Северин приказал сжечь не вражеское гнездо.

Он приказал уничтожить храмовое хранилище.

Рейнар произнёс это спокойно. Потом замолчал, позволяя мне самой решить, что именно спросить.

— Где? — начала я.

— Под старой заставой Кассен. Официально там держали заражённую скорлупу после северной лихорадки.

— Неофициально?

— Двадцать семь яиц из девяти домов. Пять сохраняли ритм.

В гнезде шумел аварийный канал. Правым ухом я слышала только низкое давление, будто воду пустили внутри стены. Левым различала каждое слово.

— Почему они находились у вас?

— Храм вывозил кладки из разорённых домов под видом очистки. Застава стояла на родовой земле Кассен, но подвал передали Первому Огню ещё при моём отце. Я узнал о яйцах случайно. Один солдат услышал стук из ящика.

— И доложил вам.

— Да. Я вскрыл склад при двух офицерах. На живых яйцах были срезаны участки скорлупы.

Заключение Нессы лежало в моей папке: истолчённая живая скорлупа.

— Что сделал Северин?

— Объявил материал заражённым. Приказал оцепить заставу и сжечь склад вместе с содержимым. У меня был письменный приказ с его печатью и подтверждением военного совета.

— Почему вы отказались?

Взгляд Рейнара стал жёстким.

— Потому что пять детей были живы.

Ответ не требовал военной стратегии.

— Вы пытались их вывезти?

— Ночью подготовил две повозки. Хотел доставить кладку в независимое гнездо у западной границы и потребовать открытого разбирательства. До отправления оставалось меньше часа, когда склад загорелся.

— Кто поджёг?

— Храмовая группа, прибывшая сменить охрану. Мои люди пытались вынести яйца. Огонь шёл с трёх сторон, выходы перекрыли. Выжили шестеро солдат из тридцати двух.

Томас сказал, что семь лет назад не задал вопрос. Вероятно, он был одним из шести.

— Вас обвинили в уничтожении собственного дома и краже родового огня.

— Обвинению понадобился образец. Обгоревшая скорлупа со следом Кассен и моей крови.

— В образце был второй ритм.

— Поэтому я смотрел на вас в лаборатории.

Я помнила его лицо за стеклом. Не гнев — ожидание. Он видел, как я меняла камертоны, и понял, что один из них гасит лишний импульс.

— Почему не рассказали о яйцах на суде?

— Рассказал на закрытом военном слушании. Северин предъявил свидетельство, что все яйца были мертвы и заражены. Открытый суд разбирал только мой след на скорлупе и гибель заставы. За разглашение состава хранилища мне угрожали обвинением в подрыве безопасности домов.

— У вас был приказ?

— В моём сейфе. После пожара его не нашли.

— Копия?

— Томас видел текст. Ещё один офицер тоже. Он умер в тюрьме до суда.

Я записывала левой рукой, придерживая журнал на коленях. Пальцы замёрзли, хотя зал прогрелся.

— Какая формулировка стояла в приказе?

Рейнар повторил дословно:

— «Уничтожить заражённый материал, включая сохраняющие остаточный отклик образцы; исключить извлечение и передачу третьим сторонам».

— Остаточный отклик. Не жизненный ритм.

— Северин хорошо выбирает слова.

— Номер приказа?

— Двенадцать-семь-К. Дата — за два дня до пожара.

— Где регистрировали?

— В храмовой канцелярии и штабе северного округа. Штабной архив сгорел вместе с заставой. Храмовая копия должна существовать.

— Если её не уничтожили.

— Тогда останется номер в книге выдачи печатей.

Я записала это отдельной строкой.

— Пять живых яиц погибли?

— Я вынес одно.

Карандаш остановился.

— Какое?

— Кассен. Скорлупа уже была повреждена, но ритм сохранялся. Я передал его погонщику с северной повозкой. Тот должен был уйти по старой дороге к Роэну.

— Он добрался?

— Повозку нашли пустой в ущелье. Погонщик исчез. Через год в отчётах Роэна появилась первая поставка серой соли.

Четвёртое яйцо лежало в двух шагах от нас. След дома Кассен, который чувствовал Рейнар, мог принадлежать не старой кладке Роэна. Яйцо могли привезти после пожара.

— Почему вы не сказали мне раньше?

— Хотел убедиться, что оно здесь.

— Вы до сих пор не убедились.

— Нет.

— Но уже собирались забрать.

— Если бы храм получил Роэн — да.

— Не доверяя результату проверки.

