К четвёртому дню дороги я знала о Роэне больше, чем хотела знать любая разумная владелица.

Крыша западного крыла нуждалась в замене три года подряд. За замену уже заплатили дважды. Мост через Серую речку чинили каждую весну, хотя по карте он находился на дороге, закрытой после обвала. В позапрошлом году поместье приобрело двадцать четыре мраморные плиты для купальни. Ни доходов от купальни, ни платы каменщику в книгах не было.

Самой любопытной строкой оставалось гнездо.

Его официально законсервировали шесть лет назад. Однако каждый год из кассы уходили деньги на очистку тёплых каналов, замену запорных колец и доставку серой соли. Последнюю партию приняли всего три месяца назад.

Я записала суммы на отдельном листе. Даже если половина работ существовала только на бумаге, кто-то продолжал тратить на закрытое помещение по сто двадцать крон в год. Для разорённого поместья это было слишком дорого. Для тайника — вполне разумно.

— Госпожа, дальше трясти будет сильнее, — предупредил кучер с козел.

— Сильнее уже некуда.

— Эта дорога умеет удивлять.

Он не преувеличил. Колесо попало в промоину, меня подбросило, а папка с долговыми ведомостями соскользнула на пол. Я поймала чернильницу, но карандаш закатился под сиденье.

За окном начиналась Каменистая Марка. Лес редел, между чёрными елями поднимались серые уступы. Снег лежал только в расщелинах, зато ветер тянул по дороге мелкую ледяную крупу. Весна в Рейдале уже пахла мокрой землёй. Здесь она пока числилась в планах.

На шестой день после развода карета поднялась на последний перевал.

Роэн показался за поворотом: тёмная крыша над двумя жилыми этажами, приземистая башня, хозяйственный двор и длинное строение бывшей гостиницы у дороги. Каменная стена местами осыпалась. Ворота держались прямо благодаря новой дубовой подпорке, которая выглядела дороже половины забора.

Над крышами поднимался пар.

Я постучала кучеру по стенке.

— Остановитесь.

Он натянул вожжи. Я вышла и сразу пожалела, что не надела вторые чулки. Камень под подошвами был тёплым. Не горячим, но снег на обочине таял ровной полосой, а из канавы поднимался запах железа и мокрой извести.

Подземные источники работали.

Закрытая купальня с живым источником могла приносить доход. Отапливаемая гостиница на северном тракте — тоже. Нулевые ведомости выглядели всё менее естественно.

У ворот нас ждали трое.

Женщина в коричневом шерстяном платье стояла впереди, сжимая тяжёлую связку ключей. Ей было около пятидесяти пяти. Седые пряди выбились из тугой косы, на подбородке темнел свежий синяк. Справа переминался конюх в куртке с заплатами, слева — молодой парень с вилами. Другой охраны у моего нового владения не нашлось.

— Лиора Эстен, — представилась я. — Владелица Роэна по акту о холодной доле.

Женщина посмотрела на карету, сундуки и мои дорожные ботинки.

— Мара Борель. Управляющая, если это слово ещё подходит человеку без жалованья.

— Сколько вам должны?

— За пять месяцев. Остальным — за четыре. Кто мог уйти, ушёл.

Я достала акт. Мара прочитала первую страницу, проверила печать и вернула бумагу.

— Предыдущий хозяин присылал управляющих с планами, — сказала она. — Первый прожил неделю. Второй продал две печи и исчез. Третий приехал с храмовым инспектором, закрыл гнездо и велел нам не задавать вопросов.

— Я приехала с вопросами.

— Это хуже. Ответы здесь дорогие.

— Начнём с жалованья. Сегодня я не смогу закрыть пять месяцев. Через два дня поеду в Белый Брод продавать часть украшений и проводить счета. До этого вы получите по десять крон на человека, если покажете книги и всё поместье.

Конюх перестал переминаться. Парень опустил вилы.

Мара не улыбнулась.

— Нас осталось девять. Десять крон каждому — девяносто.

— Я умею умножать.

— Тогда проходите.

Это было не гостеприимство. Но ключи на её ладони больше не выглядели оружием.

В доме оказалось холоднее, чем на дороге. Тепло шло только в кухню, комнату Мары и две спальни восточного крыла. Остальные каналы перекрыли металлическими заслонками. В столовой над камином темнело пятно копоти, однако дров рядом не было.

— Лес принадлежит храмовому кредитору, — пояснила Мара. — За самовольную рубку выставляют штраф. Покупаем уголь в Белом Броде, когда есть деньги.

— А горячая вода?

— Главный источник жив. Каналы гнезда и гостиницы закрыты по приказу инспектора Тасса.

— На каком основании?

— Я спрашивала. Поэтому получила вот это.

Она коснулась синяка на подбородке.

Корвин Тасс ещё не появился, но уже успел мне не понравиться.

