Рейнар вернулся в Роэн на носилках и потребовал, чтобы их поставили на землю за воротами.

— Я войду сам, — сказал он.

— Нет, — ответила Несса.

— Люди смотрят.

— Пусть учатся, как выглядит пациент после операции.

— Я могу идти.

— До караульной — двадцать восемь шагов. На десятом вы упадёте и разорвёте шов.

Рейнар посмотрел на меня в поисках поддержки.

— Я владелица поместья, — сказала я. — Носилки входят бесплатно.

Работники встретили нас у дома. Никто не приветствовал бывшего генерала речью. Повариха принесла тёплый бульон, Кель показал журнал кладки, кузнец спросил, когда можно вернуть одолженную дверь лазарета. Мара сидела в кресле с новой шиной и распоряжалась, куда нести изъятые книги.

Роэн принимал выживших работой.

Я спустилась к яйцам раньше, чем сняла дорожное пальто.

Четвёртое отвечало каждые тридцать четыре секунды и дважды повернулось за последние сутки. Шестое сохраняло сорок одну. Пятое — пятьдесят две, слабый, но устойчивый. Кель записал каждое измерение. Температура ни разу не вышла за пределы.

— Мы ничего не трогали, — сказал он. — Даже когда пятое задержалось на минуту.

— Правильно.

— Было страшно.

— Правильно всё равно.

Я проверила запоры, давление и дежурства. Только после этого позволила себе вернуться в дом.

Рейнар спал почти сутки. Несса меняла повязку, следила за температурой и запрещала посетителей. На месте чёрного пятна теперь был свежий шов, вокруг которого кожа оставалась серой. Сердечный огонь не проявлялся.

— Он потерял его? — спросила я.

— Не знаю. Канал жив, но слабый. Может восстановиться. Может зарубцеваться.

— Драконья форма?

— Не раньше чем через месяцы, даже при лучшем исходе. Попытается сейчас — умрёт.

Я написала предупреждение крупными буквами и повесила над кроватью.

Проснувшись, Рейнар прочитал.

— Вы считаете, я не понял с первого раза?

— Считаю, что вы умеете переоценивать необходимость героизма.

— Заслонку иначе не открыть.

— Я не спорю с тем решением. Предупреждаю о следующем.

Он коснулся края шва через рубашку.

— Огня нет.

— Пока.

— Вы умеете добавлять оговорку даже к потере.

— И к надежде.

На тридцать пятый день он смог сам дойти до гостиничной комнаты. Не до караульной: там было холодно и пахло оружейным маслом. Я отдала ему комнату рядом с моей, переселив двух погонщиков в общий зал со скидкой.

Перед переселением Несса провела контрольный осмотр. Она положила на ладонь Рейнара медный круг и велела не вызывать огонь, а просто держать. Через минуту металл потеплел на половину градуса.

— Канал проводит, — сказала она. — Слабо. Равномерно. Это лучше, чем я ожидала.

Она осмотрела шов. У драконов ткани заживали быстрее человеческих, и внутренний разрез уже начал срастаться, но вокруг ещё держался отёк.

— Когда можно проверить огонь?

— Через семь дней — искра над песком. Через месяц — короткий импульс, если шов заживёт. О форме забудьте до зимы.

— До зимы?

— Я могу написать «навсегда», если так легче соблюдать.

Рейнар вернул медный круг.

— Физическая нагрузка?

— Ходить по ровному полу. Поднимать не больше кувшина. Не драться, не ездить верхом, не спать на левом боку. Любое занятие, после которого болит грудь, прекращать.

Несса посмотрела на меня, потом снова на него.

— Это относится ко всем занятиям.

— Мы поняли, — сказала я.

— Я обращалась к пациенту.

— Я тоже понял, — ответил Рейнар.

Она выдала ему маленький свисток.

— Если начнётся острая боль или холод под швом, один длинный сигнал. Если потеряете сознание, свистеть необязательно.

— Благодарю за послабление.

После осмотра меня остановила Мара. Её правое запястье снова заключили в жёсткую шину, на виске остался зашитый порез.

— Я должна была дождаться охраны у мельника, — сказала она.

— Да.

— Можно было не прятать копию на себе.

— Да.

— Вы не станете говорить, что я ни в чём не виновата?

— Похитители виноваты в похищении. Вы — в том, что нарушили согласованный маршрут. Это разные вещи.

Мара медленно кивнула.

— Тогда запишите мне штраф.

