Дорогая Хэтти!

Очевидно, мы открыли нечто совершенно новое, а может – наоборот, фантастически древнее. Чем дольше я сижу на горе, тем сложнее почувствовать разницу. Порой минуты тянутся бесконечно, и мои долгие труды, когда я пишу или занимаюсь исследованиями, на поверку занимают лишь миг, отмеренный стрелкой часов. Бывает и по-другому: если не обращаешь внимания на время, оно пролетает совершенно незаметно.

Сперва я списывал этот феномен на собственную дезориентацию, на воздействие непривычной высоты на мозг. И все же то и дело я слышу слова Наоко: Следи и за секундами, и за минутами, потому что они следят за тобой…

На следующее утро после кошмарной ночи поверженное существо доставили в импровизированную лабораторию Полины – такой же вагончик, в котором мы проводили совещания, только напичканный оборудованием. Там, где у другого в помещении образовалась бы неопрятная свалка, у Полины царил порядок. Вдоль задней стены стояли собранные из ящиков картотечные шкафы, и для всего необходимого – микроскопов, скальпелей и блокнотов – она отвела свое место.

И все же лаборатория не была рассчитана на столь огромный экспонат. Мы тащили чертову тушу по льду вшестером, соорудив сани с брезентовым ложем. Внутри она заняла почти все свободное место, распластавшись на столе, поскрипывающем под непомерным весом. Длинные щупальца тянулись во все стороны, сворачиваясь кольцами в углах вагончика.

Полина оказалась права: чудовище не умерло, хотя и было тяжело ранено. Вероятно, оно находилось в бессознательном состоянии или в подобии комы, хотя я понимаю, что сравнивать физиологию настолько чуждого существа с человеческой бессмысленно. Известная мне медицинская лексика не распространяется на невероятные формы жизни.

В данном случае я не готов относиться к определению «невероятное» легкомысленно.

В полдень мы скучились в вагончике вокруг монстра. До обеда каждый из нас пытался хотя бы минутку побыть наедине с добычей – посмотреть, пощупать, осознать, что оно значит для науки. Так или иначе, мы – научная экспедиция, и, несмотря на различия в опыте и отношении к Всевышнему, всем нам свойственно одно качество: любопытство. Любому из участников экспедиции хотелось совершить единоличное открытие.

Полина встала с другой стороны стола, почти скрывшись за необъятной тушей. Согнувшись над микроскопом, она время от времени делала пометки в блокноте. Вокруг лежали снимки, запечатлевшие чудовище с разных ракурсов. Остальные члены группы теснились в углах вагончика – Палмер и Страж напротив друг друга, Томас, Йон и Наоко – тесным кружком, прижавшись спинами к стенке. Отсутствовал лишь Беттан. Бог знает, чем он занимался.

Миллер и Сэндерсон патрулировали периметр лагеря с оружием наизготовку. Несмотря на гибель Паркера, оба держались стоически и своими обязанностями не пренебрегали.

Мы с трудом втащили в лабораторию Джета – уж очень сильно он настаивал. Я все утро ухаживал за ним, перебинтовывая раны. Умудрился составить из наличествующих препаратов комбинацию, компенсирующую потерю крови, и все же энергетический дефицит наверняка затронул внутренние органы.

У него огромная рана на ноге: тут и множественные переломы берцовой кости, и раздробленная лодыжка. Икроножные мышцы разорваны в клочья. Видимо, я обнаружил Джета сразу после нападения чудовища, и просто чудо, что удалось остановить кровотечение, – ведь в условиях высокогорья кровь разжижается.

Остальные повреждения – по большей части мелкие порезы. Спасибо многослойной одежде, все эти раны носят поверхностный характер и со временем заживут. Увы, с ногой все гораздо хуже. Открытые переломы я туго забинтовал, однако потребуется протезирование, иначе Джет никогда не сможет ходить.

Излагая ему свой прогноз, я не знал, какой ждать реакции. Мне приходилось иметь дело с пациентами, напоминающими Джета, – неисправимыми оптимистами. Как правило, они воспринимают слова врача стойко, приспосабливаются к новой реальности и вносят коррективы в свое видение дальнейшей жизни после хирургического вмешательства. С Джетом вышло иначе: он разгневался.

– Что за чушь!

– Слушайте, я понимаю, такие новости принять непросто, но вы сильный человек, вы…

– Вы понятия обо мне не имеете! – бросил он с исказившимся от злости лицом.