Я сняла пальто, оставила дорожные вещи в самой тёплой спальне и попросила показать книги. Кабинет управляющей занимал комнату рядом с кухней. На полках стояли хозяйственные журналы, прошитые толстой нитью. Последние два года Мара вела расходы собственным мелким почерком. Храмовые счета были вклеены поверх старых страниц и заверены другой печатью.

— Кто подписывал получение мрамора? — спросила я.

— Никто из нас. Плиты сюда не приезжали.

— А серая соль?

— Я видела один ящик. Его сразу отнесли в гнездо. Туда допускали только инспектора и двух храмовых рабочих. Они меняли замки после каждого визита.

— Когда были последний раз?

— Три недели назад. Уехали ночью.

Я раскрыла журнал на нужной дате. Мара записала количество лошадей, время прибытия, ужин для работников и две разбитые бутылки масла. Расходов на ночлег не было.

— Почему вы остались? — спросила я.

— Потому что мой муж похоронен за часовней, а сын служит на восточной границе. И потому что кто-то должен был мешать им выносить всё, что не приколочено.

— Получалось?

— Печи они всё-таки вынесли.

В её голосе не было жалобы. Только точность.

Я выдала девяносто крон под расписку. После дороги у меня осталось сто тридцать семь, не считая украшений. Этой суммы хватало либо на топливо, либо на еду и мелкий ремонт до поездки в город. Одновременно спасти поместье и соблюдать приличия не получалось. Приличия я исключила первыми.

После короткого обеда мы начали осмотр.

Гостиница стояла у южной стены. В общем зале сохранились восемь столов, стойка и широкий камин с водяным коробом. Две печи действительно отсутствовали, зато трубы тёплого пола лежали под каменными плитами. У дальней стены находилась купальня: четыре бассейна, разделённых невысокими бортиками. Три были пусты. В четвёртом под слоем пыли блестела вода.

Я опустила в неё пальцы.

— Тридцать восемь или тридцать девять градусов.

— Тридцать девять с половиной у выхода из скалы, — сказала Мара. — Раньше сюда приезжали с заставы и из Белого Брода. Потом инспектор объявил, что вода заражена пеплом мёртвой кладки.

— Люди заболевали?

— Нет. Но храмовая печать убедительнее здоровой кожи.

Запор главного канала был залит свинцом. Печать Корвина сохранилась, однако на боковой трубе я заметила свежие следы ключа. Кто-то перекрывал тепло не для безопасности. Поток направили в подземную ветку, отмеченную на карте как аварийная.

— Куда идёт эта труба?

— Под гнездо.

— Значит, оно не было холодным все шесть лет.

Мара посмотрела на меня внимательнее.

— Вы собираетесь его открыть?

— Да.

— Предыдущий управляющий тоже собирался. Наутро ему сломали два пальца.

— Поэтому возьмём свидетелей и запишем состояние замков.

Я позвала конюха и парня с вилами. Конюха звали Ивом, парень оказался его племянником Келем. Оба расписались под коротким актом осмотра. Мара добавила дату последнего храмового визита. Лишь после этого мы пошли к северному склону.

Гнездо построили внутри гранитного холма. Вход закрывала низкая бронзовая дверь с тремя замками. Два были старые, третий — новый, храмовый. Печать на нём казалась целой, но воск у нижнего края отличался по цвету.

— Его снимали и ставили снова, — сказала я.

— Я не видела.

— Для того и работали ночью.

По акту владения я имела право вскрыть замок. Мара принесла кузнечные клещи. Новый запор сопротивлялся десять минут, затем дужка лопнула.

За дверью пахло минералами, старым маслом и чем-то горьким. Мы зажгли три фонаря. Коридор спускался плавной дугой. По стенам шли медные трубы, тёплые на ощупь. Пол был чистым, хотя с последнего официального осмотра прошло больше года.

Внизу открылся круглый зал.

Шесть каменных лож занимали середину. На каждом лежало яйцо размером с дорожный сундук. Скорлупа была матовой, в серых и бурых пятнах. Первое треснуло вдоль основания. У второго поверхность просела. Третье сохранило форму, но почернело у тупого конца. Остальные выглядели целыми.

Я остановилась у порога.

Двенадцать лет назад зал был светлее. Орен стоял рядом и требовал считать интервалы, а не любоваться узорами скорлупы. Я помнила яйцо с длинной паузой. Не помнила, какое именно.

— Их хотели вынести прошлой осенью, — тихо сказала Мара. — Я спрятала подъёмную лебёдку.

— Спасибо.

Возле дальней стены стояли два пустых ящика с выжженными храмовыми знаками. В древесине остались круглые углубления под флаконы. Пол рядом был исцарапан, словно ящики двигали совсем недавно. На трубе блестела свежая смазка.

Я осмотрела каждое ложе, не касаясь скорлупы. Под четвёртым яйцом лежала серая пыль. Под шестым — обрывок белой нити, пропитанной воском.

— Никому ничего не трогать, — велела я. — Ив, закройте внешний коридор. Кель, принесите из дома мой кожаный футляр и чистую простыню.

— Вы будете колдовать? — спросил он.

— Нет. Сначала послушаю обычным способом.

