Вероника

— Не шевелись! Посиди со мной. Дай послушать твое сердце, — хрипло потребовал Эрик, укладывая меня грудью на свое бесстыдное ухо. — Ох, как оно грохочет…

Взволнованно запыхтев, я выпуталась из захвата и нырнула к нему под руку. Прижалась к голой вампирской груди, замерла, надеясь услышать хоть намек на стук.

Пусто. Его сердце даже не тренькало! В последнее время с ним это случалось все чаще.

Мое же глупое сердечко проламывало грудную клетку с восторгом молодого камнехвоста, впервые заимевшего роговые наросты на лбу.

— Это невыносимо, — промычал Валенвайд, мягко отстраняя меня от себя.

Я озадаченно переместилась в кресло и накинула на плечи тонкий халат. Что значит невыносимо? А когда полчаса назад он творил со мной всякие бесстыдства и непотребства — «выносимо» было?

Чем больше дней и ночей мы проводили в логове арканов, тем молчаливее становился Эрик. Его лицо темнело, наморщенный лоб загружали горькие мысли. Губы тревожно поджимались — вот как сейчас, — и Валенвайд отстранялся, отступал в тень.

— Мне не нравится, когда ты такой, — сообщила ему, выискивая знакомый силуэт в сгустке темноты.

Камин давно потух, луна сбежала за хмурую тучу, в окна заглядывали лишь блестящие капельки звезд.

— Сам себе не нравлюсь, ягодка, — согласился он и, дернувшись, скинул сгусток ночи с напряженного голого плеча. — Я все время думаю о том, что совершил ошибку. Видит тролль, не первую в своей жизни. Но самую горькую.

— Какую?

— Все зашло слишком далеко. Я не уверен, что смогу, — покаялся мрачно. — Как отпустить тебя, ягодка? Как? Но еще более невыносима догадка, что тогда… месяц назад… ты еще была способна меня простить. Не сразу, со временем. Годы лечат… так говорят. Теперь уже не узнаем, да?

Годы? Годы без него? Он совсем спятил на своей заячьей диете?

Я нервно подалась вперед, затянула пояс и вошла в чужую тень. Нащупала знакомый рельеф — беззвучный и, казалось, что бессердечный.

— А я идиот. Не хотел ждать, боялся, что боль отравит твое чистое, настоящее чувство. Такое вкусное, такое звонкое, — хрипел он надсадно. Но более не отталкивал, прижимал к себе. — Теперь понимаю — отравит его не боль утраты, а все, что я натворил позже. Дрянная была затея.

— Нам так хорошо здесь, в нашей крепости, — прошептала растерянно, поглаживая щетину на его щеке. На ощупь наслаждаясь резким изгибом скул, точеной линией подбородка.

— Тебе хорошо? Уверена? Это твоя мысль, или я внушил?

— Хорошо. Правда. Но… немного не по себе, — призналась смущенно. — Будто я что-то упустила… Забыла какую-то мелочь, а она все зудит, зудит над ухом, как назойливая муха. Наверное, дело в стенах. Наша крепость просторна, но… с подвалов тянет таким мерзким, затхлым духом! Если бы ты позволил туда спуститься, я бы мигом там прибралась.

— Нельзя, Вероника. Там слишком темно.

— Темно, да… Все время во тьме, — вздохнула я, понимая, что глупо жаловаться. Я с ним, он со мной, что еще нужно? — Мы будто ночные звери. А я лет сто не была в саду, под солнечными лучами…

— Нежные, яркие розы должны расти на свету, — с пониманием отозвался он и ласково погладил по губам. — Купаться в теплых лучах, пить сладкую росу, радовать красотой на рассвете.

— Я готова променять все солнечные лучи вечности на возможность быть тут, с тобой. Чтобы все было правильно, — заверила его, ласково похлопывая по щетине.

К чему эта напускная мрачность, когда все так славно?

— Все уже неправильно, ягодка. Страшно даже представить, что однажды я останусь тут один, — удрученно простонал вампир. — Но рано или поздно Карповский поймет, где искать. Решится сюда вернуться. Лучше уж сделаю все сам.

Его сердце запустилось вновь. Гулко, шумно, намекая беспечным грохотом, что Эрик все еще жив. И проживет вечность.

— Раньше я всегда отпускал. Раньше это было легко, — ворчал Валенвайд. — Не знал, что бывает трудно. Но я и не пленил никогда, да… Не позволял им привязываться.