Я нахмурился. Да, наивно было ожидать от Джета оптимистического настроя и стойкости. Я знал его лишь несколько дней, и он произвел на меня впечатление неизменно жизнерадостного парня, но сегодня передо мной сидел человек на пару десятков лет старше. Почти незаметные морщины на лице углубились, словно всю свою предыдущую жизнь Джет только и делал, что хмурился. Вероятно, на его настроение повлияли ударные дозы обезболивающих, однако дело было не только в этом. Складывалось впечатление, будто ночью моего пациента подменили.

– Могу доставить вас в лабораторию, если хотите, – развел я руками. – Томас поможет. Конечно, мы не хотим, чтобы вы пропустили процесс идентификации этого существа.

– Нет, – тихо, но яростно возразил Джет. – Я дойду туда сам, как и все остальные.

– У вас искалечена нога. Вы не в силах передвигаться самостоятельно.

Он презрительно искривил губы.

– Так сделайте мне костыль, или я, черт возьми, допрыгаю на одной ноге! Не позволю нести меня на носилках, как покойника!

Я положил руку ему на плечо.

– Не нужно торопить события, Джет. Людям, недавно ставшими инвалидами, свойственно…

– Я вам не чертов инвалид! – Он скривился, закусив губу. – Я не инвалид…

– Да-да, конечно, – ответил я, стараясь не повышать голос. – И все же вам придется смириться со своим положением. Разумеется, если вы добавите немного позитивного настроя, который был вам…

– Считаете, это так легко? С тех пор как мы очутились на горе, я изо всех сил старался… – Джет прикрыл глаза и наклонил голову, словно его одолел приступ мигрени. – Здесь плохое место, Гарольд. Знаете, как изматывает, когда прикидываешься, что все отлично? Ничего хорошего в нашей ситуации нет, и не требуйте от меня вести себя нормально. Мы не видели ничего нормального уже пару месяцев.

Я смотрел на него, разинув рот.

– Джет, мы здесь всего четыре дня.

– Что?

Он отмахнулся, не желая ничего слушать. Все понятно – стресс, сильнодействующие препараты, высокогорье.

– Дайте мне какую-нибудь деревяшку, чтобы я смог передвигаться. И оставьте меня в покое, Гарольд.

Теперь он сидел в лаборатории с хмурой миной, скрестив руки на груди и пристально наблюдая за существом, будто смотрел на бомбу с часовым механизмом.

Остальные тоже не сводили глаз с чудовища. Тяжелая туша, неподвижные желтые глаза, свисающие со стола щупальца… Раны на теле сочились желто-зеленым гноем, а кожа отсвечивала – вероятно, из-за покрывающего ее тонкого слоя слизи. Щупальца почти незаметно вздрагивали, напоминая: тварь еще жива. В помещении воняло рыбой.

Палмер переступила с ноги на ногу, потерла плечо, размяла шею и спросила:

– Итак, что нам известно?

– Во-первых, отсутствует четкая граница между телом и головой, – заговорила Полина, ткнув указкой в середину туши. – Похоже, они объединены, и глаза расположены в центре туловища. Как видите, четыре глаза расставлены в виде правильного квадрата. Это чрезвычайно редкое явление. На нашей планете известно единственное четырехглазое животное – бесчелюстная минога.

Я стоял, держа правую руку в кармане. Мне удалось ее отогреть, однако на коже появились характерные пузыри. Чувствительность трех пальцев так и не восстановилась. Я опасался, что ткани отморожены безвозвратно и скоро проявятся первые признаки некроза. Если так, потребуется ампутация, отрешенно подумал я.

Полина обвела указкой среднюю часть туши.

– Судя по всему, рот отсутствует – во всяком случае, он не находится на привычном нам месте. Сперва этот феномен меня озадачил, однако я обратила внимание на щупальца.

Она сделала шаг назад и снова вытянула руку с указкой.

– У этого создания десять щупалец, как я решила их назвать, – каждое в длину не менее десяти футов. Мускулистые, наполненные жидким содержимым. Вероятно, это нечто вроде крови. Все щупальца имеют костные выросты, напоминающие зубы, хотя при ближайшем рассмотрении их состав определяется ближе к окостеневшему коллагену без признаков зубной эмали. Все выросты чрезвычайно острые.

– Мне ли не знать, черт побери, – проворчал из своего угла Джет.

– Под ними расположено множество мелких пор, которые, как я предполагаю, и выполняют функцию рта.

– То есть эта тварь пыталась меня съесть? – скривился Джет. – Вот, значит, что случилось с рукой Паркера…

– Я всего лишь выдвигаю гипотезы, – покачала головой Полина. – Сейчас наш пленник, судя по всему, находится в полукоматозном состоянии. Мы не знаем, что тому виной – попавшие в него пули или сильные транквилизаторы, которые я ввела. Раны, по моей оценке, затягиваются гораздо быстрее, чем у человека.

