Дорогая Хэтти!

У нас тут кое-что сдвинулось с мертвой точки. Новая информация принесла с собой кучу вопросов. Каждое открытие расширяет горизонты исследования. Я, например, пытаю членов нашей экспедиции: зачем они здесь? Чего хотят? Не могу отрицать – я и сам ощущаю зов горы; она обращается лично ко мне, будто хорошо меня знает. Все ли так же отчетливо чувствуют этот феномен?

Почти перестал спать – высота не дает сомкнуть глаз. По ночам часами лежу без сна. Смертельно устаю, тело просит отдыха, но в голове звучит бесплотный шепот. Планы, секреты… Люди меняются на глазах. Страж уже не тот человек, каким был в нижнем лагере. Наоко обронила, будто члены ее группы бросались друг на друга. Может, это предстоит и нам? Вероятно, Джет стал первым, кто изменился. На его совести смерть Сэндерсона. Смогу ли я заметить у других тревожные признаки, пока не станет слишком поздно? Порой вижу, как Палмер, Страж, Беттан и даже Миллер долго о чем-то беседуют, отойдя в сторонку. Совещаются, укрывшись в палатке. Они что-то скрывают, и я им не доверяю.

Я больше никому не доверяю.

Вскоре после обнаружения мертвеца мы начали обустраиваться в верхнем лагере. Его с предыдущими не сравнить: он расположен на небольшом уступе и, слава богу, более или менее защищен от ветра поднимающимися вокруг скалами. От предыдущей экспедиции остались забитые в камень металлические колышки и прутья для установки крошечных палаток. И никаких признаков первой группы.

Для меня поставить палатку оказалось непосильной задачей, учитывая отмороженные пальцы. Беттан свою натянул в один миг и потом небрежно прогуливался по маленькой площадке, даже не пытаясь предложить помощь остальным. Я попросил этого типа перебросить мне конец веревки, лежащей у его ног, однако он презрительно ухмыльнулся и пинком отшвырнул ее еще дальше.

Кстати, здесь все же нашлись кое-какие припасы, запертые в закрепленном на льду металлическом ящике. Тем не менее наш рацион отныне сводится к орешкам, протеиновым батончикам и консервам – сардинам, фасоли и говяжьему фаршу. Хорошо бы время от времени пользоваться кислородным баллоном – в груди давит, тяжело дышать. Увы, нам еще предстоит карабкаться дальше, и кислород впустую переводить нельзя.

В моей палатке места чуть больше, чем просто для сна – предполагается, что я буду заниматься исследовательской работой. Но, честно говоря, цель нашего похода с каждым проведенным здесь днем кажется все более недостижимой. Очень холодно. Портативные термометры показывают суровый мороз – минус семнадцать по Цельсию. Ничего с себя не снимешь, особенно ночью, и ледяной ветер впивается в каждый клочок голой кожи. Из-за низкой температуры тормозится мозговая деятельность – мысли ползут, как улитки.

В относительном тепле палатки – здесь хотя бы нет ветра – я наконец смог осмотреть свою утратившую чувствительность руку. Внутренний голос едва слышно прошептал: все кончено, пальцы мертвы, плоть гниет. Они и вправду почернели – их следует ампутировать, не то процесс пойдет дальше. Пока он охватил лишь три пальца до конца нижних фаланг, но обнадеживаться не стоит. Если я хочу продолжать пользоваться рукой, вопрос надо решать без промедления.

Наложив на руку тугую повязку, я вытащил из кармана острый нож и прижал его к основанию зараженных гангреной пальцев, где кончалась чернота. Ровным счетом ничего не почувствовал – хоть какое-то утешение. Устроил кисть на столе, прицелился и сунул в рот тряпку.

Сделал глубокий вдох, затем еще один.

Нет, не могу…

Я отложил нож и снова натянул перчатку. Меня пугала не боль. Причина крылась глубже – биологический инстинкт, ничего не попишешь. Он не даст нанести увечье самому себе.

Я попросил членов группы собраться после ужина – не терпелось поделиться свои озарением. Уже сотню раз мысленно повторил основные моменты, и с каждым повтором объяснение представало все более неправдоподобным. Гора будто давила на мозг, мешая убедительно сложить воедино все кусочки головоломки.

Более того, я не представлял, как отреагируют остальные мои товарищи. Страж вел себя странно – быстро вспыхивал от гнева, а потом вдруг становился необычайно серьезен. От Палмер я вообще не знал, чего ждать. Беттан вроде бы владел собой, однако его самонадеянность могла обернуться неприятными сюрпризами. Вся эта троица претендовала на роль лидеров, ведущих группу на забытую богом гору, но чем больше времени я находился в их обществе, тем сильнее беспокоился, что наши интересы для них – далеко не самое главное.