— Кому «им»?

Я озадаченно оглядела замковые углы, из которых в полдень выметала пыль. Словно загадочные «они» пряталась во тьме и подслушивали нашу интимную беседу.

— Другим, куколка. Я присваивал их ненадолго, купался в ярких эмоциях и выпускал на свободу, как птичек, — он махнул рукой в сторону окна. — Давал им жить свою жизнь. Но твоя жизнь — моя. Я не представляю, как отпустить.

— И не нужно. Я тут останусь, я так решила, — игриво прошептала и постучала кулачком по «бессердечной» груди. — Я бы только… погулять хотела. Когда-нибудь.

— Почему бы не сейчас? — тоскливо отозвался Эрик и натянул на лицо оптимистичную улыбку. — Ты ведь мечтала посмотреть, что там, в тех дальних горах?

Прогуливались вампиры своеобразно. Голышом и по воздуху.

Мы летали… Наверное, час или два, согревая друг друга и разглядывая вершины гор.

Удивительное чувство. Никаких клеток, никаких стен. Никакой одежды. Только обжигающе прохладный воздух и простор, простор… Свобода.

От мирских законов, от осуждения, от долга, от сделок, от предрассудков… Свобода!

Устав, мы завалились в траву. Упали в какой-то низине, защищенной со всех сторон каменными выступами. Эрик долго расправлял мои темные кудри, накрывая ими примятые травы. Целовал всю — нежно, бесконечно, заставляя раствориться в его ласке и слиться с природой.

А я кусала губы, постанывала и глядела на невообразимо крупные звезды. На рваные лоскуты облаков, что окутывали серые лики скал. На черное, густое небо, чернильной лужей разлитое над взором.

Щекотный ветер спускался к нам, пробегал по коже и улетал снова — патрулировать горный хребет. И только скалы, травы и звезды были свидетелями нашей любви.

— Ты совсем окоченела, моя сладкая ягодка…

Прижав к груди, Эрик перенес меня в дом и старательно закутал в черную рубашку. Вмял меня в себя, уложил на постель. Так тесно, так нужно.

— Завтра я тебя отпущу, Вероника, — пообещал твердо. — И ты все забудешь. А я… а я нет.

* * *

Я завозилась на продавленном матрасе и заставила себя приоткрыть глаза. Который час? Который день?

За щелью в скале было по-прежнему темно, рассвет пока даже не собирался. Иссиня-черное море плескалось, билось об утес, распространяя по подземелью тревогу.

Можно было еще спать! Не тут, а там… С Эриком.

Прочесав лохматые волосы, я огляделась, прислушалась. Наверное, что-то меня разбудило, но в «гостинице для пленных полукровок» было тихо. Даже Софи, днем щедро накормленная обезболивающим, не стонала.

На подушке лежало нечто странное. То ли шерсть, то ли перо — в темноте и не разберешь. Черное на черном. Мягкий комок принесло с моря и бросило мне в лицо… Вот и нашлась причина раннего пробуждения.

Возмущенно попыхтев, я отбросила шерстяное перо в сторону и перевернулась на другой бок. Лицом к решетке, заплетенной воздушным корнем.

Зажмурилась, призывая память вернуться. Хочу сбежать! Если не из университета, то от реальности… Туда, где мы с Эриком летали.

Вот бы еще раз видение повторить. Мне понравилось летать голышом. Те горы были чудесны, а запах луговых трав — свеж и приятен…

Но воспоминания никогда не повторялись. Видимо, там в голове целая очередь, и они нахраписто подталкивают друг друга, сбрасывая в пропасть.

Впрочем, я на любое согласна. На стыдное, на болезненное, на кусательно-ласкательное… Все лучше, чем окружающая действительность из пряностей и песка.

А сон, как назло, не спешил забрать меня в свои сладкие оковы.

Весь сегодняшний день я гадала, передалось ли Раскову видение? Или он все же придет сюда, на верную смерть, и подставит грудь под кинжал? Я обеспокоенно прислушивалась к звукам на лестнице, к звяканью четок… Но ничего необычного на наших уровнях не происходило.

Корень баньяна, почти прирученный соседкой-дриадой, не рассказывал новостей. Софи стонала, Эвер рычала, я проваливалась в забытье… Так прошел еще один день в плену. Их, пустых и безликих, впереди ожидалась целая вечность.