– О, – вздохнул Джет. – Великолепно! Просто великолепно…

– Мистер Таулз, – вмешалась в разговор Палмер, – прошу вас повременить с комментариями до конца доклада.

– Нет, пусть говорит, – возразил Томас. – Он прошел через настоящий ад. Учитывая, что случилось с Паркером, Джет чудом остался жив.

– Вашим чертовым чудесам место в церкви, – сплюнул Джет.

Томас неловко затоптался, шокированный грубостью коллеги.

– Первые же пробы подтвердили мои подозрения, – продолжила Полина, не обратив ни малейшего внимания на спор. По всей видимости, ее не волновало ничего, кроме разгадки тайны, и она не сводила глаз с лежащего на столе монстра. – Так вот, генетический код, обнаруженный в образце, совпадает с двуспиральной структурой РНК, которую мы впервые встретили у микробов. Полагаю, вывод напрашивается: кем бы ни являлся наш непрошеный гость, он не проходил привычным путем эволюции от тех форм жизни, что нам известны – или предположительно известны – на планете Земля.

Я украдкой поглядывал на Наоко, однако та рассеянно смотрела вдаль, поглощенная собственными мыслями. Интересно, о чем она думает?

Охваченный энтузиазмом Томас подался вперед.

– Откуда же это существо? И, если у него нет земных предков, почему оно так смахивает на гигантского ходячего осьминога?

– Не могу вам ответить. Следует полагать, что блоки, служащие строительным материалом для жизни, изменчивы, тем более у нас имеются данные, подтверждающие подобную гипотезу. Допустим, эволюция – величина постоянная. Тут ведь простая математическая логика: все живые создания, проходящие через этапы рождения, воспроизводства и смерти, обязательно должны пройти процесс эволюции. Мне пока не удалось уверенно идентифицировать у нашего существа органы размножения, хотя возможен и партеногенез. Вижу ключевой фактор: встреча с существом с настолько сложной организацией предполагает две возможности.

Полина загнула указательный палец.

– Итак, первая: внеземное происхождение. Это совершенно чуждая нам форма жизни, эволюционировавшая в других мирах и пришедшая на Землю совсем недавно. Именно поэтому мы до сих пор не видели ни одной особи.

Загнув средний палец, она продолжила:

– Вторая возможность: совершенно особенная форма жизни существовала на нашей планете миллионы лет, причем совсем рядом с нами, однако мы не имели о ней ни малейшего понятия. На данной стадии я не готова сказать, какая из версий более правдоподобна.

Страж сосредоточенно сморщил лоб и поднял руку. Полина кивнула, приглашая его высказаться.

– Какова вероятность, что эти создания вновь на нас нападут? Насколько они разумны? Какие меры предосторожности нам следует принять?

– Не знаю, – коротко ответила Полина и уселась на место.

В вагончике повисла тягостная тишина. Нас пробрало ощутимым холодком, и к рыбной вони вдруг примешался другой запах – дикий и густой, будто повеяло свирепым горным ветром. Должен признаться: меня потряхивало от адреналина. Я чувствовал – мы на грани одного из величайших открытий всех времен, хотя и не знаем частностей. Слишком много было неизвестных, и я начал беспокоиться: доживем ли мы до полной разгадки?

– У меня есть пара идей, – раздался голос из угла, и я едва не подпрыгнул от неожиданности.

Качающийся на стуле Йон по-прежнему был тепло укутан, лишь в узком промежутке между шарфом и шапкой блестели карие глаза и виднелась полоска загорелой кожи. Мне пришло в голову, что я до сих пор не слышал от него ни слова. Голос у Йона оказался легким, мальчишеским, едва ли не детским. Странный выговор – вроде бы и английский, но в то же время без четко выраженного акцента: наш антрополог мог быть родом откуда угодно.

– Слушаем вас, мистер Зурами, – сказала Палмер.

Йон склонил голову к плечу.

– Если уж мы заговорили об эволюции, давайте не забывать и о разуме, – заявил он, оттянув вниз шарф и продемонстрировав нам широкую улыбку. Помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: – Следует полагать априори, что разум – неотъемлемая характеристика эволюции. Это свойство приобретается в процессе развития вида.

– Да, понятно, – нахмурился я. – Это давно доказано. Стоит провести некоторое время в обществе шимпанзе и горилл, и понимаешь, насколько мы похожи.