Я выскользнул наружу, пока остальные возились в палатках, решив полюбоваться небом. Прошел через маленький лагерь к самому краю обрыва и поднял голову. Мир с огромной высоты производит такое впечатление, что описать его почти невозможно: океан, облака и небо сливаются в сплошное полотно, а земля уходит на другой план. Ты словно плывешь – или тонешь.

Было настолько тихо, что я услышал негромкий разговор в одной из палаток. Подойдя ближе, узнал голос Палмер.

– …возможности для создания оружия, вероятно, самые серьезные. Образцы берем постоянно. Нет, никаких намеков на первую группу. Химик тоже не нашелся.

Я подступил прямо к палатке, стараясь не хрустеть ботинками по твердому насту. Из динамика спутникового телефона донесся еще один голос, но я не разобрал ни слова.

– Никак нет, – ответила Палмер. – Больше вопросов касательно Аполлона не поступало.

Я прижался ухом к брезенту, едва не свалившись внутрь палатки, и вновь услышал сквозь треск помех неразборчивый голос собеседника Палмер.

– Так точно. Миссия будет продолжена по плану. Выйду на связь при следующей возможности.

Раздался гудок отбоя, и я понял, что сейчас столкнусь с Палмер нос к носу. Отскочив от палатки, тихонько отбежал как можно дальше и уставился на небо. Народ постепенно подтягивался послушать мои выводы.

Световой день еще не кончился, но уже смеркалось. По мере того как садилось солнце, воздух будто становился более плотным. Перед глазами на матовом фоне затанцевали последние слабые лучи.

Помнишь, Хэтти, однажды я взял тебя с собой в Нортумберленд? Тебе тогда было десять, и мы провели вечер, разбирая по косточкам свет и темноту, придумывали самые разные слова для тонов и оттенков цвета. Ах, если бы я мог показать тебе закат на этой горе! А темнота ночью здесь совершенно особенная.

Не просто отсутствие света, нет. Она живет и дышит.

Мы уселись вокруг маленького костерка, еле пыхтящего на смеси пропан-бутана. В обычных условиях он воспламеняется на ура, однако в бедной кислородом атмосфере только дымил да шипел, хотя и без видимого пламени давал немного тепла.

Собрались все, кроме Миллера, который обходил лагерь по периметру, готовый отразить нападение монстров.

Мы поели – кто-то сидя у костра, другие стоя. На ужин у нас были крекеры, немного сыра и консервированная фасоль. Краем глаза я заметил, как Страж роется в своем рюкзаке. Возможно, надеялся найти еще что-нибудь съедобное, однако не преуспел. Припасы подходили к концу.

Откусив половинку крекера, я покосился на Йона, брезгливо изучающего фасоль на ложке. Он поковырял ее и наконец бросил обратно в банку. Похоже, так и не попробовал.

Я глянул в сторону Наоко. Она ответила мне взглядом, в котором читалась яростная решимость. Раньше я за ней такого не замечал. Значит, правда – чем выше мы поднимаемся, тем сильнее становится Наоко. Со мной, увы, все наоборот.

Перекусив, члены команды выжидательно уставились на меня.

Я вновь попытался восстановить в голове аргументацию и, откашлявшись, приступил к делу:

– В восемьдесят восьмом году я проводил небольшое исследование в Сиднее вместе с Рональдом Пэнгборном. Мы с ним изучали силы Ван дер Ваальса [12] и лэмбовский сдвиг [13]. Намечались любопытные выводы, связанные с теорией Гейзенберга относительно водорода, который… – Я выдохнул, осознав, что вываливаю на слушателей ненужную им информацию и тем самым ухожу в сторону. – В общем, мы занимались крошечными квантовыми частицами – в основном электронами и кварками, которые, как представлялось, произвольным образом возникают и исчезают в вакууме.

– Как наша гора, – вставила Палмер.

Я натянуто улыбнулся.

– Именно. Мне не сразу удалось увидеть эту связь, пока не пришло в голову, что гора, похоже, появилась не первый раз.

Беттан сделал шаг вперед. Никогда еще я не видел его настолько заинтересованным в чем-то, кроме самого себя и восхождения.

– Как это может быть?