В дорожном наборе лежала деревянная слуховая трубка, которой деревенские лекари проверяли лёгкие и сердце. Она не требовала лицензии и не могла вызвать ответный импульс. Для кладки метод был неточным: толстая скорлупа и шум воды скрывали слабые звуки. Зато он не причинял вреда.

Мы убрали фонари подальше, чтобы треск масла не мешал. Я подложила сложенную простыню под конец трубки и приложила её к первому яйцу.

Ничего.

У второго слышалось движение воды в канале. Третье отдавало пустым гулом. Я сменила четыре точки, засекла по минуте и перешла к следующему.

Четвёртое было холоднее остальных.

Сначала я услышала только собственный пульс, передававшийся через пальцы. Убрала руку, оставив трубку на подушечке, и задержала дыхание.

Тридцать секунд.

Сорок.

На пятьдесят третьей секунде из глубины пришёл слабый толчок.

Не магический отклик. Обычный физический звук — мягкий, низкий, едва различимый на фоне воды.

Я ждала.

Через слишком долгую паузу он повторился.

— Мара, — позвала я шёпотом. — Подойдите.

Она опустилась рядом. Я передала ей трубку и показала точку. Мара слушала почти две минуты, потом резко выпрямилась.

— Там кто-то есть.

— Возможно. Одного звука недостаточно. Нужна проверка температуры, веса и ритма по протоколу.

— Но оно не мёртвое.

— Я пока не подпишу такую формулировку.

Она сжала губы. Я понимала её разочарование, но семь лет назад уже позволила страху изменить заключение. Теперь не собиралась менять его надеждой.

Пятое яйцо ответило двумя частыми толчками, затем замолчало. Шестое сохраняло ровное тепло; внутри я уловила один удар, слабее, чем у четвёртого.

Три возможных живых эмбриона.

Я записала время, точки прослушивания и температуру воздуха. Затем проверила аварийный канал. Заслонку оставили открытой на четверть — ровно настолько, чтобы яйца не остыли и не начали развиваться быстрее.

Кто-то шесть лет поддерживал кладку в состоянии медленного сна.

— Мы остаёмся, — сказала я.

Мара подняла брови.

— Я думала, вы уже приехали.

— Я могла осмотреть имущество и продать право храму. Не продам. Сегодня меняем внешние замки. Завтра составляем ведомость работников и открываем один тёплый канал под наблюдением. Послезавтра я еду к магистрату.

— А жалованье?

— Сначала продам серьги. Потом оплачу месяц всем, кто вернётся. Задолженность внесём в отдельный график. Обещать пять месяцев сразу не стану.

— Разумно. Поэтому половина людей вам не поверит.

— Пусть поверят первой выплате.

У входа я заперла дверь новым замком из хозяйственного запаса. Один ключ оставила себе, второй вручила Маре при свидетелях. Старый храмовый замок завернула в ткань как улику.

До темноты мы успели осмотреть котельную и кладовые. Запасов муки оставалось на двенадцать дней, угля — на четыре, если не отапливать западное крыло. В стойле стояли три старые лошади. Для ремонта каналов требовались медные муфты, пакля, два мастера и не меньше сорока крон.

Моё поместье располагало живой кладкой, горячим источником и дырой вместо денег.

За ужином Мара поставила передо мной похлёбку и положила на стол связку ключей.

— Главный, амбар, гостиница, архивная башня, часовня. От гнезда у вас уже есть.

— Вы решили признать меня владелицей?

— Я признала подпись в платёжной ведомости. Остальное посмотрим.

После еды я разобрала записи и составила список для Белого Брода. В доме стихли шаги. Ветер бил в ставни с одинаковым интервалом, и к полуночи я начала слышать в нём удары из четвёртого яйца.

Я закрыла книгу. Проверить замок перед сном было разумнее, чем лежать и считать выдуманный ритм.

Во дворе горел один фонарь. Снег прекратился, облака разошлись, камни блестели от влаги. У северного склона я заметила тонкую полоску света.

Дверь гнезда была приоткрыта.

Новый замок лежал на земле. Дужку не сломали — открыли ключом.

Я не стала звать Мару. До дома было далеко, а человек внутри уже мог касаться яйца. Взяла из ящика у входа железный крюк для заслонок и медленно спустилась по коридору.

В круглом зале горел закрытый фонарь.

Возле четвёртого ложа стоял мужчина в тёмной дорожной одежде. Высокий, широкоплечий, с коротко остриженными чёрными волосами. Он снял перчатку и держал ладонь на скорлупе.

Под его пальцами проступало слабое красное свечение.

Я подняла крюк.

— Уберите руку от яйца.

Мужчина обернулся.

Левую бровь пересекал старый тонкий шрам. За семь лет лицо стало жёстче, виски тронула седина, но я узнала его раньше, чем он полностью повернулся.

Рейнар Кассен посмотрел на меня без удивления.

— Поздно приехали, госпожа Эстен, — сказал он. — Это гнездо умирает.