– Разумеется. Эмоциональная сфера людей и животных имеет поразительное сходство, – слегка нараспев, словно издеваясь, ответил Йон. – Мы видим, как наши социальные структуры проявляются у обезьян, как хорошо понимают наши чувства собаки. И все же задумайтесь о наших достижениях! Вот тут человечество безусловно выделяется из всех живых существ. Мы стоим особняком. Стараемся понять самих себя и окружающий мир, строим Тадж-Махал, развиваем машиностроение и робототехнику. Только люди сумели создать сложные финансовые системы и невероятные уравнения, только мы сочиняем симфонии, играем в шахматы и проектируем ракеты, которые полетят в другие миры. Мы наблюдаем за иными галактиками! Невозможно сравнивать нас с бабуинами, способными на демонстрацию угрозы, или с крысами в клетке, проявляющими определенные эмоциональные реакции.

– Вот тут я не уверен, – вклинился Томас. – Человеку свойственна самонадеянность. Мы считаем себя недосягаемыми, поскольку воображаем человеческое общество эталоном, по которому равняем все другие виды. Мы меряем чужой интеллект по своему´, а ведь он просто может иметь совершенно иное качество.

– Именно, – согласился Йон и встал, подпирая головой потолок. Я и забыл о его росте. – Помещая значение разума в определенное место на эволюционной шкале, мы упускаем суть.

Я посмотрел на слабо пульсирующее щупальце у моих ног.

– Суть? О чем вы?

– Никто не имеет четкого представления, откуда взялся интеллект человека. Мы отчаянно стремимся к определенности, а потому вынуждены принять чрезвычайно сомнительную концепцию эволюционной преемственности. Мы склонны воображать себя лишь самыми умными обезьянами. Однако вспомните о вдохновении художника, о жестоких идеалах справедливости, ведущих бунтаря, о восторженном трепете, охватывающем влюбленного. Не забудьте о поэзии, постмодернизме, о космических путешествиях!

Йон широко развел руки, едва не угодив Томасу пальцем в глаз, и развернулся, окинув взглядом всех собравшихся.

– Как можно сравнивать перечисленное мной с тупой иерархией бессловесных приматов? Между нами ошеломляющая пропасть. Почему ее никто не заполняет? Почему мы не находим в ней существ, начинающих использовать абстрактный язык, проявляющих хотя бы намек на таланты в художественной сфере? Интеллектуальные устремления человечества – религия, наука, история и культура – несравнимы ни с чем в известной нам Вселенной. Создается впечатление, будто эволюция продолжалась до определенного момента, а затем человек вдруг развернулся на девяносто градусов и пошел в совершенно ином направлении. Так откуда же взялся разум?

– Кто-то вложил его в голову гомо сапиенс, – улыбнулся Томас.

– Вы серьезно? – простонал Джет, закатив глаза. – Далеко не все необъяснимые явления доказывают, что Бог существует, Томас.

Тот пожал плечами.

– Равным образом не все, что мы можем объяснить, свидетельствует об обратном.

Джет обхватил руками голову, а я продолжал поглядывать в сторону Наоко. Она сидела молча, наблюдая за нами, словно находилась в театре. Палмер, поднявшись, положила конец спору:

– Все это очень увлекательно, но какое отношение ваша дискуссия имеет к этому… осьминогу?

– Очень рад вашему вопросу, – широко улыбнулся Йон.

Взяв у Полины указку, он направил ее на черные отметины, бегущие вверх и вниз по щупальцам, и провел кончиком до массивной средней части тела чудовища.

– Мы легко можем предположить, что эти метки – чисто физиологическая особенность. Знаете, как полоски у зебры или, допустим, пятна у леопарда. Однако при ближайшем рассмотрении мы придем к выводу: они не связаны с биологической сущностью данной особи. Нет, это не метки, а письмена, нанесенные мелким шрифтом на конечности. Я бы даже сказал, что тут использовано нечто вроде чернил.

Я склонился над отвратительно воняющим щупальцем и, зажав нос, внимательно присмотрелся. От кожи исходило тепло. Йон, вероятно, был прав: на широком поле действительно змеилось нечто вроде выписанных черным каракулей. Строчки завивались круговоротом, как в джакузи, снова перестраивались и шли дальше извилистой дорожкой с периодическими пиками и впадинами.

– Обратите внимание: впадины порой повторяются через определенные промежутки, что наводит на мысль о закономерности, однако и строгой модели я здесь не вижу – стало быть, это не просто повторы. Сказал бы, что тут речь о сходных словах и грамматических конструкциях.

Я встал, чувствуя, как в голове словно проскакивают электрические разряды, обошел вокруг существа и пробормотал:

– Язык?..

Йон кивнул.