– Видите ли… я еще не до конца понял, так как с точки зрения современной физики мы имеем дело с совершенно невозможными явлениями. Тем не менее они происходят – мы наблюдали их собственными глазами, а стало быть, должны пересмотреть первоначальные предположения, в которых крылась ошибка. Я ведь представлял, что мы по-прежнему находимся в обычной Вселенной с одномерным линейным временем и трехмерным пространством. На самом деле – ничего подобного.

– О чем вы? – удивилась Палмер.

– Наша гора – гиперкуб.

– Никогда не слышала этого термина, – озадаченно пробормотала она.

Я мысленно вернулся к разговору с Санти, состоявшемуся много лет назад.

– Строго говоря, гиперкуб представляет собой фигуру в четырех измерениях, поэтому и носит приставку «гипер». Я использую этот термин несколько вольно, но, по сути, мы с вами действительно забрались на объект, существующий в четырех пространственных измерениях. На гипергору, если угодно.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво вскинула брови Палмер.

– Это единственная имеющая смысл гипотеза. Практически все феномены, с которыми мы сталкивались, объясняются тем, что мы, существа с трехмерным сознанием, взаимодействуем с четырехмерным миром, причем следует одновременно допустить: время здесь двухмерное.

Собравшиеся вытаращились на меня, и в их взглядах застыло выражение замешательства, недоверия и изумления. Йон навис надо мной, потирая руки и сопровождая мои слова энергичными кивками. Я отметил его улыбку: так сияет учитель, слушающий талантливого ученика.

– Двухмерное время? – нахмурилась Палмер. – Знаете, у меня такое впечатление, что вы пытаетесь сбить меня с толку.

– Может, и пытается, – тихо произнес Беттан. – Если Гарольд – единственный человек, понявший гору, он автоматически становится здесь главным. Похоже, он того и добивается.

Палмер заерзала у костра, поглядывая то на меня, то на Беттана. Я побледнел, услышав беспочвенное обвинение. Откуда он это взял? С каких пор мне перестали доверять? И почему?

– Ладно, послушайте… – пробормотал я, на всякий случай отступив назад. Посмотрел в сторону Наоко, ища поддержки, и она одобрительно кивнула. – Давайте я объясню проще. Представьте плоскую поверхность. Например, столешницу. Вы хотите разложить на ней документы – так, чтобы они не наползали друг на друга. Естественно, рано или поздно несколько листов выйдет за край стола. Это двухмерная плоскость, и ее пространство в обоих измерениях ограничено. Что вы предпримете? Поставите на стол канцелярский органайзер, и у вас появится дополнительное место в третьем измерении. Так документов на столе поместится гораздо больше.

– Ну да, разумно, – вставил Томас.

– А теперь вообразите себя муравьем, воспринимающим стол исключительно как двухмерную плоскость. Вы ползете по столешнице и, добравшись до края, вынуждены разворачиваться обратно. Лист бумаги, который я кладу в органайзер, просто исчезает. Его изъяли из доступной пониманию муравья реальности. Был – и пропал. Если я перемещу документ на стол, он появится вновь.

Палмер закивала, наконец сообразив, к чему я веду. Полина насмешливо закатила глаза.

– Теперь представьте палатку. Допустим, она забита составленными друг на друга ящиками, и класть их больше некуда. Где найти место? Если у меня имеется доступ к четвертому измерению, я могу повторить тот же фокус, что с документами. Для нас, как для существ, обитающих в трехмерном мире, ящики просто исчезнут, пока кто-нибудь не вытащит их обратно.

– То же самое происходит с квантовыми частицами, – сообразил Томас. – Выходит, гора раньше уже появлялась на Земле?

– Чисто технически она никуда с Земли, судя по всему, и не пропадала. Другое дело, что мы не можем видеть большую часть нашей планеты, поскольку ослеплены особенностями своего восприятия реальности.

– Какой-то бред, – покачал головой Беттан. – Четыре измерения? Чушь собачья! Как это вы додумались? Просто вдруг осенило?

Страж, повернувшись ко мне, задумчиво кивнул.

– Мне тоже хотелось бы получить ответ.

– Я всего лишь стараюсь добраться до истины!

Неожиданно для себя я страшно разозлился на всех троих – и на Беттана, и на Палмер, и даже на Стража. Отойдя от жалкого костра, окинул их презрительным взглядом. Они скрывали от участников похода суть дела – какое теперь имеют право меня допрашивать?

– У нас погибло уже несколько участников, а вы до сих пор играете в молчанку! Думаете, мы поверим, что первая экспедиция не открыла здесь решительно ничего? Вы даже не сообщили, кто заправляет этим проектом! Перед кем вы отчитываетесь? Кто такой Аполлон?