— Не доверяя вам.

Он имел право на этот ответ. Я всё равно почувствовала его как нажим на незажившее место.

— А сейчас доверяете?

— Сейчас вы записываете то, что слышите.

Не прощение. Только наблюдение.

Я закрыла журнал.

— Мне нужно обработать ваш ожог.

— Несса уже обработала.

— Компресс нагрелся.

Он посмотрел на ткань у груди. Край действительно подсох. Мы поднялись в дом, где все спали вповалку возле печи. Несса оставила мазь, чистую ткань и подробную записку, заканчивавшуюся словами: «Если пациент спорит, нажать здесь». Стрелка указывала на участок под правой ключицей.

— Она способна на жестокость, — сказал Рейнар.

— Химически обоснованную.

В караульной горела одна свеча. Он снял рубашку и сел спиной к столу. Я осторожно отделила компресс. Кожа под ним была горячей, в центре багровой полосы проступило серое пятно.

— Больно?

— Да.

Первый прямой ответ о его состоянии.

Я нанесла мазь вокруг ожога, не касаясь центра. Рейнар не двигался. Под пальцами чувствовалось тепло, которое не имело ничего общего с близостью: запертый огонь жёг его изнутри и искал выход.

— Почему Северин оставил вас в живых? — спросила я.

— Смертный приговор сделал бы документы публичными. Ссылка и слово «предатель» оказались полезнее.

— Обсидиан мог убить медленно.

— Мог. Но тогда причиной считали бы осложнение наказания.

Я закрепила повязку.

— Готово.

Рейнар надел рубашку. Пальцы слушались плохо; он не смог застегнуть верхнюю пуговицу. Я не стала помогать.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

— Для чего?

— Правое ухо.

— Вы не лекарь.

— Несса велела проверять каждые два часа. Я слышал.

Он встал слева от меня и щёлкнул пальцами возле правого уха. Я увидела движение, звук не пришёл.

— Ничего.

— Звон?

— Тише.

— Головокружение?

— Нет.

— Тогда спите.

— Это мой дом.

— Поэтому кровать в общем зале ваша.

Спорить я не стала. Утром предстояло считать ущерб.

Двенадцатый день прошёл без инспектора. Главный канал разобрали. Кузнец подтвердил: участок у развилки не восстановить, нужно менять девять локтей трубы. Сто восемь крон за медь, двадцать за работу, ещё двенадцать за доставку. В кассе было недостаточно.

Мы перевели тепло из дома в гнездо и поставили две угольные печи в нижнем коридоре. Расход топлива удвоился. Томас прислал остатки второй телеги и отказался взять последние десять крон до конца месяца.

Мара руководила с перевязанной рукой. Несса пригрозила привязать её к стулу, но ограничилась новой шиной.

Правый слух начал возвращаться после полудня. Сначала я услышала звон ложки о чашку, потом — шорох бумаги. Голоса оставались глухими.

Рейнар к яйцам не подходил. Он таскал уголь, укреплял погрузочную дверь и составлял карту старой северной дороги. К вечеру принёс мне список.

— Что это?

— Люди, видевшие храмовые ящики. Двое погонщиков живут у перевала. Один бывший кладовщик — в Белом Броде. Ещё троих нужно искать.

Я разложила на столе свои записи.

— Добавим храмовую книгу печатей, приказ двенадцать-семь-К, архив поставок Роэна, мастерскую камертонов и происхождение живой скорлупы.

— Мастерскую?

— Инструмент Северина не мог настроиться сам. На рукояти нет клейма, но сплав столичный. Орен умел узнавать мастера по форме зубцов.

— Ваш наставник жив?

— Умер четыре года назад.

— Архив?

— Его мастерскую передали гильдии слушателей. Записи должны храниться в старой башне Белого Брода или в столице.

Рейнар взял карандаш и разделил лист на три колонки: «факт», «свидетель», «документ».

— Чего мы хотим доказать? — спросил он.

— Что кладку Роэна намеренно подавляли.

— Это первое.

— Что храм использует живую скорлупу и кровь для искусственного ритма.

— Второе.

— Что такой же ритм был в образце на вашем суде.

— Третье.

— Что Северин приказал уничтожить живые яйца и скрыл их существование.

— Четвёртое.

Он написал итог: «система, не один подлог».

— Если доказать только моё дело, Северин назовёт его ошибкой семилетней давности, — сказал Рейнар. — Если только Роэн — обвинит Корвина в самоуправстве.