– Причем не примитивное подобие, как у перекликающихся птиц или дельфинов в брачный сезон. Нет, друзья, это письменность. Сложный язык, выражающий мысли и, предположительно, способность к логике и рефлексии. Дамы и господа, вероятно, нам удалось открыть единственный вид в известной нам Вселенной, отличающийся тем же уровнем разума, что и мы.

– Вы можете перевести эти надписи? – взволнованно спросила Палмер, наклоняясь к чудовищу вслед за мной.

– Увы, невозможно, – покачал головой я. – Даже если перед нами язык, хотя этот вывод может оказаться притянутым за уши, сперва необходим период интенсивной коммуникации. Нам потребуются сравнительные образцы речи и гораздо больше информации.

– Информацию мы добудем! – выпрямился на стуле Джет. Голос у него был сдавленный и возбужденный. – Выясним, откуда взялись эти существа и чего они хотят.

– Но мы не знаем, где их искать, – возразил я.

– Вот она знает, – указал он на Наоко, тихо стоящую в своем углу.

Участники совещания дружно обернулись. Почти все вскочили с мест, сгорая от нетерпения, и в маленькой лаборатории стало еще теснее.

– Не делайте вид, будто первая экспедиция погибла не из-за этих созданий! Где вы с ними столкнулись? Куда нам идти?

Наоко подняла горящий взгляд. Чем более странные события с нами происходили, тем больше прояснялся ее рассудок. Возможно, она пришла в себя? Или наоборот, мы тут все помешались?

– Выше, – вздохнула она. – Придется подняться еще.

– Значит, пойдем выше! – энергично кивнул Джет.

– Не сходите с ума, – одернула его Палмер. – Вы отправитесь в нижний лагерь.

– Шутите? Я не для того сюда забрался, чтобы меня усадили на скамейку запасных! – Его лицо исказилось от ярости. – Не для того потерял свою чертову…

Палмер тяжело нависла над Джетом.

– Как вы планируете карабкаться в гору, когда не можете толком ходить?

– Давайте сюда вашего всемогущего альпиниста! Он что-нибудь придумает! Беттан любит, когда ему бросают вызов.

– Погодите, – поднял руку я. – Сомневаюсь, что нам вообще стоит идти наверх. Во всяком случае, сейчас. Необходимо прийти в себя и произвести, так сказать, перегруппировку. Следует выяснить, что…

– У нас нет времени! – настаивал Джет, лихорадочно блестя глазами и бурно жестикулируя. – Вы слышали, что Беттан говорил об окне возможностей? Оно закрывается. Если мы немедленно не возобновим поход, то другого шанса не будет. Гора ждет!

– Решать в любом случае не вам, – осадила его Палмер.

В спор вмешался Томас, сказал свое слово Страж, и не успел я опомниться, как все уже кричали друг на друга.

Я сделал пару шагов назад, пораженный безумием происходящего. В комнатке стало не продохнуть – как будто стены сдвинулись внутрь, даже свет лампочки потускнел. У меня начала ныть отмороженная рука – инфекция разъедала плоть. Молчал лишь один человек – Наоко. Похоже, она единственная из всех еще владела собой.

Джет кричал, не переставая отбивать пальцами равномерную дробь по коленке. Тум-тум-тум, тум-тум-тум… Йон едва не приплясывал от возбуждения, Томас, повысив тон, тер ладонью лоб, а я все смотрел на спорщиков, вдруг почувствовав себя так, будто нахожусь под водой.

Представил, как мы снова лезем по заснеженным склонам, поднимаемся все выше и выше, пока не забудем, каково жить на земле, и окончательно не попадем под чары горы.

По спине у меня пробежал холодок, и в голове зазвучали последние слова Джона, только теперь я увидел в них новый смысл. Почему Сизиф толкает камень в гору, Гарри, если ему известно, что тот скатится обратно? Почему он упорствует?

– Постойте! – произнес я, но изо рта вышел не звук, а словно пузырьки под водой. Набрав воздуха в легкие, я заорал: – Заткнитесь все немедленно!

Собравшиеся замолчали и повернулись в мою сторону.

Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Разве вы не видите, что происходит? Нам надо остановиться и подойти к проблеме логически. Один из нас ранен, еще один погиб. Даже если подъем сам по себе не был бы опасным, теперь мы имеем дело с монстрами, настоящими чудовищами, пытающимися нас убить. Продолжить сейчас восхождение – натуральное безумие.

Джет затряс головой и поднялся, оттолкнувшись здоровой ногой. Скривившись от боли, оперся на костыль, и его лицо вдруг окаменело.

– Безумие каждый понимает по-своему, Гарольд.

С этими словами он, хромая, вышел из вагончика.

