Дорогая Хэтти!

Теперь сложно поверить, что, начиная писать тебе о нашем путешествии – неделю или год назад, уже не могу сказать, – я воспринимал письма как инструмент для упорядочения собственных мыслей. Сегодня все это совершенно неважно. Вряд ли я выживу в походе; впрочем, если письма с божьей помощью сохранятся, Хэтти… Кто-то должен знать правду. Света не хватает, холодно так, что больно писать. И все же, полагаю, я обязан зафиксировать происходящие события, какими бы ужасными они ни были.

Сегодня мы сделали несколько настоящих открытий, и я начинаю догадываться, как сложить головоломку. Теперь я многое понял; не знаю, как до сих не замечал очевидного. Для нас есть единственный путь – наверх.

К облакам, сквозь снега и пронзительный ветер. К вершине. Ни в чем еще не был настолько уверен.

Ночь прошла в поисках Джета; увы, разыскать его так и не удалось. Никак не наберусь мужества подойти к Наоко после нашей стычки – и в то же время не могу отвести от нее глаз. Чем дольше мы в одной лодке, тем более я чувствую обязанность постоянно знать, где она, как она. Я должен обеспечить ее безопасность. Прошло столько лет, однако я не понимаю, что буду делать, если с ней случится несчастье.

Следы вели из лагеря наверх – следы странные: вот вроде бы прошел человек с костылем, а рядом с ним проскользило тело могучего зверя. Понимаю, мои слова прозвучат нелепо, тем не менее я сказал бы, что Джет и чудовище ушли в ночь бок о бок, едва ли не держась за руки.

Тело Сэндерсона мы тоже не обнаружили.

Я с ним даже ни разу не удосужился поговорить – так погрузился в собственные проблемы, что не воспринимал рядового как личность, как человека. С самого начала восхождения солдаты вели себя тихо, трудности переносили стоически и больше держались особняком, разве только Паркер, упокой Господь его душу, как-то проявлял свою индивидуальность. Мы, в свою очередь, не обращали на них никакого внимания, воспринимая присутствие молчаливой троицы как должное. Они за нас сражались, обеспечивали нашу безопасность, и вот двое из трех мертвы.

Последний из них, Миллер, по-моему, не сказал ни слова с момента гибели Паркера, и я решил вечером с ним заговорить, познакомиться ближе.

– Мы должны найти Джета, – заявил Страж, изучая следы на снегу. – Судя по всему, эти твари намерены прикончить нас одного за другим…

– Не похоже, чтобы Джет сильно сопротивлялся, – мрачно заметил Томас, засунув руки глубоко в карманы теплой куртки.

– Так или иначе, мы обязаны что-то делать, – покачал головой Страж.

– По-моему, решение очевидно, – подал голос стоящий чуть позади Беттан. – Гляньте на след: он ведет к верхнему лагерю. Они идут туда, куда мы так и так собирались. Как считаете, зачем?

– Чудовище вознамерилось разорить нашу последнюю стоянку, – вздохнул Страж, обернувшись к Беттану, и, потерев лоб, скривился. – Я сразу сказал, что надо повесить на каждого электронный браслет, но Палмер воспротивилась – мол, людям не понравится. И что теперь?.. Никто никуда не пойдет, пока я не распоряжусь. Никто, ясно? – повторил он, сжав огромные кулаки.

Все промолчали, ошеломленные внезапной сменой поведения всегда спокойного и уравновешенного Стража. За все время он ни разу не повысил на нас голос.

Я невольно вспомнил свой спор с Наоко, потом вспылившего на совещании Джета. Возможно, на него повлиял стресс или потеря товарища по команде? Или личность молодого химика что-то изменило?

А не меняюсь ли часом и я?

Страж с грозным ворчанием развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Утром Палмер объявила, что мы в полном составе выдвигаемся в верхний лагерь под предводительством Беттана. Страж добавил: если в пути заметим Джета, за ним отправится именно он.

Никто из членов экспедиции спорить не осмелился.

Мы провели короткую церемонию похорон Паркера и Сэндерсона, то есть их останков. Страж произнес несколько прощальных слов, унесенных в сторону ледяным ветром, и парни заняли свои ледяные могилы. Я быстро понял смысл этого выражения: тела просто сбрасывали в ближайшую глубокую расселину. Местность была слишком суровой – тут приличную яму не выкопаешь, а кремировать не получилось бы из-за разреженной атмосферы.

Беттан предупредил нас: нельзя игнорировать даже самые незначительные признаки горной болезни. Из-за исчезновения Джета нам придется идти с опережением ранее определенного графика, поэтому риск возрастает, заявил он. Если честно, Хэтти, я уже не могу тебе точно сказать, сколько времени мы провели на горе. Даже это письмо я датировал более или менее наугад. Когда я написал последнее? Четыре дня назад? Или пять?

Что от меня скрывают наши вожаки?

Мы тепло оделись и положили в рюкзаки только самое необходимое. Ношу Сэндерсона распределили между опытными альпинистами – Палмер, Стражем, Беттаном и Миллером. Пришлось тащить на своем горбу палатки – не в пример меньше тех, в которых мы спали в среднем лагере. В верхнем удобств такого рода не имелось. Увы, часть припасов и горючего мы оставили на месте стоянки. Палмер заверила нас, что в верхнем лагере будет кое-какой провиант. В любом случае нас стало меньше; соответственно, большого количества еды уже и не требовалось. Я тихо радовался: слава богу, не мне довелось заниматься мрачными подсчетами. На самом деле мы страшно вымотались и нести с собой лишнюю пару фунтов просто не могли. Каждый шаг давался все тяжелее, с каждым вдохом кислорода в легкие поступало меньше, чем требовалось для нормального передвижения. Я и до среднего лагеря добрался чудом, что уж говорить о дальнейшем подъеме…

Я жадно разглядывал кислородные баллоны, которые несли то Миллер, то Страж. Пока пользоваться ими нам не разрешали – наверху без них делать точно нечего. В верхнем лагере вроде бы тоже имелся некоторый запас – во всяком случае, он там был, когда к вершине шла первая экспедиция. Лагерь располагался на высоте двадцати пяти тысяч футов; между ним и Зоной смерти уже никаких промежуточных стоянок не разбивали. На такой высоте клетки человеческого тела от недостатка кислорода погибают – стало быть, все необходимое следовало тащить на себе.

