Медь Рейнар достал за шестьдесят восемь крон.

Не украл, не потребовал из казны Кассен и не предложил мне принять подарок. Он нашёл на закрытой шахте старую охлаждающую линию, получил письменное разрешение владельца и нанял двух работников снять целые участки. Ещё двадцать две кроны ушли на перевозку и работу кузнеца.

— Девяносто вместо ста сорока, — сказала я, проверяя счёт. — Где условие мелким шрифтом?

— Владелец шахты получает десять бесплатных купаний.

— Несса получает два, кузнец два. Если так продолжится, у нас не останется платных посетителей.

— Останутся дети.

— Детей вы тоже пообещаете бесплатно.

— Они занимают меньше воды.

Я подписала расход. После оплаты в кассе осталось чуть больше тридцати крон. Зато на пятнадцатый день главный канал снова заработал. Температура трёх лож стабилизировалась, угольные печи погасили, расход топлива вернулся к обычному.

Правый слух восстановился. Ожог Рейнара перестал расширяться, хотя серое пятно над сердцем не исчезло. Мара научилась подписывать бумаги левой рукой и делала это с таким нажимом, что перья ломались быстрее прежнего.

На шестнадцатый день мы выехали в архивную башню Белого Брода.

Я взяла Рейнара, потому что он знал даты храмовых перевозок. Несса осталась в Роэне медицинским свидетелем, Мара контролировала каналы. Перед отъездом я провела обычное прослушивание и оставила письменные пределы температуры. Глубокую проверку отложила: после аварии яйцам требовалось не вмешательство, а ровное тепло.

Башня стояла на северной окраине города и когда-то служила дозорной. Внизу хранились земельные книги, выше — закрытые реестры гильдий. Архивариусом оказался сухой старик по имени Белт, который посмотрел на ключ Мары и заявил, что тот открывает дверь, но не даёт права читать.

— Вот запрос магистрата, — сказала я.

Он изучил печать Арлена.

— Даёт право читать. Не трогать.

— Как читать, не трогая?

— В перчатках.

Белт выдал нам серые перчатки, две дощечки для записей и по одному карандашу. Чернила в башню не допускались. Рейнару досталась пара на размер меньше. Он натянул перчатки, не жалуясь.

Книги Роэна лежали на третьем ярусе. Пыль покрывала полки, но корешки были подписаны аккуратно. Мы начали с года пожара в заставе Кассен.

Через месяц после суда Роэн получил первую поставку «сохранной смеси» из храма: двенадцать фунтов серой соли, три фунта обсидиановой муки и два ящика раствора без состава. Получателем значился управляющий, которого Мара никогда не видела. Его подпись совпадала с подписью умершего человека на мраморных счетах.

— Один писец создавал всех управляющих, — сказал Рейнар.

— Или брал подписи из старой книги.

Я переписала номер накладной.

Следующая поставка пришла через девяносто дней. Потом ещё одна. Интервал сохранялся почти точно: восемьдесят восемь, девяносто два, девяносто, восемьдесят девять дней.

— Это не консервация, — сказала я. — Это обновление состава.

— Почему прекратили в прошлом году?

— Не прекратили. Смотрите: реагент переименован в средство от коррозии.

Количество уменьшилось вдвое, но интервал остался.

Рейнар положил рядом карту перевозок. Даты двух храмовых ящиков, которые он видел на северной дороге, совпали с обновлениями. Третий прошёл на пять дней раньше последнего счёта.

— Тогда он шёл не в Роэн, — сказал он.

— Или счёт провели позже.

На четвёртом часу я нашла отдельную графу: «возврат тары и отходов». Каждые три месяца из Роэна отправляли один малый ящик «минерального осадка». Вес колебался от восьми до двенадцати фунтов.

— С ложа столько не соскоблить, — сказала я.

— Значит, забирали что-то ещё.

— Или привозили живую скорлупу, делали раствор здесь, а остатки возвращали.

Для вывода требовалась книга храмовых поставок. Она хранилась на пятом ярусе, куда наш запрос не распространялся.

Белт отказал прежде, чем я закончила просьбу.

— Закрытый фонд Первого Огня. Только по прямому предписанию магистрата или храмового хранителя.

— Арлен в городе?

— На выезде до завтра.

— А если есть связь с поддельным сертификатом инструмента?

