местности мы были тем более уязвимы.

Тело Томаса положили на выступ горы, рядом с обрывом. Еще одно погребение во льдах… Мы договорились, что скажем несколько слов, а потом столкнем тело в пропасть. Оно упадет в заснеженные глубины, замерзнет и затеряется в просторах горы. Я поймал себя на мысли: вероятно, именно такого конца желал Томас.

В глубине души я чувствовал, что следовало устроить символические похороны и для Джета. Он тоже стал моим другом, и я отчетливо понимал: того человека, с которым мы были знакомы, уже нет, точно так же, как людей, память которых мы решили сегодня почтить. Но Джет оставался нашей невысказанной болью, и никто не хотел бередить эту рану.

Я заранее условился с остальными, что произнесу прощальную речь. Мне казалось, что подобный ритуал будет уместен, однако, пытаясь обдумать свое выступление, я не мог найти подходящих слов. Большую часть дня корил себя за содеянное.

Наоко твердила, что моей вины тут нет – Томас так и так умер бы, – а я все равно видел его закрывающиеся глаза, слышал, как кричу на него. В гневе вытряс из несчастного последние остатки жизни…

Не могу не думать об убеждениях Томаса. Не сомневаюсь, что часть сказанного им – чистая правда. Гору здесь действительно поставила какая-то высшая, недоступная нашему пониманию сила, в этом я теперь уверен. Не знаю, Бог ли это в том смысле, как меня учили, или нечто иное. Подозреваю, что это слишком упрощенное объяснение, притянутое за уши от неспособности разобраться.

Мы встали полукругом у тела Томаса и, склонив головы, почтили память ушедшего минутой молчания. Ветер слегка утих, и из-за набежавших облаков было не так холодно. Я все никак не мог выкинуть из головы слова Томаса: Я всегда стремился к счастью.

Мог ли я сказать о себе то же самое? Думал ли я вообще о счастье в течение последних десяти лет?.. Чуть приподняв голову, я покосился на остальных. Палмер и Страж стояли немного поодаль с усталыми, ничего не выражающими лицами, поглядывая то на меня, то на обледеневшие скалы за моей спиной.

Беттан сегодня выглядел не так, как всегда: куда-то девалось его нахальное высокомерие, он стоял напряженный, с холодным взглядом.

Наоко смотрела себе под ноги. Я несколько секунд наблюдал, как взволнованно она дышит, как развевается на ветру прядь ее волос, и на душе у меня вдруг стало теплее. Да, в свое время я познал счастье. Может, оно еще будет в моей жизни, хотя это чувство кажется мне оскорбительным по отношению к памяти о том, как мы были все вместе: я, Санти и Наоко. Собственно, и к воспоминанию о Томасе и о тех, кому я причинил боль. Если все эти люди что-то для меня значили и продолжают значить, я заслуживаю не счастья, а мучений. Я неправ, Хэтти? Разве не заслужил я эту боль?

Я вздрогнул, когда мой взгляд упал на Йона. Он единственный не склонил голову – напротив, восхищенно смотрел прямо на меня. Такое выражение можно увидеть на лице человека, впервые приехавшего на Большой Каньон. Я быстро отвел глаза, снова уперся взглядом в землю и приступил к последнему слову.

– Итак, сегодня мы здесь, чтобы попрощаться с двумя нашими товарищами. Они шли с нами бок о бок, делили все тяготы похода, а теперь их нет. – Мой голос звенел, словно натянутая струна. – Когда меня убедили принять участие в экспедиции, я не располагал особой информацией. Но началась она со смерти. Вероятно, я был наивен, полагая, что подобного больше не случится. Надеюсь, мы с вами будем вспоминать Полину и Томаса добрым словом за их мудрость и доброту. Не знаю, есть ли другая жизнь после смерти, однако уверен: если мы отсюда выберемся, эти люди будут жить в наших воспоминаниях как достойные представители рода человеческого.

– Как полные идиоты, – пробурчал Беттан.

Я запнулся посередине речи.

– Что… что вы сказали?

– Ни тот, ни другая не следовали самым элементарным указаниям, иначе остались бы живы. Они повели себя как последние кретины.

– Заткнитесь, Роджер, – одернула его Палмер. – Сейчас не время…

– Нет уж, – возразил я. – Пусть продолжает. Хочу послушать, что он пытается сказать.

Беттан посмотрел мне в глаза.

– Я пытаюсь сказать, что Томас решил скрыть признаки начинающейся горной болезни. Если бы я знал, наверняка можно было бы ему помочь. А Полина, так называемый гений, ушла из лагеря ночью без охраны, без оружия, не потрудившись меня предупредить. Пожалуйста – теперь она труп. Туда ей и дорога!

Я с отвращением покачал головой.

– Как вы смеете? Они не заслуживают ваших оскорблений!

– А вот и еще один глупец, – продолжил Беттан, указав на меня, – который выжил лишь по счастливой случайности. Теперь он читает нам мораль. Не желаю слушать эту чушь! Вы виновны в смерти Полины не меньше, чем она сама.

Я едва не пошатнулся – настолько меня поразило обвинение. Будто получил удар в лицо.