Особенно тяжело был нагружен Миллер: огромный рюкзак с провизией, оружием и лекарствами, скатки палаток и даже притороченный сбоку складной столик. Несмотря на груз, солдат держался молодцом, словно смерть двух товарищей придала ему дополнительных сил и решимости.

Парадокс: как бы ни был я измотан, мне страстно хотелось продолжать восхождение. Еще шаг, и еще… Внутри меня будто поселился голод, который можно утолить лишь поднявшись как можно выше. Понимаю, что это нелогично и не имеет ни малейшего смысла, однако тлеющий в сердце огонь не желает утихать.

Утро оказалось безоблачным, ветер дул вполне умеренно. Вроде бы и неплохо, однако прояснение неизбежно привело к ужасному похолоданию. Немного постояв перед выходом из лагеря, я ощутил, что одежда встала колом. Пришлось колотить по ней кулаками, словно кузнецу по наковальне, чтобы она хоть как-то начала гнуться. Наклонив голову, я понял, что шея примерзла к вороту, и начал делать осторожные попытки от него отклеиться, стараясь не содрать кожу.

Беттан повел нас по заснеженной тропе. Подъем становился все круче, и вскоре у меня совсем сбилось дыхание. Каждый вдох давался так, словно я курильщик с многолетним стажем. Солнце висело прямо над головой, и его лучи, отражаясь от белоснежных склонов, ослепляли, хоть я на сей раз и надел темные очки. Приходилось постоянно щуриться, и все равно я видел не дальше, чем на пятьдесят футов.

Без привычного рева ветра звуки в воздухе воспринимались совершенно иначе. В разреженной атмосфере скрип снега разносился на целую милю. Несмотря на яркий солнечный свет, создавалось впечатление, будто идешь по старому дому с призраками, кряхтящему и постанывающему при каждом шаге.

Те, кто нес с собой ружья, постоянно держали их наготове. Теперь мы понимали, что каждое смещение снежного пласта может означать появление чудовища, а каждый звук может стать предвестником смерти.

Группа шла молча. Лично я берег остатки энергии, не растрачиваясь на разговоры. Сил хватало лишь на то, чтобы сосредоточиться на подъеме и на собственных шагах.

Мы перевалили через хребет, и далеко внизу раздался громкий скрип ледника. Я вгляделся в бездонную глубину, где на синеватом фоне играли темно-синие тени. На секунду представил, как мы падаем в пропасть – похоже, лететь будем целую вечность.

Я перевел взгляд вперед и обнаружил, что не могу толком рассмотреть Наоко в сиянии снежных склонов – она то появлялась в поле зрения, то исчезала, словно мираж. Хорошо видны были только собственные ноги да спина идущей передо мной Полины.

За все время экспедиции я ни разу не слышал от нее ни малейших жалоб, ни намека на то, что она нуждается в помощи или в отдыхе. Шла Полина твердо, словно древний обитатель этой местности, привычный к снегу и к ветру. Вероятно, ей было за шестьдесят, однако выглядела она несгибаемой, как сама гора.

Страж держался впереди, рядом с Беттаном. На предыдущем этапе он обычно замыкал колонну, присматривая за группой, и всегда готов был броситься на выручку упавшему. Сейчас же он казался одержимым самой идеей восхождения.

Сколько времени прошло с момента нашего выхода?.. Я полностью растворился в горе, в подъеме. Весь мой интеллект и самоосознание сосредоточились на равномерном шаге и весе ботинок, с хрустом проламывающих наст. Возникло сильнейшее ощущение: если подняться еще выше, я стану частью горы и застряну здесь навсегда.

Необходимо было зацепиться мыслью за что-то реальное.

Набрав воздуха в легкие, я прибавил шаг и догнал Полину.

Она смотрела прямо перед собой; на ее лице застыло выражение неистовой решимости. Впрочем, заметив меня, она смягчилась.

– Ага, Гарольд Танмор…

Я изобразил улыбку.

– Он самый.

– Много о вас слышала, – сказала Полина. – Я имею в виду – до экспедиции.

– Правда? Польщен, серьезно. Естественно, я тоже о вас наслышан. То есть кто о вас не знает? Для меня большая честь…

Она небрежно отмахнулась.

– Прекратите. Не унижайте себя ложной скромностью.

Я нахмурился – ее фраза прозвучала, словно обвинение.

– Это не… я не…

– Да, я много о вас слышала, – повторила Полина. – Читала ваш доклад о решении дилеммы Шроффмана в восемьдесят шестом. С наслаждением ознакомилась с результатами исследования биолюминисценции в заливе Согод. Отличная работа! Я цитировала ваши выводы на одной из лекций в Московском государственном университете. Вы очень умный человек, чего же стесняться?

Я слегка покраснел под балаклавой.

– Умных людей с разнообразными талантами в мире хватает. Я просто оказывался в нужное время в нужном месте; у многих задатки ничуть не хуже.

Полина фыркнула.

– Вы сами не верите в то, что сейчас сказали.

– Неужели вы хотите, чтобы я при каждом удобном случае хвастался своими достижениями? Чтобы я уподобился Беттану?

– Конечно нет, – решительно покачала она головой. – Беттан – крайне неприятный тип. А вот вам стыдиться нечего. Наверное, я неправильно выразилась насчет ложной скромности. Самобичевание – вот чем вы занимаетесь.