Все на мгновение замерли, балансируя на грани – ярость Джета будто пропитала атмосферу тесного помещения. Наконец Полина развернулась к двери и, пробормотав что-то по-русски, тоже вышла наружу.

Напряжение спало. Спустив пар, все по одному покинули лабораторию.

Я даже не заметил, как выскользнула Наоко. Хотел броситься вслед за ней, однако не знал, что сказать. Не только сейчас, а вообще.

Я посидел еще несколько минут, глядя на письмена на щупальце чудовища, но не видя их. Из клубка проблем высовывались кончики все новых нитей, а меня одолевали одни и те же мысли. Голова шла кругом, Хэтти. Я искал и не находил, чем связаны гора, чудовища, временны`е аномалии и люди на леднике. Теория, объединяющая все эти явления, была где-то на подходе, всплывала намеками, однако полностью на поверхность пока не поднялась. Что-то такое сказала Полина… Да, вот: совершенно особенная форма жизни существовала на нашей планете миллионы лет. И что-то проскользнуло в словах Йона, только я не мог вспомнить конкретную фразу. Все связано, я был в этом уверен. Ответ лежал совсем рядом.

Вынырнув из размышлений, я осмотрелся. В лаборатории остались лишь мы с Томасом. Пересев ближе к нему, я спросил:

– Что вы обо всем этом думаете?

– Иногда мне кажется, – заговорил он, поглядывая на монстра, – что наука ходит по кругу. Уводит нас от Бога, затем вновь к нему возвращает. Не знаю, насколько опасно идти дальше, однако мы можем стать первыми, кому удастся увидеть одно из величайших творений Господа. Для меня это много значит.

– Вы и в самом деле считаете, что необходимо продолжить восхождение?

Он пожал плечами, сосредоточившись на мерзком чудовище.

– Я не могу объяснить настоятельное желание идти выше. Полагаю, Джет тоже не может. И все же оно присутствует, Гарри. Не сомневаюсь: кто-то заронил его нам в душу. Возможно, тот, кто воздвиг здесь нашу гору, некто великий. Если хотите, называйте его Богом… Так или иначе, я считаю своим долгом выяснить, в чем тут дело.

Я вздохнул, наконец сообразив, отчего с самого начала экспедиции чувствовал себя неуютно, и заерзал на стуле.

– Но если кто-то наверху нами управляет, у нас нет права на самостоятельные решения? Вас это не беспокоит? Получается, мы – безмозглые муравьи на муравьиной ферме?

Томас наконец перевел взгляд на меня.

– Разве мы управляем эволюцией? Разве властны над потребностями питаться и воспроизводить себе подобных? Способны ли мы идти против законов физики? Боюсь, наш разум и вправду не самостоятелен.

– Так что же, смириться? Принять на веру, что все предопределено?

Томас поднялся и махнул рукой.

– Свободная воля и предопределенность – не противоположности, Гарольд. Они сосуществуют. Когда Ахиллес столкнулся с вероятностью участия в Троянской войне, его мать, Фетида, обладающая даром пророчества, сказала: путь сына предначертан. Если он откажется от участия, останется жить, но никто не будет знать его имени. Если ввяжется в войну, наверняка погибнет, однако будет воспет в веках. Так и вышло – мы свидетели его славы. Тем не менее, хотя будущее было известно, у Ахиллеса имелся выбор.

Я кивнул, припомнив древнюю историю, и отчего-то она внесла в мою душу спокойствие, хотя я сидел подле самого невероятного на свете создания.

– А вы неплохо начитаны для геолога.

– Ах, – вздохнул Томас, – когда женишься на знатоке классической литературы…

– Так вы женаты?

Томас прикрыл кисть левой руки, и я вспомнил, что видел у него на пальце след от кольца. На мой вопрос он не ответил, лишь грустно улыбнулся.

– Полагаю, – сказал я, пытаясь уйти от неловкой темы, – сам факт прозрения будущего давал Ахиллесу возможность маневра.

– Да, верно, – с благодарностью кивнул Томас, поднял указку и осторожно коснулся тела существа. – Выбор и предопределенность зависят друг от друга. Если хочешь управлять судьбой человека, дай ему выбор. Знаете, что Просперо сказал своему рабу Ариэлю в «Буре»?

Я покачал головой.

– Свободен будешь ты, как горный ветер, но в точности исполнишь повеления мои…

После обеда Палмер собрала еще одно совещание. Джета приглашать не стали. Мы соорудили для него импровизированную раскладушку и накрыли ее одеялами, чтобы больному не лежать на земле. Когда я выходил из палатки, он спал – видимо, отключился из-за обезболивающих. Я вздохнул от облегчения: похоже, ранение лишило Джета способности мыслить трезво. Разумеется, растолкай я его, он был бы только рад – ему все же хотелось проголосовать.