— Тогда получите прямое предписание.

Рейнар осмотрел лестницу на пятый ярус. Поперёк неё была натянута цепь.

— Плохой замок, — тихо сказал он.

— Нет.

— Я ничего не предложил.

— Именно поэтому отвечаю заранее.

Мы перешли к фонду гильдии слушателей. Записи Орена занимали три коробки. В первой были ученические ведомости. Я нашла своё имя, оценки и замечание: «Слишком стремится к безошибочному ответу, из-за чего поздно сообщает сомнение».

Через двенадцать лет фраза звучала как приговор, написанный заранее.

— Он хорошо вас знал, — сказал Рейнар.

— Лучше, чем я его слушала.

Вторая коробка содержала поверочные карты. Орен действительно укорачивал левую черту клейма. Я сняла копию на разрешённой графитовой бумаге и нашла номер камертона Корвина.

Инструмент существовал. Его изготовили за девять лет до суда как обычный контрольный. Орен поверял его трижды. Последняя карта датировалась годом до пожара. Тогда камертон давал боковые колебания и не мог подавлять второй ритм.

— Его перенастроили после смерти Орена, — сказала я. — И поставили ложный знак повторной поверки.

— Кто имел доступ?

Внизу карты стояла отметка о передаче инструмента в мастерскую при Храме Первого Огня. Подписал помощник Северина.

— Имя мне знакомо, — сказал Рейнар. — Сай Марен. Он командовал группой, которая забрала образцы после пожара.

— Жив?

— В храмовых списках не встречал последние пять лет.

Третья коробка содержала личный указатель Орена. Он записывал необычные заказы, чтобы следить за новыми сплавами. За полгода до суда храм заказал четырнадцать одинаковых камертонов с «чистым центральным тоном и максимальным подавлением побочных импульсов».

— Четырнадцать, — сказала я. — Для одной лаборатории слишком много.

— Для четырнадцати гнёзд — достаточно.

К заказу прилагалась схема. Её выполнили на бумаге мастерской, но в углу стояла пометка Орена: «Отказался заверять. Инструмент диагностически опасен».

Я перечитала строку дважды.

— Почему этого не было в деле?

— Потому что никто не запросил его личный указатель.

— Я должна была.

— Вы не знали о заказе.

— Но знала, что храмовый камертон звучит иначе.

Рейнар не стал ни соглашаться, ни утешать.

Мы заказали заверенные копии. Белт потребовал две кроны за страницу. Нужных страниц было одиннадцать.

— Двадцать две кроны, — подсчитала я. — У нас останется девять.

— Я заплачу.

— Нет.

— Это касается моего дела.

— И Роэна. Можем разделить расходы поровну по договору займа. Одиннадцать крон я верну после открытия гостиницы.

Он посмотрел на меня поверх слишком коротких перчаток.

— Договор займа на одиннадцать крон?

— Срок и проценты запишем.

— Без процентов.

— Тогда в документе будет указано, что займ беспроцентный.

— Вы не умеете принимать помощь.

— Умею. Под расписку.

— Это не то же самое.

— Для меня то же.

Он оплатил половину. Я подписала расписку.

Копии готовили до вечера. За окнами начался снег — тяжёлый, мокрый, слишком поздний для сезона. Дорогу к Роэну закрыли после того, как на перевале перевернулась телега.

В городе проходила ярмарка, все постоялые дворы были заполнены. Белт сообщил, что при архиве есть одна гостевая комната.

— Одна кровать, — предупредил он. — И стул.

— Я возьму стул, — сказал Рейнар.

— Вы с ожогом.

— Поэтому не буду лежать на полу.

— На кровати поместятся двое, если не двигаться.

Он посмотрел на меня.

— Я возьму стул.

— Как хотите.

Комната находилась под самой крышей. В ней действительно стояли узкая кровать, деревянный стул и умывальник с ледяной водой. Я сняла ботинки и обнаружила, что чулки промокли. Рейнар повесил свой плащ на спинку, чтобы закрыть щель в окне.

Мы поужинали хлебом и копчёной рыбой из архивной кладовой. Копии лежали между нами в запечатанном пакете.

— Что будет, если яйцо не вылупится к Конвокации? — спросил он.

— Роэн перейдёт храму.

— А вы?

— Останусь с личным долгом и без поместья.