Мы замолчали и некоторое время шли, не перемолвившись ни словом, а затем Полина продолжила:

– Мы тратим так много времени на изучение частностей, что теряем за ними общую картину. Биология, физика, химия… – Она словно размышляла вслух. – Это ведь разные точки зрения на одни и те же явления. На все, что тут происходит, – РНК, обнаруженное у микробов, фокусы со временем, изменения личностных характеристик людей – нет и не может быть частных ответов. Настоящий ответ мы найдем во взаимосвязанности аномалий.

– Изменения личностных характеристик?

– Разве вы не заметили? Члены нашей группы становятся все более холодными, раздражительными, и вообще ведут себя странно. Не могу сказать, похитили ли Джета или он ушел добровольно, но ясно, что в нем стали происходить изменения. Он утратил свою биологическую идентичность.

Я глубоко вздохнул, размышляя над ее утверждением. Сам думал о Джете, о его гневно сверкающих глазах, о яростных высказываниях и непрестанном постукивании пальцами. Если он изменился, стало быть, и все остальные от этого не застрахованы?

– Что вы имеете в виду под утратой биологической идентичности?

– С первого же дня прибытия на гору я регулярно беру у себя анализы. Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше новых микробов в них обнаруживаю. Этого следовало ожидать: ведь они – часть местности. Мы получаем их с пищей, с воздухом, с любых поверхностей. Мы постоянно взаимодействуем с микробами на микроуровне. Они играют гораздо большую роль, чем принято считать, поскольку живут с нами в своеобразном симбиозе и определяют нашу биологическую сущность.

Полина шла быстро, и я едва за ней поспевал. Высота сказывалась: я становился все слабее и медлительнее, а рюкзак – все тяжелее. Господи, как я устал…

– Но ведь они полностью отличны от нас в биологическом смысле, – тяжело дыша, возразил я. – Полагаете, микробы способны вызвать изменения физиологии человека?

– Пока рано что-то утверждать, – пожала плечами она. – Любая существенная трансформация занимает годы. И все же подобную возможность не следует сбрасывать со счетов, тем более учитывая, как здесь движется время.

– Боже, зачем вы вообще решились на восхождение к верхнему лагерю? – вздохнул я. – То есть чем больше открытий мы делаем, тем более глупо выглядит дальнейшее продвижение. А теперь еще угроза микробного инфицирования… Почему вы проголосовали за продолжение экспедиции?

Полина удивленно оглянулась – во всяком случае, я заметил, как приподнялись ее брови над большими очками, будто я не слишком удачно пошутил.

– Я выросла в Советском Союзе. Когда я поступала в университет, открытия и наука были для людей чем-то большим, чем просто любопытство. Наука стала частью политики и морали, она формировала нашу национальную идентичность. На Западе все иначе. Для советского человека научная деятельность и технологии идеологически связывались с тем путем, которым шла страна, став выражением ленинского видения будущего и гегельянской диалектики, как определял ее Карл Маркс.

Пыхтя от напряжения, я вновь поравнялся с Полиной.

– Боюсь, не совсем вас понимаю.

– Страсть к открытиям – больше, чем тщеславие. Научные открытия имели прямую связь с судьбой страны, в которую мы верили. Советский Союз поднялся из кромешной тьмы, холода и опустошения. Мы с каждым годом открывали нечто новое, делали удивительные вещи… Помню, как Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе – мне тогда было тридцать четыре. Я подумала: это судьба не только моего народа, а вообще всех людей на земле – стремиться к чему-то большему.

– Но каков логический финал? Знать все на свете?

– Никакого финала нет, – покачала головой Полина. – Это непрерывная, вечная история. Она о том, как завтра стать лучше, чем мы были вчера, вот и все. Продолжать катить камень в гору. Я здесь, потому что я часть этой концепции. Надеюсь, наши открытия на горе сделают мир лучше и в научном, и в идеологическом смысле.

– Ради этой цели вы идете на риск? Ставите над собой эксперименты?

– Знаете, в двадцатых годах Богданов провел над собой эксперимент по переливанию крови, чтобы изучить ее целебные свойства. Илья Мечников привил себе бациллу холеры и стал пионером в области иммунологии. Стремление к личной безопасности не отменяет необходимости. Прогресс – штука нелегкая, но необходимая.

– Необходимая для кого? Для Советского Союза? Или для всего человечества?

Полина глубоко и печально вздохнула, однако прямо на мой вопрос не ответила.

– Видите, у меня есть свои причины. А вот зачем здесь вы?

Я взял паузу. В голове у меня закрутились самые разные объяснения, ни одно из которых я не решался произнести вслух.

Пытаюсь не дать погибнуть бывшей жене… Хочу себя чем-то занять, не дать себе совсем расклеиться…

– Видите ли, я и сам точно не знаю.

– И все равно вы чувствуете, разве нет? – В ее глаза вернулся яростный блеск. – Чувствуете тягу, потребность идти выше?

– Д-да. Кажется, есть нечто в этом духе.

Полина кивнула, словно получила подтверждение собственной теории, и, ускорив шаг, вырвалась вперед, дав понять, что разговор окончен.

Я брел за ней в наступившей тишине, сознавая, что не могу выбросить из головы некоторые ее заявления. А вот вам стыдиться нечего… Стыжусь ли я? Вероятно, да, но не интеллекта, которым обладаю, а того, как с ним обошелся. Ну что ж, порой приходится чего-то стыдиться. И порой для стыда имеются веские основания.

Я вспомнил один спор с Санти. Наверное, ему тогда было лет десять-одиннадцать. Я перевелся в Имперский колледж – все там же, в центре Лондона. Занял должность исследователя в области экспериментальной физики. Тогда как раз появился большой интерес к механизму Хиггса и лежащим в его основе свойствам массы и гравитации, и я очутился в самом эпицентре изучения открытых Хиггсом эффектов.