Лицо Стража окаменело, и он ощутимо напрягся.

– Это закрытая информация, Гарольд, – заявила Палмер, встав рядом с ним и скрестив руки на груди. – Вам она без надобности.

– Почему же? – гневно вскинул я руки. Все повернулись ко мне, и у меня возникло ощущение, будто я стою перед судом. – Если мы хотим разобраться, что здесь происходит, нам необходима любая информация!

– Потому что я вам не доверяю, – бросила на меня холодный взгляд Палмер.

– Ах, вы мне не доверяете? – выкрикнул я и подошел к ней почти вплотную. – Это я не верю ни одному вашему слову!

Я толкнул ее, и она качнулась назад, поскользнувшись на льду. Краем глаза заметил, как дернулась Наоко, словно получив пощечину. Страж шагнул вперед и, вытащив из-за пояса пистолет, прицелился мне в лоб.

Палмер мгновенно выпрямилась и схватила его за руку. Он резко обернулся к ней; пистолет завис в воздухе. Я замер. Сердце застучало, как бешеное, и мне вдруг стало жарко. Страж с непроницаемым лицом уставился на Палмер, однако его напряженная поза ясно говорила: Отстань, не мешай…

Я стоял неподвижно, все остальные настороженно наблюдали за происходящим. Наоко отвернулась, словно ей противно было на меня смотреть. Я вздрогнул. Что заставило меня толкнуть Палмер? Это случилось само собой.

– Надеюсь, Гарольд обдумает на досуге свое поведение, – наконец спокойно сказала Палмер.

Из ее рта вырывались клубы горячего пара. Никто не сдвинулся ни на дюйм. Она твердо посмотрела мне в глаза, затем перевела взгляд на пистолет Стража и снова на меня. Я понял без слов, о чем она хотела сказать: Быстро переходи обратно к делу, Гарольд.

– Давайте вернемся к разговору, – очень кстати заговорил Томас, широко разведя руки в умиротворяющем жесте. – Мы только начали обсуждать важнейшую тему…

Палмер медленно и осторожно, словно ядовитую змею, выпустила руку Стража. Он отступил назад. Лицо его по-прежнему казалось суровым, хотя глаз я не видел – быстро темнело. Я выдохнул. Сердце все еще колотилось, мускулы были как деревянные, и я до сих пор кипел от злости.

Какого черта со мной делается?

– Значит, гора здесь уже возникала? – взволнованно произнес Томас, встав между мною и Стражем. – Именно в этом месте, в наших трех измерениях?

Я покачал головой, стараясь собраться с мыслями.

– Не обязательно именно здесь. Если она находится в измерениях высшего порядка, ей не нужно перемещаться далеко, чтобы оказаться совершенно в ином месте. Вот смотрите…

Я полез в карман куртки и достал заранее выдернутый из дневника лист бумаги.

– Вспомните пример с муравьем. Допустим, он начинает свой путь из этого угла. – Я успокоился, вернувшись к своей маленькой лекции, и согнул лист так, чтобы его уголки почти соприкасались. – Нашему существующему в двухмерном мире муравью придется проделать длинный путь через весь лист, иначе от одного угла к другому он не доберется. Допустим, есть второй муравей, которому доступны три измерения. Ему будет проще, ведь напрямую углы отстоят друг от друга всего лишь на сантиметр. Наша гора могла появиться где угодно, даже на Марсе, затем снова перепрыгнуть в другое измерение – и вновь возникнуть посреди Тихого океана. Она уже была на Земле в восемнадцатом веке, судя по найденному нами трупу. Кто знает, сколько раз она посещала нас до того?

– Наверняка сохранились бы какие-нибудь хроники, – возразил Беттан, присаживаясь на корточки у хилого костра.

– Вы уверены, что о нашей экспедиции останутся записи? – огрызнулся я.

Беттан небрежно махнул рукой, отметая мой довод.

– Я всегда считал, что четвертое измерение – это время.

– Нет, – снова сосредоточившись, ответил я. – Мы способны понять ход времени лишь в одном измерении, как линию, по которой оно идет вперед. Можем оглянуться на пройденный путь, но и только. О да, сейчас принято утверждать, что мы воспринимаем мир в четырех измерениях – трех пространственных и одном временном. Я же говорю о четвертом пространственном измерении.

Я помолчал, ожидая, пока слушатели переварят информацию. Страж отступил еще дальше в тень, и Палмер встала рядом с ним. В умирающем вечернем свете ее фигура вырисовывалась темным контуром.