Зато к нам на этот раз решил присоединиться Беттан, и его поведение меня разозлило. Он уселся, закинув ноги на стол, отхлебывая из своей фляжки и насмешливо улыбаясь. Словно говорил всем своим видом – мне ваши споры безразличны.

Никак не могу к нему приспособиться. Мы находимся на грани величайшего открытия в истории человечества, а этого типа заботит лишь собственная репутация! Самомнения у него хоть отбавляй. И все же не стану скрывать: глядя на Беттана с его уверенностью и самонадеянностью, я в какой-то степени вижу в нем себя, и это одна из причин моего раздражения.

– Как наш пациент? – поинтересовался Томас, положив руку мне на плечо.

– Спит. Через некоторое время он придет в себя, однако, по-моему, его следует эвакуировать.

Мы заняли места рядом с Полиной и Йоном. Страж, как всегда, устроился на галерке. Наоко уселась с другой стороны от Йона. Я так и не смог заставить себя с ней поговорить после нашей встречи – всякий раз в последнюю минуту мешали смущение и стыд. Да и что я скажу? Можно ли вообще найти слова, чтобы исправить то, что случилось в прошлом?

– Итак, у нас была дискуссия по поводу продолжения экспедиции, – тяжело вздохнув, заговорила Палмер. – После вчерашних событий оно и неудивительно. Есть следующий вариант: если мы возвращаемся в нижний лагерь, то можем спуститься к подножию на вертолете и вызвать самолет. Мы улетим, и на этом восхождение закончится. Однако я связалась с нижним лагерем по спутниковому телефону, и мы приняли решение продолжить поход. Роджер по-прежнему будет нас сопровождать. Мы прибыли сюда выяснить, как и почему возникла гора, и задача до сих пор не выполнена.

Так или иначе, мистер Таулз будет эвакуирован, когда оправится настолько, что сможет перенести дорогу. В любом случае мы должны отправить в нижний лагерь образцы биоматериалов этой твари. Тот, кто желает присоединиться к мистеру Таулзу, имеет полное право уйти. Мы не станем заставлять вас остаться против вашего желания. Тот, кто намерен отправиться дальше, пойдет с нами. Я собрала совещание, чтобы понять ваши намерения. Восхождение будет возобновлено завтра утром – воспользуемся погодными условиями. Окно действительно закрывается, и, если начнутся бури, мы застрянем здесь на несколько недель.

Она обвела взглядом комнату, не пропустив никого из нас, словно бросая вызов.

– Кто будет сопровождать Джета? – спросил я.

– Придется мне, – хрипло ответил Страж со своей галерки. – Потом, если время позволит вас нагнать, я вернусь.

– Что? – дернулась Палмер. – Это глупо, Стив!

– Я не собираюсь бросать экспедицию. Поднимусь обратно и найду вас.

– Один? – Палмер не смогла сдержать гневную гримасу. – Нет, ты не вернешься. Я не разрешаю, слышишь?

– Я не намерен соскакивать на полпути. Образцы с этого монстра – лишь начало. От нас захотят большего.

– Тут тебе не Камбоджа, Стив! Ты не вправе…

Палмер осеклась, вспомнив, что они препираются при свидетелях, приложила руку к голове, словно пытаясь предотвратить взрыв, и устало вздохнула.

Клянусь, я услышал, как она пробормотала, сев на свой стул:

– Черт, как мне нужна сигарета…

– Для ясности… Вы ведь понимаете, что продолжение экспедиции – чистое сумасшествие? – заговорил я. – Мне больше всех хочется выяснить, что здесь происходит, однако нам не следует поддаваться тщеславию. Полагаю, открытий, которые мы здесь сделали, хватит на всю жизнь. Если мы умрем на этой горе, то унесем их с собой в могилу. Идти наверх глупо! Нас ничего там не ждет, кроме боли и смерти.

Беттан поднялся со стула и, выйдя в переднюю часть помещения, поставил свою фляжку на стол. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и казался выше, чем на самом деле. Вокруг него распространялась особая аура; глаза сверкали убежденностью в своей правоте, и вся поза говорила о необычайной уверенности.