Работа занимала все мое время днем, а иной раз захватывала и ночи. Санти и Наоко я в этот период видел мало, но, если чудом оказывался свободен, мы использовали такие случаи на полную катушку. Брали Санти на долгие прогулки, благо лето выдалось восхитительное и даже жарковатое. Он рос и становился крепче и увереннее в своих физических возможностях, хотя все равно оставался худеньким мальчиком. Иногда Санти сильно уставал, и тогда я сажал его себе на плечи. Каждый раз поражался – как же мало он весит, словно пушинка… Прогуливаясь, мы спорили о всяких глупостях и получали от этого удовольствие. Возвращаясь домой, ели сырую рыбу, замаринованную в мирине с имбирем. После ужина я укладывал Санти в кровать, а Наоко, покачивая головой, слушала, как мы сочиняем длинные глупые истории с миллионом персонажей – про великанов, котов и крошечных собачек с огромными головами.

Бывали дни, когда я не появлялся дома допоздна, и Санти, несмотря на усталость, отказывался ложиться спать. Ждал новых сказок, мечтал посетить новые места, созданные нашей совместной фантазией. В такие вечера я испытывал чувство, что обретаю цельность, будто раньше состоял из кусочков мозаики, которым только предстояло найти свое место. Напрочь исчезали неловкость, разочарование и неуверенность в себе – Санти, сам того не ведая, исцелял эти недуги своим маленьким добрым сердечком. Вряд ли он понимал, что дарит мне ощущение сопричастности.

Потом пришла осень, листья на деревьях окрасились багрянцем, ночи стали холоднее, и я подсознательно решил, что должен не только брать у сына, но и отдавать. Эта мысль приобрела особую важность: жизнь Санти должна быть беспредельно счастливой.

Я надумал вывозить сына на загородные прогулки, чтобы он увидел, насколько прекрасна Англия в сельской местности. Раньше мы были сдержанны в подобных порывах: ребенку лучше там, где он чувствует себя в полной безопасности. И все же время пришло. Почему бы, к примеру, не съездить с Санти на красивый пляж с чудесным видом на море?

Поездка оказалась приятной. Мы неторопливо ехали вдоль побережья, сменяя друг друга за рулем. Санти сидел сзади, листая книги по искусству. Он полностью уходил в себя во время чтения, что случалось все чаще. Я порой задавал ему вопросы, однако он не реагировал и, похоже, не замечал моего присутствия.

Сперва я скучал по разговорам с ним, огорчался, что не могу поделиться новыми впечатлениями. За последние несколько лет он прошел большой путь – влился в общество, во внешний мир, и мне было тяжело думать, что сынишка может вновь замкнуться в себе. Наоко советовала мне оставить его в покое – мальчик растет и развивается в своем темпе. Он счастлив, а что нам еще требуется? Но будет ли он счастлив завтра, через несколько лет, гадал я. Мы даем ему все необходимое для счастья в плане образования, обеспечиваем финансово, но что мы дали ребенку в личностном смысле? Ответа на свой же вопрос я не знал и оттого нервничал.

Хотя раньше Санти никогда не был на пляже и моря ни разу не видел, я не ожидал настолько непредсказуемой реакции. Мы вышли из машины и двинулись к морю, когда Санти вдруг испуганно пискнул и спрятался за спину Наоко, вцепившись в ее ногу.

– Нет, – пробормотал он. – Нет, я не хочу.

– Чего ты не хочешь, Санти? – спросил я, присев на корточки. – Что случилось?

– Не хочу туда идти. Оно… оно слишком большое.

– Ну, ну. Ты немножко боишься, и я прекрасно тебя понимаю. Видишь ли, очень важно иногда посмотреть своему страху в лицо. Давай мы выйдем на берег вместе и немного полюбуемся морем? Нам совершенно необязательно лезть в воду.

– Нет, – твердо ответил он и зажмурился.

В груди у меня зашевелилось нетерпение.

– Мы ведь не развернемся сейчас и не уедем обратно только потому что ты сказал «нет». Ты должен противостоять страхам – это единственный способ обрести мужество. Просто нужно убедиться, что все не так страшно, как кажется.

– Гарри… – тихонько окликнула меня Наоко.

– Все хорошо, дорогая. Очень важно пробовать что-то новое.

Я взял Санти за руку, однако он вырвался.

– Нет, нет, нет!

Какой же он еще глупый, сказал я себе и снова стиснул его предплечье. Подумаешь, дурацкий детский страх! Разумеется, Санти его преодолеет, если…

– Гарри…

Только тут я заметил, как окаменел мой сын. Дело было не в пляже и не в море. Он испуганно смотрел на мою руку, словно я представлял для него угрозу. Как на хищника, подобравшегося, чтобы утащить добычу в заросли. Я немедленно разжал пальцы и, поднявшись, пробормотал:

– Прости меня, Санти.

– Наверное, нам и вправду нужно вернуться домой, – многозначительно сказала Наоко. – Как ты считаешь? Мы здорово проведем время в поездке.

– Да-да, конечно, – вздохнул я.

Даже не успел договорить, а Санти уже метнулся к машине.

На обратном пути мы разговаривали мало, и Санти явно наслаждался тишиной. На следующий день я вновь погрузился по уши в работу.

Потом мы этот случай особо не обсуждали. Возвращаясь со службы, я все чаще замечал, что Санти ничем, кроме книг по искусству, толком не интересуется. Вопрос с образованием мы с Наоко решили в пользу домашнего обучения, пока Санти не окончательно не адаптируется к обществу. Тем не менее я не мог избавиться от ощущения: сыну необходимо делать шаги навстречу окружающему миру, иначе его будущее счастье окажется под вопросом. Жизнь – это движение вперед, поиск новых целей и новых тайн. Мы не всегда будем рядом с сыном. Эти мысли теперь бились у меня в мозгу постоянно.