– Если гора существует в пространственных измерениях высшего порядка, вот вам и объяснение, как она вдруг выросла посреди океана. Становится понятным, каким образом человек из середины восемнадцатого века замерз на ее склонах. Впрочем, я все равно не понимаю, почему время здесь так непостижимо растягивается.

– Но какую-то гипотезу вы можете выдвинуть? – спросил Томас.

– Вернемся к муравью, – настойчиво повторил я, стараясь поддержать интерес слушателей и сосредоточиться самому.

Наоко по-прежнему избегала на меня смотреть.

– Допустим, он – существо одномерного мира, способное идти только по прямой. Вперед и, возможно, даже назад. Таково его восприятие пространства. Теперь представьте, что мы говорим уже не о пространстве, а о времени. Его для нас как раз символизирует муравей, идущий по линии вперед и назад. Однако, если существо живет в двух- или даже трехмерном времени, оно увидит всю линию сверху. Прошлое, настоящее, будущее – все сразу. Вы можете перемещать фрагменты, соединять конец с началом, делать петли. Эта гипотеза не обязательно объясняет растяжение времени, зато помогает понять феномен, с которым мы столкнулись: с предсказаниями будущего Джоном Макаллистером или с неверным восприятием времени, проведенного в нижнем лагере.

А еще с видом нашей ползущей по леднику группы, открывшемуся мне с пика Беттана.

Об этом я пока промолчал. Члены экспедиции и без того были обескуражены моими выкладками.

– По-моему, бред, – фыркнул Беттан.

– А скрывать от нас информацию – не бред? – парировал я. – Хотите, чтобы я поверил, будто вы представления не имели, с чем мы столкнемся? Отчего же вы вооружены до зубов? Что еще вы утаиваете?

– Не зарывайтесь, Гарольд, – проворчал Страж, и в его тоне послышалась угроза.

– Что вы мне сделаете? – заявил я, не в силах сдержать внезапный приступ злости. Оттолкнув Томаса, сделал пару шагов к Стражу. – Закопаете меня здесь? Вычеркнете из истории, как поступили с другими? Может, смерть Сэндерсона и исчезновение Джета – ваших рук дело?

Его кулак врезался мне в лицо – я не даже не успел среагировать на замах и, упав в снег, схватился за челюсть. Наоко, негромко вскрикнув, прыгнула вперед и обняла меня.

Гнев, как ни странно, утих так же быстро, как вспыхнул. Я лежа наблюдал, как Палмер оттаскивает Стража, схватив его за руки. Сидящий у костра Беттан ухмылялся, словно еле сдерживал смех. Томас в замешательстве бросил обеспокоенный взгляд на Полину, однако она не обратила на него внимания.

В глазах Стража пылал огонь. Никогда не видел его настолько разъяренным. Он пытался вырваться из захвата Палмер, но та держала крепко.

Я на какой-то миг испугался, что сейчас он высвободится и вновь потянется за пистолетом, однако Страж вдруг обмяк, и Палмер его отпустила. Встряхнувшись, он смерил меня еще одним гневным взглядом и бросился к своей палатке.

– Ладно, – пробормотала Палмер, словно ничего не случилось, – значит, по вашей грандиозной теории, гора существует в четырех пространственных измерениях…

– Разве мы не хотим обсудить его выходку? – буркнул я, указав на палатку Стража.

Наоко прикрыла мне рот ладошкой, и я скривился от боли в разбитых губах.

– Я разберусь с ним без вас, – холодно ответила Палмер. – Не отвлекайтесь. Итак, четыре пространственных и два временных измерения…

Вздохнув, я сел, и Наоко помогла мне подняться на ноги.

– Как минимум.

– Допустим. И гору переместили сюда существа из многомерного мира, способные воспринимать измерения высших порядков?

Я потер ушибленное место, где уже налился болезненный синяк.

– Полагаю, да.

– Но зачем? – глубоко вздохнула Палмер.

– Понятия не имею.

– Великолепно, – со злобным смешком вклинился Беттан. – Вы нам очень помогли, Гарольд!

Развернувшись, он тоже удалился в палатку.

Словно приняв его уход за сигнал к окончанию разговора, Полина, не сказавшая за все время ни единого слова, коротко хмыкнула и тоже отошла от костра, мимоходом похлопав меня по плечу.

– Если появятся новые теории, – медленно произнесла Палмер, – или вы вдруг откроете еще какой-то феномен, будьте добры поставить нас в известность, хорошо?

Дождавшись, пока она уйдет, Наоко прошептала:

– Давай я с ней поговорю. Знаешь, это все ненормально: ты толкаешь ее, он бьет тебя в лицо… Нам надо быть осторожными, присматривать друг за другом.