— Можете уехать до этого.

— Могу.

— Не уедете.

— Это вопрос?

— Нет.

Он устроился на стуле, подложив сложенное пальто под спину. Ноги не помещались между кроватью и стеной. Я легла поверх покрывала и отвернулась к окну.

Через час он всё ещё не спал. Дерево поскрипывало при каждом вдохе.

— Ожог? — спросила я.

— Стул.

— Ложитесь с края. Я не собираюсь проводить ночь под ваш скрип.

— Вы уверены?

— Нет. Но слух вернулся, и теперь стул причиняет боль нам обоим.

Рейнар лёг поверх покрывала, оставив между нами расстояние шириной с папку. Кровать прогнулась к середине. Пришлось держаться за край, чтобы не скатиться.

— Если это часть мести, она мелочная, — сказала я.

— Я семь лет ждал подходящего стула.

Впервые его сухая шутка застала меня без защиты. Я тихо рассмеялась и сразу почувствовала вину, будто смех нарушал порядок наших отношений.

Рейнар это заметил.

— Я не простил вас, Лиора.

— Знаю.

— Но нам не обязательно каждую минуту страдать правильно.

— Орен сказал бы, что я слишком стремлюсь к безошибочному страданию.

— Умный человек.

Мы замолчали. Его тепло ощущалось через холодный воздух, но он не приблизился. Я уснула, считая не удары яйца, а ровные промежутки между его вдохами.

Утром снег прекратился. Арлен вернулся и подписал дополнительное предписание на закрытый храмовый фонд. Мы поднялись на пятый ярус вместе с секретарём.

Книга поставок Первого Огня была тяжёлой, в железных уголках. В нужном году нашли заказ четырнадцати камертонов, регулярные выдачи серой смеси в Роэн и ещё семь северных гнёзд. Отдельной строкой шла доставка бронзовых колоколов «для стабилизации родового отклика».

Я выписала названия остальных гнёзд. Четыре закрыли как бесплодные, два передали храму за долги, последнее сгорело при неизвестных обстоятельствах. Во всех случаях решение принимал Корвин или его предшественник, а реагенты отправляли с девяностодневным интервалом.

— Восемь кладок, — сказал Арлен. — Это уже не местный спор.

— И не доказывает одинаковое применение смеси, — ответила я. — Нужны их журналы осмотров.

— Запрошу.

— Если запрос пойдёт через храм, книги исчезнут.

— Поэтому запрошу через земельные палаты. Передача гнезда всегда меняет налоговый статус.

Рейнар указал на номера партий. Последние две цифры повторялись: четыре, семь, двенадцать, потом снова четыре.

— Это маршруты, — сказал он. — Четвёртый обоз шёл через заставу Кассен. Седьмой — через Пепельную шахту. Двенадцатый — по реке.

— Вы уверены? — спросил Арлен.

— Я утверждал военные маршруты до приговора. Нумерацию не меняли десятилетиями.

Арлен записал отдельно: сведения требуют проверки по дорожным книгам.

В строке Роэна рядом с последней поставкой стояла маленькая буква «Б». Белт принёс указатель сокращений. Буква обозначала возврат использованного колокола в центральную мастерскую, однако даты возврата не было.

— Его должны были отправить, но не отправили, — сказала я.

— Или отправили без записи, — уточнил Арлен.

— Тогда ищем оба варианта.

Первый колокол отправили на заставу Кассен за три дня до пожара.

В Роэн колокол доставили через месяц после суда.

— Где он? — спросил Арлен.

— В описи поместья отсутствует, — ответила я.

Рейнар провёл пальцем над следующей строкой.

— Возврат не отмечен.

Значит, колокол оставался в Роэне.

Мы сняли заверенные копии, запечатали три пакета и оставили один у Арлена. Второй забрали с собой. Третий Белт спрятал в земельном фонде под новым номером.

К поместью вернулись после полудня семнадцатого дня. У ворот нас встретила Мара.

— Яйца стабильны, — сказала она. — Несса спит. И ещё: ночью в северном лесу звонили.

— Церковный колокол? — спросила я.

— Нет. Один удар каждые десять минут. После каждого вода в канале дрожала.

Издалека донёсся низкий бронзовый звук.

Рейнар схватился за грудь.

Под землёй ответили три живых яйца.