Я записал Санти в художественный кружок для детей его возраста, решив: вот прекрасная возможность следовать увлечениям и в то же время развиваться. Когда мы вместе пришли в студию, Санти там ни с кем не общался и едва участвовал в общей активности, больше предпочитая угрюмо сидеть в углу.

– Почему ты не хочешь порисовать, Санти? Давай посмотрим, как у тебя получится!

Он помотал головой, не удостоив меня ответом. Я огляделся в студии: дети бегали, смеялись, творили… Каждый из них был пробивающимся к свету маленьким ростком. Каждый пользовался шансом подружиться со сверстниками, чего-то добиться и за счет этого расти дальше. Я не хотел сравнивать их с Санти, однако куда деваться?

– Может быть, ты поработаешь вместе со всеми?

Вероятно, я говорил более резко, чем собирался, и Санти снова покачал головой, упершись взглядом в пол. Оглянувшись на других родителей, я со вздохом отметил, что они радуются вместе с детьми, гордятся их успехами, и, как ни стыдно признаваться, в сердце у меня зародилась зависть.

Положив руку на плечо Санти, я испытал другую тактику.

– Видишь, здесь есть возможность попробовать что-то новое. Ты ведь не собираешься всегда оставаться таким, как сегодня, заниматься всю жизнь одним и тем же? Надо совершенствоваться, так устроен наш мир.

Он ничего не ответил. Потратив еще минут десять на бесплодные попытки, я извинился перед преподавателем, и мы ушли. Забившись на заднее сиденье машины, Санти молча сидел с книжкой. Несколько минут мы ехали в полной тишине, а потом он вдруг заговорил:

– Ты недоволен мной, папа?

– Что? – вздрогнул я. – Нет-нет, Санти, я просто пытаюсь помочь тебе развиваться. Разве ты не хочешь… – Я взял паузу, подыскивая правильные слова. – Не хочешь стать лучше, в то же время оставаясь самим собой?

– Тебе не нравится, какой я сейчас?

– Да нет, – вздохнул я, сжав руль. – Не в этом дело. Просто… ну, это трудно объяснить.

– Не мучайся, папа, – задумчиво произнес Санти, глядя в окно. – Прости, что я тебя разочаровал.

Надо было ответить – мол, ничего подобного, я тобой горжусь, сынок, и всегда буду гордиться. Увы, по какой-то необъяснимой причине я уставился на дорогу и до самого дома не проронил ни слова.

Беттан встал, подняв руку. Мы окружили его, и он с отвращением смерил меня взглядом с головы до ног.

– Господи… Вы выглядите словно труп, который не перестает потеть даже в могиле.

Я вздохнул – Беттан был прав. Болела каждая косточка, и я едва мог стоять прямо.

– Почему мы остановились?

Он ткнул пальцем вверх. Впереди поднималась скала – отвесная стена из камня и льда. Я тяжело сглотнул, пораженный ее необъятностью.

Как же мы переберемся?..

– Я назову это место пиком Беттана, – ухмыляясь, заявил наш вожак. – Тот, кто попытается сюда взобраться, будет знать: я здесь был. Здесь прошла моя экспедиция!

Несмотря на рельефные выступы, скала практически не имела наклона. Беттан сообщил, что до верхушки футов пятьсот. Вполовину ниже, чем Эмпайр-стейт-билдинг, пошутил он, ничего сложного. Я еще раз окинул взглядом препятствие. Нет, скала совершенно неприступна…

Подойдя к подножию, мы снова сгрудились вокруг Беттана, стоящего с мотком веревки, металлическими колышками и крючьями.

– Я пойду первым, без страховки. Там еще остались прутья, забитые первой экспедицией, хотя половина, скорее всего, выпала. Я их заменю и закреплю наверху веревку. Сооружу систему блоков, так что вам, лентяям, и делать ничего не придется. Конец сброшу вниз. Утяжелим веревку хорошим камнем, чтобы уравновесить вес поднимающегося, и вы вспорхнете наверх за счет силы тяжести. Просто обвязываетесь – и вперед. Стоим здесь, спокойно ждем, не делаем глупостей. Подъем – примерно минут через сорок пять.

Мы не успели и рта открыть, а Беттан уже побежал вперед. Почти не сбавляя темпа, начал взбираться вверх, прилепившись к скале, словно паук. Вскоре он превратился в черный силуэт на белом, напоминая тень птицы, и медленно продолжил подниматься к небу.

Некоторое время мы наблюдали за ним, затем разбрелись в стороны. Страж ушел дальше всех, осматривая территорию в поисках следов или иных признаков, что здесь прошло чудовище, забравшее с собой Джета. Палмер устроилась у подножия скалы, не выпуская из рук пистолет. Полина занялась сбором образцов льда.

Я закрутил головой – куда делся Йон? У него имелось свойство незаметно исчезать: передвигался он тихо, словно на кошачьих лапках. Порой я забывал, что наш антрополог вообще участвует в экспедиции, пока он вдруг не возникал за спиной. Вскоре я его увидел: Йон любовался безоблачным небом.

Я поискал взглядом Томаса – мне не хватало исходящего от него тепла. Он стоял, опершись о скалу и пытаясь отдышаться.

– Вам не плохо? – спросил я, и он смущенно выпрямился.

– Нет-нет, все прекрасно.

Его лицо было бледным, почти серым, как на старинных фотографиях.

– Просто решил немного расслабиться.

– Точно? – нахмурился я.

– Дайте мне минутку, Гарольд, хорошо? – вздохнул Томас, и я невольно отметил отсутствие его обычной мягкой улыбки и прилипшую к мокрому лбу прядь волос.

– Да, конечно, – пробормотал я, отступив на пару шагов. – Простите.