– Спасибо, – ответил я, не найдя более подходящих слов.

Обстановка изменилась неожиданно, и я не понимал, в чем причина. Хотел изложить свою гипотезу, а все вылилось в ссору и драку. Зачем я полез в бутылку? Почему обозлился Страж? Не могу найти ответа ни на один из этих вопросов, Хэтти, поэтому становится не по себе.

С робкой улыбкой подошел Томас. Оглянувшись через плечо, проводил взглядом расходящихся по палаткам членов группы и твердо произнес:

– Я вам верю.

– Серьезно?

– Знаете, вспомнилась старая шутка. Плывут в реке две молодых рыбы и встречают третью, постарше, плывущую в другую сторону. Значит, старая рыбина приветливо кивает молодежи и говорит: «С добрым утром, ребята! Как водичка?» Те двое по инерции проплывают еще немного, потом одна смотрит на другую и спрашивает: «А что такое водичка?»

– Ну да, точно, – с благодарностью вздохнул я. Спасибо Томасу, он хотя бы не пытается заговорить мне зубы. – Есть у нас крупный недостаток: мы слишком привыкли к окружающему миру. Естественно, моя версия показалась дикой, но представьте, что я вытаскиваю из воды одну из рыб и позволяю себя рассмотреть. Что она увидит? Когда отпущу ее обратно в реку, какую историю она расскажет? Ей никто не поверит. Скажут – сошла с ума, еще и преследовать начнут.

Томас усмехнулся.

– Она станет рыбьим Иисусом.

– Что?

Он приподнял бровь. Между нами пыхтел костерок, хотя единственным источником света была высоко висящая в небе бледная луна.

– Ну а как? Рыба возвращается в свою среду из другой реальности, рассказывает фантастические вещи, которые невозможно вообразить. Соплеменники ей не поверят, а потому распнут. Только не рассказывайте, что никогда не слышали эту историю.

Я уставился на Томаса и, пока думал, как ответить, он вдруг разразился хохотом. Страж высунулся из своей палатки, затем появилась и голова Палмер. Несмотря на темноту, я ощутил на себе их подозрительные взгляды. Наверняка оба мысленно задавали себе одни и те же вопросы: Над чем он смеется? Вдруг он знает что-то, о чем мы понятия не имеем?

Отсмеявшись, Томас с улыбкой продолжил:

– Я тут подумал…

– О чем же?

– А вот о чем… – Он обвел рукой окружающий нас пейзаж, и его голос задрожал от возбуждения: – Если гора, это невероятное творение Господа, зовущее нас на вершину, периодически выныривала в нашей реальности, должны были остаться устные предания, пусть никто и не верил свидетелям ее появления. Рассказы наверняка дожили бы до наших времен.

У Томаса заметно задрожали руки.

– Вспомните, как часто в самых разных культурах повторяется одна и та же идея. Моисей взбирается на гору Синай, чтобы встретиться с Господом, а затем приносит людям божественные заповеди; сыновья царя Панду из «Махабхараты» находят небесные врата на вершине горы Кайлас; Сизиф снова и снова карабкается на гору в Тартаре. Священная гора упоминается во всех религиях. Олимп, Хара Березайти, гора Меру…

Томас бурно жестикулировал, и мне померещилось, что от его восторженного лица исходит сияние.

– Вдруг все эти горы не вымышлены? Может, они просто давно недоступны в нашей реальности?

– Что вы несете, Томас… – пробормотал я, поежившись, когда порыв холодного ветра ударил в грудь. – Хотите сказать, мы с вами на Олимпе?

Он покачал головой и широко улыбнулся.

– Не то чтобы на Олимпе. На горе всех богов, которых знает наша история. Гарольд, если моя теория верна, мы стоим на самом святом в мире месте.

Его буквально распирало от экстаза. Как бы не лопнул, иронически подумал я. И будто сглазил: из глаз Томаса вдруг пропал блеск, и он недоуменно нахмурился. Попытался еще что-то сказать, но лишь вхолостую двинул челюстями и пошатнулся.

Я не успел его поддержать, и он плашмя рухнул в снег.

Миллер отнес Томаса в его палатку, пока Наоко искала медикаменты. Как-то само собой получилось, что она стала штатным медиком экспедиции, а не просто выжившим членом первой группы, за которым необходимо было тщательно присматривать. Выбрав необходимые лекарства, Наоко потребовала освободить ей место для работы – слишком много людей бестолково сгрудилось в палатке больного. Мы неохотно разошлись – так или иначе, всем следовало отдохнуть.