— Три кроны за использование хозяйственной телеги вне безопасного порядка. Выплата после старой задолженности.

— Мало.

— Остальное уже заплатило ваше запястье. Я не получу от второго наказания больше порядка.

Она помолчала.

— Рейнар знал, чем рискует у заслонки?

— Да.

— А вы?

— Тоже.

— Тогда почему вы сердитесь на себя?

Я посмотрела на закрытую дверь его комнаты.

— Потому что согласие не делает цену лёгкой.

— И не делает вас единственной, кто её назначил.

Мара забрала ведомость штрафа и ушла. Даже после похищения ей удалось оставить последнее слово за собой.

Днём мы сидели у открытого окна. Рейнар держал ладони на солнце, проверяя, появится ли естественное тепло. Кожа оставалась обычной.

— Вы жалеете? — спросила я.

— О штифте?

— О заслонке.

— Нет.

— Даже если огонь не вернётся?

— Мара жива. Вы вышли. Документы у Арлена. Цена мне не нравится. Выбор не изменился бы.

— Я два дня думала, что вы умрёте.

— Я тоже, когда приходил в сознание.

— Очень утешительно.

— Не обещал утешать.

Он повторил мои слова из гостиницы. Я улыбнулась, но страх не ушёл.

— Когда вы перестали меня ненавидеть? — спросила я.

Рейнар посмотрел на двор.

— Не в один день. Сначала понял, что вы не уедете. Потом увидел, как записали искусственный ритм. Ненависть стала мешать работе. Я оставил ту часть, которая напоминала не доверять.

— Очень романтично.

— Вы спросили честно.

— А сейчас?

— Сейчас я доверяю вам остановить процедуру, признать ошибку и не решать за других. Не уверен, что доверяю в остальном.

— Например?

— Вы готовы отдать всё ради гнезда. Включая себя. Это та же гордость, только полезная людям.

Слова попали точнее, чем мне хотелось.

— Вы расплавили цепь сердцем.

— Поэтому узнаю.

— Что предлагаете?

— Остаться живыми достаточно долго, чтобы спорить после Конвокации.

— Хороший план.

Он накрыл мою ладонь своей. Тепла сердечного огня не было. Только тепло кожи.

— Я должен сказать о доме Кассен, — начал он.

— Что именно?

— Пять лет назад я подал в Палату родов запечатанное заявление о пропавшем яйце. Тогда у меня не было доказательств, его оставили без движения.

— Чего вы просили?

— Защитить ребёнка Кассен, если он найдётся.

— И землю, где найдётся?

Он помолчал.

— Там есть стандартная оговорка об убежище.

— Какая?

— До решения опеки место содержания нельзя продать или передать третьей стороне.

— Это разумно. Продавать Роэн я не собираюсь.

— Есть ещё старый родовой акт. Я не знаю, действует ли он после приговора.

— Что в нём?

В коридоре появилась Несса с лекарством.

— Разговоры закончить, — сказала она. — Пациенту спать.

Рейнар мог попросить ещё минуту. Не попросил.

— Расскажу завтра, — сказал он.

— Завтра.

Он не рассказал.

Вечером температура четвёртого яйца изменилась на две десятых, и я провела в гнезде три часа. Потом прорвало слив в малом бассейне. После ремонта приехал курьер от Арлена с требованием подписать опись шахтных документов. День закончился после полуночи.

Когда я поднялась, Рейнар сидел на полу у моей двери.

— Почему не в кровати?

— В комнате душно.

— И здесь решили разорвать шов?

— Я не разорвал.

Я помогла ему подняться. Его ладонь была тёплой.

— Подождите.

Провела пальцами над кожей. Тепло шло из центра, очень слабое, но отличалось от температуры комнаты.

— Огонь возвращается.

— Несса запретила проверять.

— Мы не проверяем. Вы сидели и грели пол.

Он улыбнулся.

Мы вошли в мою комнату. Я зажгла лампу, закрыла окно. Рейнар сел на край кровати. Между нами оставалось незаконченное «завтра» о родовом акте, шахта, Конвокация и все причины разойтись по разным дверям.

Я не хотела ещё одну ночь превращать в подготовку к беде.

— Останьтесь, — сказала я.

— Несса велела мне спать.

— Здесь есть кровать.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Лиора, вы зовёте меня спать или остаться с вами?

— Остаться со мной. Если хотите.

— Хочу.

— Шов?

— Двигаться могу. Боль терпимая.

— Не терпите молча. Если станет больно, остановимся.

— Согласен.