Но сейчас, в середине ночи, в подземелье царила тишина. Воздух был не так жарок, как днем, ветер с моря приходил свежий, прохладный.

Облизнув соль на губах, я уложила ладони под щеку и зажмурилась.

Вернись, видение…

* * *

В нашей крепости было утро.

Когда я открыла глаза, в них бесстыдно влез яркий лучик, подсвечивая мое мятое сонное лицо.

Я поспешно укрылась одеялом с головой. Спряталась и от солнца, и от вампира. После всего, что мы сотворили вчера у камина, ни одна воспитанная леди носа на свет не покажет!

— Ягодка, я все равно тебя откопаю, — угрожающе заверил Валенвайд и без промедления приступил к исполнению. — Тут не так уж много слоев…

Одеяло подлетело к потолку. Но вместо того, чтобы упасть на пол и обнажить меня перед упырем, оно зависло шатром. Пропустив внутрь еще одно неодетое чудовище.

— Нашел, — хмыкнул Эрик, кувыркнулся на кровати и затащил меня на себя. — Ну-ка, повтори, что ты вчера говорила. Мне все еще мало, куколка.

— Люблю. Люблю. Я теперь все время буду это говорить, — пригрозила ему, лукаво сдвигая брови. — Мне нехорошо становится, если об этом молчать. Та пара часов, что я провожу в хлопотах по замку… Невыносимо. Мучительно расставаться так надолго!

— И я люблю, ягодка. Когда все забудешь… постарайся это оставить, — прохрипел он сосредоточенно. — Помни, что я любил по-настоящему. А от любви чудовища порой творят ужасные вещи.

— На то они и чудовища, — согласилась с ним.

— Чего ты хочешь сегодня, Вероника?

— Не расставаться… ни на минуту… Хочу любить тебя каждую секунду этого дня.

— Да будет так, моя принцесса, — кивнул он, и одеяло резко упало на нас, до обеда похоронив под слоями тяжелой ткани.

Я совсем запуталась. Которое это было утро?

Хронологическая чехарда заводила разум в тупик. В новом сне на мне не было черной рубашки, да и Эрик был не так мрачен, как перед полетом в горы…

Вздохнув от бессилия, я вновь открыла глаза. Ох уж эта память. Хоть бы бирочки с датами на воспоминания навешивала? Мне десятка лет в заточении не хватит, чтобы расставить все по местам!

Я потерла лицо и с укором уставилась на темный просвет в стене. Все еще ночь. На диво беспокойная: обычно я купаюсь в памяти беспробудно.

Постель подо мной совсем не та. И я в ней одна. Нет ни одеяла-шатра, ни солнечных лучей, ни вкусных клыкастых поцелуев… Как тяжко возвращаться в реальность.

Болезненно потянувшись на неудобном топчане, я подобрала тонкий плед к самому подбородку.

И не зря. Там, по ту сторону решетки из баньяна, кто-то стоял! И пристально смотрел в щель — на меня.

Это его взгляд меня будил — упорно, неотвратимо. Прожигал щеки, впитывал блаженную улыбку, ловил мельтешение ресниц.

Настоящий. Он.

— Эрик, — прошептала сдавленно, впиваясь ногтями в плед.

Он будто родился из моих снов и видений. Вывалился из сгустка тьмы в самый страшный час перед рассветом.

Хотелось кричать. И громко топать. И царапать ногтями прутья. Но я сидела молча, оцепенев от шока. Только пледик из пальцев выронила.

Валенвайд тоже не двигался. Даже не дышал. Словно его вполне устраивала роль молчаливого наблюдателя.

— Я не должен был приходить, — сдавленно прохрипел он, осторожно касаясь пальцами разделявшей нас ограды. — Не удержался. Хотел посмотреть на вас, ягодка. Еще раз. Перед тем как…

Мы будто поменялись местами. Теперь я валялась в клетке, измученная, но пока живая… А он мне снился. Или это реальность? Видит Судьба, я запуталась.

— Перед тем как что? — выдохнула, приподнимаясь на дрожащем локте. — Перед тем как снова отберете у меня память? Не надейтесь. Я за нее еще поборюсь.

Бравада моя вышла жалкой. Голос дребезжал, как серебряная ложка в граненом стакане.

Я подгребла ноги под плед, заметив, что они слишком близко к ограде. Буквально касаются пятками корней. Но Эрик не пытался дотронуться. Хотел бы — давно просунул руку и ухватил за щиколотку.