Проголодавшись, я съел немного каши и консервированных сардин. Сочетание довольно необычное, однако я уже начал привыкать к странностям. Протерев тарелку и ложку снегом, убрал их в рюкзак.

Через пару часов выглянул из палатки и быстро посмотрел по сторонам – не хотелось привлекать лишнего внимания. На горе и так никогда не чувствуешь себя в безопасности – это я понял, сделав по ней первые шаги, – а теперь приходилось опасаться еще и товарищей по экспедиции. Не шел из головы внезапно напавший на меня Страж. К пистолету он потянулся без раздумий…

Уверен я был в одном: на кого бы они с Палмер ни работали, защита ученых не являлась для них первоочередной задачей.

Ночь выдалась безоблачной. Бледная луна и россыпь звезд освещали мне дорогу, словно точечные светильники под куполом. В небе переливался мазок Млечного Пути, и я некоторое время смотрел вверх, поражаясь, как же мало мы знаем о Вселенной. Поймем ли когда-нибудь ее лучше, или некоторые секреты для нас не предназначены?

Шел я медленно, чтобы никого не разбудить; добравшись до палатки Томаса, расстегнул замок и влез внутрь.

Наоко уложила беднягу на спину на полу. Рядом уже валялась пара использованных кислородных баллонов. Дышал Томас часто и тяжело и, похоже, был без сознания. Наоко сидела рядом со стетоскопом в руке и, равномерно сжимая грушу, мерила ему давление.

– Что с ним случилось?

Положив ладонь на предплечье Томаса, она выдохнула в воздух облачко пара.

– Насколько я могу здесь поставить диагноз – у него высотный отек мозга.

Наоко все еще оставалась сверх меры нервной, подверженной приступам страха и спутанности сознания, однако периоды прояснения становились все длительнее, и мыслила она уже гораздо более связно.

– У него учащенное сердцебиение и небольшой жар. Когда приходил в себя, речь была невнятной, как у пьяного.

Я заморгал, пытаясь вспомнить медицинское прошлое – все же не практиковал уже очень давно.

– Какой прогноз?

– Отек мозга есть отек мозга. Я держу Томаса на кислороде и ацетазоламиде, но не хочу допустить гипервентиляции. Вероятно, он до последнего скрывал симптомы.

– Какие?

– Наверняка у него была рвота и головные боли, они и усугубили ситуацию.

– Он ни на что не жаловался.

– Не жаловался… – эхом повторила Наоко, глядя на больного геолога с состраданием, из-за которого я ее и полюбил.

– Просто не верится, – покачал я головой и уселся рядом. – Что еще мы можем предпринять?

– Томаса необходимо эвакуировать, Гарри. Если его не спустить вниз, он умрет.

Я тяжело сглотнул. Насколько реальна эвакуация на этом этапе похода? И кому из нашей группы можно доверять? Согласится ли Томас отправиться к нижнему лагерю, особенно после того, что он мне сегодня наговорил?

– Глупый, глупый, – пробормотала Наоко. – Ах, мужчины! Какие же вы глупые…

– Что ты хочешь сказать?

– Скрывал от нас свою болезнь, а ведь я могла бы помочь гораздо раньше. Теперь же…

Ее слова тяжело повисли между нами, и я в замешательстве вздохнул. Обстановка казалась до смешного, если так можно выразиться, знакомой. Как ни странно, я вновь ощутил тепло домашнего очага.

– Прости меня, Наоко, – шепнул я, стягивая правую перчатку, – похоже, мы с Томасом два сапога пара.

Она осмотрела мои черные пальцы и схватилась за голову.

– Давно отморозил?

– Наверное, пару дней назад.

– Пару дней? – присвистнула Наоко. – Ты идиот, Гарри. Вытяни руку.

Схватив меня за запястье, она подтянула кисть к глазам и, покрутив ее в разные стороны, поморщилась. Я не успел произнести ни звука, как из сумки появился скальпель. Я отпрянул.

– Эй, эй, погоди! Нет ли способа…

– Мертвую плоть необходимо убрать, причем немедленно. – Наоко уставилась мне в глаза. – Увы, анестезии у нас нет, но, чем дольше ты ходишь с поражением, тем дальше оно будет распространяться, а потом от тебя просто ничего не останется.

Когда ее теплая рука коснулась моего запястья, между нами будто снова родилась прежняя близость. Несмотря на страшный холод, мне стало жарко – в груди вспыхнул огонь, поднялся к лицу, охватил щеки.

– Наверное, без болевого шока не обойдется? – тихо произнес я.