Я достала из ящика предохранительные капли, которые Несса выдавала женщинам в гостинице вместе с аптечкой. Рейнар дождался, пока я приму их, и только потом коснулся поцелуем моих губ.

Он двигался медленно. Я расстегнула его рубашку, обходя свежую повязку, провела ладонью по плечу и старым шрамам. Каждый раз, когда дыхание менялось, спрашивала, не больно ли. На третий вопрос он тихо рассмеялся.

— Если будете вести протокол, мне нужен писец.

— Мара занята.

— К счастью.

Он снял мою рубашку и остановился.

— Можно?

— Да.

Его ладонь легла на грудь. Слабое внутреннее тепло не подчиняло и не тянуло. Я ощущала только его осторожность и собственное желание. Потянула Рейнара за плечи, заставляя лечь рядом, сверху оставлять его не позволила из-за шва.

Мы целовались, пока неловкость не уступила телу. Я сама направила его руку, сама выбрала темп, сама сказала, когда готова. Он вошёл медленно и замер, ожидая. Непривычное напряжение быстро прошло, удовольствие пришло вслед за ним — настоящее, не отмеченное колоколом или серебряной линией.

Рейнар не скрывал слабость. Когда грудь заболела, мы остановились, сменили положение и продолжили только после его кивка. В этом не было идеальной страсти из баллад. Были сбившееся покрывало, моя холодная ступня, его осторожный смех и доверие, которого ещё недавно не хватало даже для одного яйца.

После мы лежали рядом. Его пальцы перебирали мои волосы.

— Жалеете? — спросил он.

— О цене комнаты. Погонщики могли заплатить две кроны.

— Беспощадная женщина.

— А вы?

— Нет.

Я коснулась его груди рядом с повязкой. Под кожей сохранялось слабое тепло.

— У нас нет истинной связи, — сказал Рейнар.

— Мы её не проверяли.

— И не будем?

— Я не хочу знать. Совместимость ничего не добавит к сегодняшнему выбору. Несовместимость ничего не отнимет.

— Согласен.

Мы не ставили печать, не давали клятв и не обещали навсегда. Он просто остался до утра.

В шесть постучал Кель. Четвёртое яйцо сократило интервал до тридцати одной секунды.

Мы оделись и пошли работать.

Рейнар сидел у входа, пока я проводила обычное прослушивание. Не приближался к стойке, не предлагал огонь. Четвёртое яйцо двигалось всё чаще, но скорлупа оставалась целой. До вылупления могло пройти и два дня, и две недели.

После завтрака мы складывали чистые полотна для гнезда. Рейнар делал это плохо. Я переделывала за ним.

— Генерал, который не умеет складывать ткань, — сказала я.

— Бывший генерал. Навык отозвали вместе со званием.

— Будем восстанавливать отдельно.

Во двор въехала карета Арлена.

Магистрат вышел с папкой под мышкой. Вид у него был такой, будто он всю дорогу спорил с законом и проиграл.

— Госпожа Эстен, господин Кассен. Мне нужно поговорить с вами обоими.

Мы вошли в кабинет. Арлен положил на стол уведомление Палаты родов.

— После изъятия скорлупы в Пепельной шахте коллегия провела предварительное сравнение с официальной пластиной четвёртого яйца. Родовой рисунок Кассен вероятен с точностью выше девяти десятых.

Рейнар не выглядел удивлённым.

— Что ещё? — спросила я.

Арлен развернул второй лист.

— Пять лет назад Рейнар Кассен подал охранное заявление на любого выжившего ребёнка своего дома. В приложении находится старый акт убежища. Он активируется автоматически при подтверждении вероятного наследника.

— Что означает активация?

— До решения Палаты родов Роэн признаётся временной территорией дома Кассен. Любые сделки, доходы и право управления подлежат совместному контролю законного представителя рода.

Я посмотрела на Рейнара.

— Вы знали.

— Знал о заявлении. Не знал, что акт активируют по предварительному сравнению.

— Но знали, что в нём есть больше, чем запрет продажи.

Он молчал.

Несколько часов назад я пустила его в свою постель. Это не делало ложь о земле причиной моего согласия. Но превращало утреннее тепло в место, где он мог сказать правду и не сказал.

— Сколько времени до вступления? — спросила я Арлена.

— Оно уже вступило. С полуночи.

Рейнар провёл ночь в моей комнате, пока Роэн становился территорией его дома.

Без печати между нами.

С печатью на всём, что принадлежало мне.