— Почему вы меня не разбудили? — допытывалась я шепотом.

— Не был уверен, что вы захотите меня увидеть, — помолчав, изрек упырь.

Он был разлохмачен и помят не меньше моего. То ли прорывался сюда через узкие пыльные норы, подходящие лишь для слуховых корней. То ли на пару горных троллей по пути нарвался.

— Вам стоило уточнить этот момент… прежде чем опять принять решение за двоих, — строго просипела я и все-таки высунула ножку наружу.

Все мое тело тянулось туда, к решетке, но что-то неведомое повисло между нами стеной. Не позволяло броситься друг к другу.

— Вы улыбались, ягодка, когда спали. Как можно разбудить? — сокрушенно выдохнул он. — Вам снилось что-то приятное?

— Там, во сне… мы летали, — призналась ему еле слышно. — Ветер ласкал кожу, и вы на лету целовали мои мурашки. Мы смотрели на звезды, исследовали горы и купались в высокой траве. Я замерзла, и вы надели на меня черную рубашку. А потом искали в одеяле… Но, наверное, это было уже в другой день. В голове все перепуталось после вмешательства Анны Николаевны.

— Вы вспомнили? — глаза с той стороны напряглись, заблестели. — Ох, Судьба… Зачем? Я ведь велел забыть. Я…

Болезненно морщась, он отвернулся и несколько раз стукнулся затылком о столб. Простонал что-то ругательное, в высшей степени обреченное.

— Вы чудовище. Вы… самое настоящее чудовище, — сообщила ему шершаво. — Вы заставили меня забыть о смерти отца… который жив. А потом — о вашей любви. И о моей. Вы… монстр!

— Знаю, Вероника.

Он присел, просунул руку в щель и осторожно коснулся пальцами края сорочки. Выдохнул рвано, точно его молнией ударило.

— Вы не можете это открыть? — с печальным вздохом догадалась я.

Подползла ближе, случайно коснулась его пальца ногой. Горячая рука тут же сжалась на щиколотке, погладила кожу.

— Могу. А вы хотите, чтобы я вошел?

Видимо, тот вариант, где выхожу я, не предполагался. Но я была не в том состоянии, чтобы тратить время на расспросы.

Я быстро покивала. Я могу совершить сотню, тысячу ошибок… Любых, других, но не эту.

Несколькими точными пассами Эрик разбил охранную сеть в щепки, с силой сдвинул неподатливый корень и протиснулся в мою клеть. Рухнул на пол рядом с матрасом и быстро, пока я не передумала, втащил меня к себе на колени.

— Я потом отпущу, — горячо пообещал он, удерживая до того сильно, что слабо верилось.

— Вы это уже говорили. И мне… мне не понравилось быть отпущенной.

Перед глазами все плыло: перемещение вышло слишком стремительным. Аж тошнота подкатила… Но это дело привычное. Где там мое ведерко?

— Пей, Вероника, — мои губы заткнуло окровавленной ладонью, и я возмущенно замычала. При всей пакостности местной кухни, до этого меня кормили вкуснее. — Не спорь, тебе сейчас нужно. Ты так ослабла…

Я послушно сделала несколько глотков и увернулась. Еще не настолько озверела в клетке, чтобы с причмокиванием кровь лакать. Хотя что-то внутри меня благостно заурчало.

— Тебе придется побыть здесь еще немного, — прохрипел Эрик, стискивая окровавленными пальцами мои плечи. Судорожно разгладил ткань сорочки по спине, пересчитал позвонки до самой поясницы. — До утра. К полудню вы все будете на свободе. Ты, Эвер, Софи… Все.

— Как?

— Будете, — заверил хрипло. — Я отдам все, чтобы так случилось. Просто доверься.

От него пахло пылью и крепкой настойкой, копотью и дымом. Но глаза щипало не от едкой смеси ароматов. Никогда еще его близость не волновала так, как сейчас.

— Отец нас не выпустит, — прошептала обреченно. — Во-всяком случае, не в ближайшие месяцы. Ему не мы нужны, а…

Сглотнув, я замолкла. Как-то не так я представляла себе наш первый разговор, в котором я громко ору на Валенвайда и рассказываю о клыкастой капельке… К которой я была совершенно, совершенно не готова!