Я старался не обращать внимания на боль в отмороженной руке, хотя гангрена уже запустила когти в мою плоть. Тут сомневаться не приходилось, поскольку болезненные ощущения только усилились, однако мне сейчас было не до того. Рукой займемся позже…

Я подошел к Миллеру, который в одиночестве созерцал ледник.

– Сожалею о смерти вашего товарища. Я плохо знал Сэндерсона, но Паркер… он был хорошим, дружелюбным человеком.

– Джим, – не поворачиваясь, пробормотал Миллер. – Его звали Джим. А Сэндерсона – Тео.

– Да, хорошо, что сказали, – кивнул я. – Они погибли, защищая нас, и мы никогда этого не забудем. Могу я что-то для вас сделать?

Он смущенно глянул на меня, потом усмехнулся:

– Полжизни отдал бы за банку пива.

Я огорченно взмахнул рукой.

– Боюсь, с пивом у нас туго. Если бы я отвечал за снабжение… – Я подмигнул Миллеру, и он улыбнулся, но тут же снова помрачнел. – Вы близко знали ребят?

– Никогда не сомневался, что рано или поздно все закончится плохо – такая служба, – заговорил он, не ответив на вопрос. – Думал, мы сможем хотя бы похоронить погибших, а оказалось – даже понятия не имеем, куда делось тело Тео.

– Сожалею, – повторил я, поскольку больше добавить было нечего, и перевел взгляд на возвышающийся над нами пик. – Надеюсь, их смерть не напрасна. Мы должны проявить смелость – ради тех, кого уже нет.

Миллер грустно хмыкнул.

– Странно слышать, как вы говорите о смелости. Вы боитесь сделать то, что вам хочется, только поэтому сейчас и подошли ко мне.

– О чем вы? – нахмурился я.

Он слегка повел подбородком, указывая на присевшую на камень Наоко.

– Вы никак не решитесь с ней поговорить с той самой минуты, как мы вышли из среднего лагеря. Не сводите с нее глаз. А стоит вам к ней приблизиться – тут же находите предлог отвлечься на что-то другое. Это, по-вашему, смелость?

– Вы… за мной наблюдали?

– Я наблюдаю за всеми, – пожал плечами Миллер. – Это моя работа.

Я покосился в сторону Наоко и мысленно признал: солдат прав. С той самой встречи в палатке я избегал бывшую жену. Опасался, что она скажет, какие пробудит во мне воспоминания. Трусость – она и есть трусость. Пора уже взять себя в руки.

– Спасибо, – пробормотал я и, выдохнув, побрел к валуну, у которого пристроилась Наоко.

Она обернулась и сняла очки. Ее лицо вдруг приобрело непонятное выражение.

– Привет, Гарри.

– Наоко… – прошептал я, и ее имя оставило на губах странный привкус. – Тебе… кажется, тебе стало лучше?

– По-моему, да, – кивнула она. – Хотя не уверена. Чем выше мы поднимаемся, тем больше проясняется в голове. Когда нас нашли в верхнем лагере, я ничего не могла вспомнить. До сих пор не понимаю, как там очутилась. Наверное, Джон помог. Потом меня спустили ниже, чтобы компенсировать эффекты горной болезни, но по мере удаления от вершины сознание становилось все более спутанным. Такое ощущение, будто частица рассудка осталась там, наверху. Мысли перестали цепляться друг за друга. Начинала фразу и не могла ее закончить. Я и сейчас помню немного – какие-то обрывки, ничего полезного. Но… чем дальше мы поднимаемся, тем мне лучше.

– Что за обрывки? Можешь рассказать?

– Я помню чудовищ. Щупальца… Ярость. – Наоко зажмурилась. – Было что-то еще… Время! Оно текло неправильно.

Она замолчала, часто дыша.

– Что случилось с вашей группой? – спросил я. – Ты ведь хотела что-то рассказать прошлый раз. Помнишь, в ночь перед бурей?

Лицо Наоко уныло вытянулось.

– Прости, не помню. Когда начинаю о них думать, в голове плывет туман. Они бросались на меня, на своих товарищей…

– Бросались? Хочешь сказать, что члены экспедиции перебили друг друга?

Ее глаза наполнились слезами.

– Не знаю, Гарри. Я ничего не знаю…

– Надо вытаскивать тебя отсюда. Какого черта они заставили тебя подниматься? Мы уйдем вниз вместе.

– Нет, нет! – Глаза Наоко засверкали. – Как ты не поймешь? Я не могу уйти. Меня тянет к вершине, Гарри. И, боюсь, уже не отпустит. Ты и сам это чувствовал, правда?

Я кивнул. Она была права.

Пора сказать прямо – не вижу смысла дальше притворяться. Меня тоже тянет наверх, Хэтти. Это чувство сродни голоду и точно больше, чем обычное любопытство. Непреодолимая потребность… Не знаю, откуда она взялась, однако я ее боюсь.

– Если я спущусь, лучше мне не станет, наоборот. Ты ведь видел, что со мной происходило. Гарри, для меня теперь есть только одна дорога – к вершине.

Я долго молчал, разглядывая снег.

– Извини, – пробормотала Наоко. – Последнее время не могу надолго сосредоточиться. Ты приходил ко мне в палатку недавно ночью, Гарри? Что ты хотел сказать?

Я вдруг задохнулся – вопрос застал меня врасплох.

– Я… нет, не знаю. Просто хотел… я хотел попросить прощения.

Наоко сдвинула брови, и ее настроение явно изменилось.

– Попросить прощения? За что, Гарри?

– За все. За то, что ушел. За… – В горле встал ком. – За то, что сделал. Ради бога, Наоко, не заставляй меня говорить об этом вслух.

Она долго не отвечала, рисуя пальцем узоры в снегу.

– Сядь, Гарри.

Я неловко присел рядом.