– Не обойдется, – согласилась Наоко, взяв меня за другую руку. – Боюсь, такой боли ты не испытывал никогда. Смирись с тем, что ты уже влип и назад не отыграешь. Нужна ампутация, Гарри.

Жар поднялся выше, к глазам, и я почувствовал, как они заслезились. Глянул на черные как уголек пальцы – символ моего отказа воспринимать реальность, глупости и ненависти к самому себе, – затем посмотрел в невозможной глубины карие глаза и коротко, решительно кивнул.

Наоко отпустила мою кисть и положила ее на медицинский саквояж. Быстро перетянула запястье тугой повязкой, открыла флакон со спиртом и протерла нож. Переведя взгляд на меня, удобнее пристроила руку и прижала ее к саквояжу, а затем, подняв скальпель, приставила его к основанию трех пальцев, чуть ниже места, до которого доползла чернота. Я содрогнулся.

– Зажми в зубах, – сказала Наоко, кивнув на лежащую рядом с Томасом тряпку.

Дышал он теперь более спокойно – как будто крепко спал и видел вполне мирные сны. Подняв тряпицу, я сунул ее в рот.

– На счет три, – бесстрастно, как обычный врач в больнице, предупредила Наоко и еще крепче прижала руку. – Постараюсь сделать все как можно быстрее, хотя хирургической пилы у меня здесь нет. Приятно не будет, но ты справишься. Справишься, я знаю.

Я кивнул, сглотнув ком в горле.

– Три, – произнесла Наоко, не сводя с меня глаз.

Время остановилось, и я мысленно услышал тысячи не сказанных нами друг другу слов.

– Два.

Я зажмурился, ожидая, когда она скажет «один», но не дождался. Жгучая боль пронзила кисть и поднялась выше. Я глухо взвизгнул, впившись зубами в тряпку и не открывая глаз. Дыхание стало вдруг тяжелым и быстрым, я судорожно хватал воздух в промежутке между сдавленными криками.

В голове образовалась гулкая пустота – думать я мог только о боли, о впивающемся в плоть ноже и о теплой стекающей с руки струе крови. Все остальное исчезло; время растянулось, оставив меня наедине со страданием.

А потом вдруг все кончилось.

Нет, боль не ушла, или ушла не полностью. Рука горела, словно ее сунули в огонь, однако худшее осталось позади. Я открыл глаза. Наоко уже накладывала швы, затем перевязала рану. Черные пальцы, окровавленные и изувеченные, валялись на полу.

Я всхлипнул, выпустив изо рта тряпку. Меня захлестнул поток эмоций, в котором смешались чувство утраты, горе и облегчение. Наоко молча сжала мне руками виски, притянула к себе, и я покорно, словно тряпичная кукла, опустил голову ей на колени.

Она долго гладила меня по волосам, и я, продолжая беззвучно рыдать, лежал, свернувшись в клубок, как ребенок.

Хэтти…

Я должен кое-что добавить к предыдущему письму – на случай, если не вернусь. Сейчас тайком пишу в своей палатке, делая вид, что собираю вещи.

Уже полночь, сна ни в одном глазу. Несколько минут назад снаружи послышался шорох. Я решил – наверное, Палмер или Страж шныряют по лагерю, плетут против нас заговор.

Выглянув, не обнаружил ни того, ни другую. У палатки неподвижно, словно в фильме ужасов, стояла знакомая фигура.

Джет…

Его нога уже не выглядела сломанной, хотя раны не затянулись. В ней было нечто странное: она вела себя так, будто жила собственной жизнью. Я невольно вспомнил размышления Полины о микробах.

– Джет, – прошептал я, выйдя наружу. – Джет, как вы?

Он блеснул глазами и улыбнулся, словно механический кролик, который когда-то так тебя напугал, Хэтти. Помнишь, ты еще сказала, что в нем нет жизни?

– Я в полнейшем порядке, Гарольд.

– Джет? – послышался голос у меня за спиной.

Я обернулся. Полина вылезла из своей палатки и направилась к нам.

– Что с вами произошло? – встревоженно спросила она.

– Я вам все покажу. Только вам. Вы должны пойти со мной, прямо сейчас. Других будить не надо – им доверять нельзя.

Я заколебался, бросив взгляд на Полину. Вспомнил о звонке Палмер, об ударе Стража. Наша биолог стояла с непроницаемым лицом.

– Ладно, – нерешительно сказал я. – Что вы хотите показать?

– О, Гарольд, – по-волчьи оскалился Джет, – я покажу вам вечность.