– Давайте-ка я вам кое-что объясню насчет боли и смерти. Все это чепуха! Паркер выполнял свою работу и вполне осознавал риски. Мы теперь их тоже осознаем. Так вот послушайте: я застревал в горных ущельях на несколько дней без еды. Готов был съесть собственную руку, если это означало бы путь к спасению. Я принимал участие в куда более жестоких сражениях, чем вы можете себе представить. Я похоронил друзей и просто хороших людей больше, чем их было у вас за всю жизнь, но никогда не сдавался! Какое еще тщеславие? Мы говорим о воле, о воле к действию. Именно она делает людей людьми. Если мы даем слабину, сталкиваясь с трудностями, то превращаемся в тупых свиней, роющихся в грязной луже. Кому по душе такая жизнь – ради бога. Лично я завтра продолжаю восхождение.

Беттан шагнул вперед, задрав голову, будто приветствовал небеса или молился. Откашлявшись, посмотрел нам в глаза.

– Неважно, сколь опасен путь – я не подумаю свернуть. Своей судьбы я властелин, своей я жизни господин! [10] – продекламировал он.

Томас посмотрел на меня, удивленно вскинув брови, затем перевел взгляд на Беттана.

– Не догадывался, что вы увлекаетесь поэзией.

– Ну-ну, – иронически улыбнулся я. – Он знает одно стихотворение. Боюсь, это не в счет.

– Отвалите, – фыркнул Беттан и, не дожидаясь ответа, вышел из вагончика.

Теперь с места поднялась Полина.

– Я иду дальше.

Йон кивнул, вскинув руку.

– Я тоже, – сказала Наоко.

У меня упало сердце – выбора не оставалось.

Томас снова глянул в мою сторону и пожал плечами.

– Что ж, старина, похоже, решение приняли за нас.

Стиснув зубы, я, преодолевая ветер, побрел к себе – следовало подготовиться к завтрашнему восхождению. Даже короткий переход от штабного вагончика стал испытанием: я шел пригнувшись под жестокими порывами, грозящими сбить с ног. Очутившись в относительном тепле палатки, чуть согрелся и задумался. Не мог отделаться от мысли, что ответ на все вопросы где-то совсем рядом. То ли я слышал какой-то намек, то ли видел нечто важное… Стоит вспомнить, и туман тайны рассеется, все станет ясно, как божий день.

Время неумолимо отсчитывало минуты. Солнце начало клониться к закату, и вновь стало страшно холодно. Сколько ни надень на себя одежды, толку нет. Мороз пробирал до костей, он будто поселился в моем теле. Я смертельно устал, однако, поняв, что заснуть все равно не удастся, решил пройтись до лаборатории и последний раз посмотреть на плененное нами существо. Надеялся – вдруг его присутствие или физиологические особенности позволят разобраться с мучающими меня смутными чувствами. Как минимум, стоило еще раз приглядеться к обнаруженным Йоном письменам.

Заходящее солнце пылало на горизонте, словно зияющая рана, окрашивая небо в темный пурпур. Я прихватил с собой фонарик, чтобы светить под ноги. Ветер дул постоянно и настойчиво, подталкивая в спину.

Добравшись до вагончика, я сразу понял: что-то неладно. Дверь была открыта нараспашку, и в еще несколько часов назад стерильную лабораторию задувал ветер вперемешку со снегом. Я заглянул внутрь, и сердце мое упало – по-моему, провалилось в самую середину горы.

Существо исчезло.

Я в замешательстве подошел к столу, сознавая, что такого быть не может: обстановка лаборатории предстала передо мной в целости и сохранности. Ремни, удерживавшие чудовище на столе, были не порваны, а развязаны, а дверь явно открыта человеческой рукой.

Выскочив из вагончика, я закричал во весь голос. Замелькали огоньки, и люди высунули головы из палаток, моргая от колючего ветра. Мгновенно появились вооруженные дробовиками Палмер со Стражем и зашарили лучами фонариков по территории, пытаясь понять, в чем причина тревоги.

Я обо что-то запнулся, упал и, перевернувшись, оказался лицом к лицу с мертвым телом. То есть не с телом даже. Голова, – со странной отрешенностью подумал я. Срезана ровно у основания шеи… Миллер? Нет, не Миллер, – второй солдат, Сэндерсон. Замерзшие глаза бедняги уставились прямо на меня, словно обвиняя.

Народ поспешно выскакивал из палаток.

Я прикрыл глаза от ветра и отполз назад – подальше от кошмарного зрелища. Вспомнил о Джете. Как он там один, да еще и с поврежденной ногой? Из нас он был самым уязвимым, неспособным оказать сопротивление. Меня охватила паника, и я начал задыхаться. Как можно быстрее побежал к палатке, где оставил молодого химика, рванул на себя клапан и втиснулся внутрь.

В палатке было пусто. Ни рюкзака, ни снаряжения, ни костыля. Я молча смотрел на пустую койку и на трепещущую на ветру, белоснежную на фоне багрового неба, простыню.