– Я любила тебя. Возможно, я схожу с ума, но о своих чувствах не забыла. Наверное, люблю до сих пор. Во всяком случае, люблю того человека, который скрывается глубоко под толстым панцирем, если он еще не исчез окончательно. Я позволила тебе уйти и спрятаться от нашей жизни, потому что знала: ты в этом нуждался. Правда, лгать не стану – долго не могла простить. Где ты был все эти годы?

– Везде, – прошептал я. – Но так нигде и не осел. Ушел из университета. Не мог оставаться в одном месте. Искал тайны, искал возможности в них забыться. Десять лет слонялся по земному шару, создал себе определенную репутацию. Все ради того, чтобы сбежать. – Я глубоко вздохнул. – А чем занималась ты?

– Делала все, чтобы совладать с ситуацией, – сказала Наоко, и воспоминания о прошлом, похоже, помогли ей сосредоточиться. – Начала заниматься медициной катастроф, полевой работой. Поэтому здесь и оказалась. Но… я всегда ждала. Если ты захотел бы вернуться, приняла бы тебя. – Она нахмурилась. – Почему именно сейчас, Гарри? Ты пришел просить прощения… Думал, прощу?

– Нет, – быстро ответил я. – Знаю, что не заслуживаю…

– Ты не нуждаешься в моем прощении. Тебе самому нужно себя простить.

Наоко подняла взгляд, и я на миг увидел в ее карих глазах отражение прежнего человека, которого она любила.

– У тебя была нормальная жизнь. Была я, было прошлое, настоящее, будущее, а теперь ничего нет. Я вижу тебя насквозь, Гарри. Понимаю, ты бежишь. Бежал с самого дня ухода, чтобы не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о чем. Я… – Она заморгала, словно стараясь поймать мысль за хвост. – Со мной много чего произошло там, наверху, однако я не ослепла. Хочу двигаться вперед, но как это делать с человеком, который стоит на месте, который не живет?

Наоко приложила ладонь к моей щеке, и я непроизвольно вздрогнул, хотя не мог ощутить тепло ее руки сквозь перчатку.

– Раньше в тебе кипела жизнь, а теперь я вижу лишь смерть.

Я продолжал задыхаться, и, боюсь, дело было вовсе не в разреженной атмосфере. Очень важно держать сейф закрытым, Хэтти, – помнишь, вольфрамовый ящик, где заперто прошлое? Не знаю, что случится, если его открою. Не знаю, как буду смотреть на мир.

Так или иначе, после разговора с Миллером я решил не праздновать труса. Я должен был объясниться перед Наоко. Она наконец отняла руку от моего лица и слегка склонила голову набок, изучая меня.

– Знаешь, в юности я не завел большого количества друзей. Люди считали меня странным, травили, игнорировали… Я и был странным, социально неадаптированным типом, не обращающим внимания на издевательства. Со временем понял, что вообще ни в ком не нуждаюсь. Нашел укрытие в самом себе. Создал свой собственный домик и сидел взаперти. Бдительно его охранял, ведь он давал мне защиту.

Я старался говорить спокойно и негромко.

– Шли годы, и я возводил стены вымышленного домика все выше, однако внутри у меня имелась комнатка, открытая взору небес. В глубине души я ждал: однажды мелькнет лучик надежды и подарит мне нечто большее. Кто бы мог подумать, что ко мне и вправду снизойдет Господь? Он явился в виде невероятной женщины и удивительного маленького мальчика.

Я отвернулся, пытаясь унять дрожь.

– Впервые я ощутил, как сосуд моей души наполнился, и это было настолько чистое и мощное чувство, что стены домика рухнули. Я в них больше не нуждался. Теперь меня защищали любовь и Бог. Он предложил спасение, а потом предал: молча наблюдал, как я уничтожаю свое счастье. Я все разрушил, а ты говоришь – прости себя. Как я могу думать о прощении?

У меня вновь перехватило дыхание. Я поднялся, решив побродить в одиночестве и немного успокоиться, однако Наоко положила руку мне на плечо.

– Ты прощаешь человека не потому что он заслуживает прощения, Гарри. – Я обернулся на полушаге и посмотрел ей в глаза. – Дело вовсе не в этом. Ты прощаешь, потому что человек нуждается в прощении, понимаешь? Ты – нуждаешься.

Она взяла меня за руки и задержала на мне умоляющий взгляд.

– Прости себя. Пожалуйста, прости. Хочу когда-нибудь увидеть прежнего Гарри. Настоящего Гарри, а не ту куклу, в оболочке которой ты прячешься.

Я опустил взгляд на наши переплетенные пальцы. Столько лет мое поведение определяли стыд и раскаяние, и жизнь без них казалась невозможной. Простить себя – то же самое, что умереть.

– Нет, не могу.

Я развернулся и ушел обратно к скале.

Как только Беттан наладил систему блоков, первой поднялась Наоко, за ней Полина. Обвязавшись веревкой вокруг талии, обе по очереди взмыли в воздух. Противовес был рассчитан точно – его как раз хватило для медленного подъема, и женщины, перебирая ногами по стене, вскоре оказались наверху.

Наступил мой черед. Веревка натянулась, и я крепко за нее ухватился. Отмороженная рука была практически бесполезна и лишь давала о себе знать вспышками боли, когда я старался сжать пальцы. Пришлось стиснуть зубы и изобразить героическую улыбку. В другой жизни я молился бы Господу о благополучном исходе, однако сейчас молитвы выглядели бы глупо. Меня тянуло вверх, и тело вдруг стало легким, словно я ступал по поверхности луны или плыл в космическом пространстве.