– Мы… мы здесь не для этого. Мы пришли почтить память товарищей, а не оскорблять их! Ваши выпады совершенно неуместны! – воскликнул я, сжав кулаки.

Беттан зло рассмеялся.

– Знаете, что здесь неуместно? Тратить наше время на двух кретинов, которые давно должны были отбросить копыта. Черт побери, да вы знаете их всего неделю, а изображаете тут, будто потеряли членов семьи! Я прилагаю все силы, чтобы совершить восхождение на самую опасную вершину на планете, а вы отрываете меня от дела!

Он двинулся в мою сторону и, дойдя до тела Томаса, бесцеремонно скинул его ногой со скалы.

Потеряв дар речи, мы уставились в пропасть, куда полетел труп несчастного. Я вздрагивал всякий раз, когда он бился в полете о камни, и звук каждого удара все больше разжигал во мне ярость.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Беттан, отворачиваясь от обрыва. – Может, теперь займемся тем, для чего мы сюда забрались?

Пройдя мимо меня, он направился к своей палатке.

Я кинулся вслед, хрустя смерзшимся снегом, и, схватив его за плечо, развернул к себе.

– Они были людьми, вы, самовлюбленный ублюдок! Они были нашими друзьями! Не надо вести себя так, будто вы тут единственный герой, который…

– Да я и есть герой, Гарольд, – презрительно бросил он. – Другие всю жизнь пытаются добиться того, что удалось мне.

Я расхохотался ему в лицо.

– Вы смешны, Беттан!

Он покачал головой, скривив губы.

– Знаете, в чем сила? Вовсе не в масштабах личности. Сила – это когда хватает смелости осознать, что именно ты управляешь собственной жизнью. А вот такие люди, как вы, – ткнул он меня пальцем в грудь, – настоящие трусы: они до смерти боятся, как бы не пришлось отвечать за свои действия. Поэтому они изобретают богов, выдумывают всякие сложности и призывают на помощь политику или прочую ерунду, делая вид, будто именно они все контролируют. Вы думаете, я участвую в экспедиции только из-за умения неплохо лазать по горам? Чушь собачья, Гарольд! Я хозяин своей судьбы, потому что у меня есть воля, потому что я так решил, а все остальное никакого значения не имеет.

Он развернулся, оставив меня в полном смятении. Я посмотрел на остальных. Палмер и Страж вели себя так, будто ровным счетом ничего не слышали. Наоко пожала плечами, словно хотела сказать: «А чего ты ожидал, Гарри?»

Йон куда-то незаметно исчез.

Пишу тебе письмо, хотя уже ночь и следовало бы лечь спать. Увы, в палатке смертельно холодно, заснуть все равно не удастся. Мороз проникает и сюда, и ты уже ни о чем не можешь думать, кроме того, как бы согреться. Помогает полная сосредоточенность на работе.

Внутри у меня установлен единственный на всю экспедицию складной столик, который тащил с собой Миллер. На него я выложил сделанные Полиной фотографии. Начинаю потихоньку в них разбираться. Путеводные нити цепляются одна за другую, пересекаются, как орбиты планет. Я уже вижу нужный маршрут – гора открывает свои тайны под моим натиском.

Кстати, кто-то явно побывал в моей палатке. Этот человек очень старался сложить снимки в том же порядке, как я их оставил, и все равно я заметил разницу. Незваный гость порылся в вещах и проверил, чем я так упорно занимаюсь. И что хуже всего, Хэтти, я не могу об этом никому рассказать. Заподозрить можно любого из наших. Каждый мог измениться под влиянием горы.

Мне следует быть осторожным, наблюдать решительно за всеми.

В итоге мы договорились идти дальше к вершине, однако, как мне кажется, причины тут у каждого свои. Да, мы все ощущаем зов, неумолимый голод, который тянет нас наверх. Мои резоны понятны: я ведь давно считаю, что для меня в мире ничего не осталось. Он стал совершенно стерилен, и последние десять лет были заполнены тщетными попытками найти смысл в жизни.

Впервые за эти годы я начал ощущать слабый проблеск надежды. Ужасно боялся вновь встретить Наоко, но сегодня долго за ней наблюдал. Мы провели некоторое время рядом друг с другом, и во мне проснулись чувства, которых я не испытывал с тех пор, как ее покинул.

Молюсь, чтобы мне удалось спасти ее из этого ужасного места, вытащить отсюда живой до того, как мы тут все сойдем с ума, пока нас не убьют свои же товарищи или не разорвут на куски первобытные существа.

После того, что мне довелось увидеть, любой здравомыслящий человек давно спустился бы в нижний лагерь, сел в вертолет и был таков.

Однако и подъем, и спуск здесь означают нечто большее, чем просто физическое усилие – гора напоминает мне ленту Мебиуса. Она перекручивается, и начинает казаться, будто в ней две стороны, а на самом деле одна. Несмотря на все грозящие нам опасности, я понимаю, о чем говорила Наоко, утверждая, что вариант уйти с горы исключен. Единственный путь отсюда лежит наверх, сквозь пульсирующие складки пространства и аномально текущее время.

Больше не могу отрицать ни зова горы, ни голода.

Мы должны подняться на вершину.

Там нас ждет разгадка.