— Нужна связь между ними.

— Живая скорлупа.

— И инструмент, который гасит запаздывающий удар.

Мы смотрели на две короткие строки. В них было больше работы, чем дней до Конвокации.

— Я должна сказать ещё одно, — произнесла я.

Рейнар отложил карандаш.

— На процессе я понимала, что второй ритм может изменить вывод. Дарен сказал, что без прямого доказательства я разрушу дело и дам виновному уйти. Северин назвал импульс помехой. Я выбрала формулировку, которая позволила мне не спорить с ними.

— Я знаю.

— Вы не знаете, почему.

— Боялись потерять мужа, лицензию и положение.

Я хотела возразить, что боялась ошибиться. Это тоже было правдой, но не всей.

— Да.

— И что мне с этим делать?

— Ничего. Я не прошу простить.

— Хорошо.

— Я прошу дать показания Арлену.

— Дам, когда у нас будет документ или второй независимый свидетель. Сейчас это рассказ осуждённого против главы храма.

— Разумно.

Он посмотрел на меня с усталой неприязнью.

— Не делайте вид, будто моя осторожность вас радует.

— Не радует. Но она правильная.

— Этого мало.

— Знаю.

Мы не примирились. Просто закончили список.

Вечером Томас вернулся за пограничным журналом и застал нас над таблицей. Рейнар молча подвинул ему лист.

Капитан прочитал четыре пункта.

— Я видел приказ, — сказал он. — Рейнар показал его мне в штабе сразу после прибытия храмовой группы. Печать Северина, номер двенадцать-семь-К. Формулировку помню не дословно.

— Что помните точно? — спросила я.

— Приказ требовал сжечь всё хранилище. Я спросил, что делать с пятью яйцами, которые отвечают на огонь. Храмовый командир сказал: остаточный отклик жизнью не считается.

— Имя командира?

— Мерон Лаэр. Погиб в пожаре. По крайней мере, так записали.

— Вы видели, кто начал пожар?

Томас провёл пальцем по старому ожогу на щеке.

— Видел храмового служителя у восточного склада с огненным сосудом. Потом взорвалась смола. Я побежал к яйцам, а не за ним.

— Почему не дали это показание на суде?

— Дал военной комиссии. В открытый список свидетелей меня не включили. После приговора предложили перевод на столичную заставу и повышение. Я отказался, но больше ничего не сделал.

Рейнар не посмотрел на него.

— Ты вывел шестерых, — сказал он.

— И оставил одного отвечать за тридцать два трупа.

Теперь я поняла его слова о вопросе, заданном слишком поздно.

— Напишите воспоминание сегодня, — попросила я. — Только то, что видели сами. Отдельно — что услышали. Отдельно — какие документы держали в руках.

— Для Арлена?

— Сначала для трёх копий. Одну оставим у него, вторую у Нессы, третью на заставе. Если храм снова перехватит письмо, содержание не исчезнет.

Томас сел за соседний стол.

Мы работали до полуночи. Мара принесла сургуч и, несмотря на шину, поставила хозяйственную печать левой рукой. Несса запечатала химическое заключение своей. Я приложила копию сегодняшних температур и схему повреждённого канала. Рейнар ничего не подписывал: его имя пока ослабило бы свидетельства сильнее, чем усилило.

Перед сном я велела установить во дворе стол для документов и натянуть верёвку у входа в гнездо. Инспектор получит доступ по закону, но каждый его шаг будет записан, каждый инструмент — проверен, каждый образец — разделён надвое.

Подготовка не отменяла страх. Она только давала ему перечень задач.

На рассвете тринадцатого дня у ворот прозвонил храмовый колокольчик.

Корвин Тасс приехал с шестью служителями, двумя повозками и переносной печью для утилизации скорлупы.

Я встретила его во дворе. Правым ухом уже различала голос, хотя слова звучали через слой воды.

Инспектор был плотным мужчиной лет сорока пяти, с гладко выбритым лицом и серебряной цепью Первого Огня на груди. Он заметил шину Мары, разобранные трубы и Рейнара у входа в гнездо.

— Госпожа Эстен, — сказал Корвин. — По поручению храма я прибыл остановить опасные опыты над мёртвой кладкой.

Я посмотрела на две пустые повозки.

— Для остановки опытов вам понадобилось много места.

— Мы вывезем материал до окончательного заражения.

— Не вывезете.

Он улыбнулся.

— Это решит инспекция.

За его спиной служители начали снимать с повозки храмовые замки.