Гора хранила молчание, лишь тихонько посвистывал ветер. Зависнув в воздухе, я разглядывал невероятный пейзаж. Свет на такой высоте совсем другой – он обретает особенную выразительность. Возможно, дело еще и в разреженной атмосфере. У подножия скалы освещение мягкое и безмятежное, наводящее на мысли о покое и чистоте. Любуешься переливами и думаешь: все закончится хорошо. Выше, там, где солнце бросает беспощадные лучи на снежный покров, свет подобен сиянию нимба над головой Господа. Горный ландшафт купается в золоте, создавая ощущение божественности этого места. Но больше всего впечатляет зарево за зубчатым хребтом и всполохи на поверхности льда в глубоких расселинах. Сразу вспоминаешь, что на горе далеко не безопасно, и расслабляться нельзя ни на миг. Здесь живет смерть, и она свое царство без боя не уступит.

Я продолжил подъем и, стараясь избежать головокружения, вниз больше не смотрел.

Мертвую тишину порой нарушал оглушительный грохот – вдалеке сходили лавины или с пронзительным скрежетом откалывался фрагмент ледника. Невозможно было не дернуться от неожиданности, и тогда веревка начинала идти рывками. Нервная система каждый раз напрягалась до предела.

Пейзаж был отнюдь не статичен: все тут находилось на грани движения. Добравшись до середины пути, я обернулся и бросил взгляд вдаль.

Мой взгляд пробежал по склонам и ущельям, по обширным ледовым полям и нагромождениям скал, а затем я увидел вдали нечто странное – целую группу непонятных существ, движущихся черных силуэтов. Они ползли по леднику, словно муравьи. Я вдруг задохнулся: сперва далекие фигурки напомнили осьминогов, однако, прищурившись, я признал в них людей.

То есть мы на горе не одни? Десять человек… Что они здесь делают? Как сюда попали?

Не отрывая от них глаз, я наблюдал, как они продвигаются по узкой тропе. Лед под их ногами двигался и трескался, а они всё шли к скале, где зиял обрамленный двумя ледяными столбами проход к безопасному плато.

У меня зачастил пульс.

Я знал, что сейчас произойдет. Так и вышло – один из столбов вдруг обрушился, и фигурки в панике перешли почти на бег, пытаясь добраться до конца ледяной полоски, прежде чем столб окончательно перекроет проход. Я все знал, потому что сам участвовал в той истории.

Она случилась несколько дней назад, и на леднике были мы.

Невероятным образом мы появились там вновь, словно выдернутые из своего времени и отброшенные назад в пространстве. Я узнал самого себя в конце колонны, увидел Наоко. Еще раз наблюдал, как мы спаслись, когда треснул ледяной гребень. Думал я в этот миг только об одном (кроме того, что снова встретился с ожившим прошлым): с точки зрения физики все это не имеет никакого смысла. Мы не могли сейчас увидеть ледник – он остался в нескольких тысячах футов ниже.

Я хотел крикнуть остальным – заметили ли они странный феномен? Хотел убедиться, что не галлюцинирую, однако веревка подняла меня почти к вершине пика Беттана. Солнце скрылось за его краем, и я уже ничего не мог различить внизу.

Меня схватили за плечо и затащили наверх, где мне в глаза с непроницаемым лицом уставился Страж.

– Я сейчас видел… видел нечто странное.

– Что именно?

– Там…

Я замолчал. Надо ли рассказывать Стражу о видении? Насколько я ему доверяю?

– Помогите! – вдруг закричала Наоко. – Тут кто-то есть!

Страж метнулся к ней, прежде чем я успел договорить. Вскочив на ноги, я отстегнул веревку и бросился вслед за ним. Передо мной предстал верхний лагерь – пустая площадка, лишь несколько вбитых в камень крюков и расчищенные места для палаток. Наоко стояла над неподвижным телом в снегу.

Джет!

Я тяжело сглотнул, но, подойдя ближе, удостоверился в своей ошибке. Тело и впрямь было человеческим, вмерзшим в лед у основания огромного валуна, однако ничего общего с Джетом не имело. Совершенно незнакомый мужчина…

Я сразу обратил внимание на странный наряд: старомодная рубаха, бесформенные штаны, жилет и плотное потертое полупальто, словно из запасов театрального костюмера.

Я встал на колени рядом со Стражем, осматривающим труп, и изучил бледное замороженное лицо, хорошо сохранившееся в холоде. Мужчина явно погиб очень давно.

Страж ощупал его странную одежду, приподнимая ее слой за слоем, и извлек какие-то вещи и бумаги. Документы смерзлись и стали хрупкими, как пергамент. Страж отложил их в сторону, продолжая шарить по карманам мертвого незнакомца.

Подняв бумаги здоровой рукой, я вгляделся в рукописные строчки. Письма… Что-то насчет группы альпинистов, направленных на гору с научными целями. Поднеся один из листов к глазам, я замер и прошептал:

– Когда, говорите, появилась гора?

– Что? – обернулся Страж.

– Когда возникла гора? – повторил я.

– Несколько месяцев назад. Три или, может, четыре.

– Вы не ошибаетесь?

Он сдвинул брови.

– Есть спутниковые снимки, сделанные до первой экспедиции. Они доказывают – раньше здесь ничего не было. А что?

– Эти письма датированы тысяча семьсот пятьдесят четвертым годом, – пробормотал я, облизывая вдруг пересохшие губы. – Кем бы ни был мертвец, он умер здесь более двух столетий назад.

Я долго, потеряв счет времени, смотрел на покойника, пытаясь совладать с растерянностью и недоумением. Труп, всплывший из пучин истории, растяжение времени… Ледник, также вне своего времени и пространственного расположения, и, наконец, мы, снова и снова – вечно – пробирающиеся по его поверхности.

По какой-то причине я вспомнил о Санти в художественной галерее, которую мы как-то посетили.

Искусство. Время. Пространство. Санти…

Но какова связь? Почему я не могу выбросить тот день из памяти?

В голове вдруг будто вспыхнула молния, и все сошлось. Словно я брел на ощупь по темной комнате, пока кто-то не щелкнул выключателем.

– О… – выдохнул я и начал смеяться.

Теперь я точно знал, что представляет собой гора.