— Догадаться нетрудно, ягодка. Он хочет детей полукровок, — приглушенно пробормотал Эрик и будто невзначай уложил лапу мне на живот. Притих, зажмурился.

— Ты знаешь?

Я внезапно перепрыгнула на невозможное «ты», которое, казалось, существует исключительно в снах. Но губам оно было привычно.

И тело… тело тоже все помнило. Куда лучше головы.

— Да.

Ровный тон никак не вписывался в ту картину, которая мне воображалась раньше.

— Меня просветили, — добавил, чтобы я окончательно растерялась.

Судьба-богиня, кто?

Как будто новость о моей беременности печатали на первой полосе «Трибьюн», а я, пока торчала в индийской клетке, пропустила выпуск.

— Кто? — выдавила из себя.

— Так важно? Будем считать, что леди Анабель, давно почившая, — он шумно хмыкнул, раздувая мои волосы в стороны. — Впрочем, там целая очередь выстроилась из вестников… Арри был третьим. Или четвертым.

— И?

— И он пытался выклевать мне глаза… за оставленного птенца… или за подставленного птица… Я не особо разобрал за воплями Джильберты, — бурчал Валенвайд.

— Мое «и» было не про Аарона, — пропыхтела, ерзая на каменных коленях вампира.

— И… завтра ты будешь на свободе, Вероника, — угрюмо промычал Эрик, пряча сдавленный вой в моей макушке. — Нежным розам нужен солнечный свет. Тепло. Мягкая постель. И нормальная еда.

— У этой розы появились шипы… — призналась я, не то вздыхая, не то зевая.

— Они всегда были. Крошечные аккуратные иголочки, что намертво впиваются в сердце, — прошептал Эрик, разыскивая их под волосами. — Подросли? Славно. И еще подрастут. Красивые розы должны уметь защищаться от чудовищ.

Сон требовал меня к себе. Мышцы обмякли, тело расслабилось. То ли вампирская кровь тому причиной, то ли близость Валенвайда вселяла в меня покой. Я забыла, как злилась. Забыла, как возмущалась. Наверное, завтра утром все вспомнится четче, ярче… А пока…

За последние дни моя разбитая память собралась, точно витраж из пестрых осколков. Крошечные фрагменты соединились в полноценную картину. Важную, нужную: наш ребенок был зачат в любви. Да, без воли, да, без памяти… Но ненависти во мне не было, как и обиды.

В любви такой сильной, невыносимой, что больно делалось. И не мне одной.

Но я не спешила делиться с Эриком выводами. Просто сидела у него на руках, прижавшись к грязной, пыльной рубашке, заляпанной тролль знает чем, и каждую секунду напоминала себе: это не сон. Это реальность. Моя, его… Наша.

— Завтра снаружи будет чудесный день, — хрипел он над моей макушкой. — Ты согреешься. На щеки вернется румянец. А пока спи, ягодка. Я посижу с тобой до рассвета. Соскучился невыносимо.

А потом? Какой у него план? Неужели он собирается подняться наверх и встретиться с отцом? Нет, нет, это абсолютно лишнее… Затея глупая и дурная!

— Вы пришли сюда, чтобы?..

— Я всю жизнь шел к тебе, куколка. И это была чертовски долгая жизнь, — бормотал он, не вслушиваясь в вопросы. — И то, что я сотворил по пути…

— Вы это натворили, потому что любите меня, да?

Мне нужно было услышать это в реальности, а не выковыривать по клочкам из путанных снов. Расставить в наших отношениях все точки и закорючки.

— Да. Да, Вероника… Как можно сомневаться? Я же весь месяц твердил о чувствах, в которые вляпался с головой. Говорил это утром, днем, ночью… Вбивал в кожу выдохами, вталкивал в рот поцелуями, — хрипел Валенвайд. — А потом попросил забыть. Твой разум не помнит, но тело… оно не должно ни секунды сомневаться, Вероника. Мои чувства останутся с тобой навсегда.

— Анна Николаевна нейтрализовала действие Ублиума, — призналась ему. — Я вспомнила почти все. Только этими снами и спасалась здесь, в темноте.

— Значит, у нас снова одна память на двоих? Ладно. Пусть так. Мне трудно было нести груз одному, — отозвался Эрик. — Когда я понял, что ты тоже любила по-настоящему, я так пожалел, что заставил забыть. Наш месяц… наше счастье… Это было не милосердие, а трусость.

— Никогда больше не уходите, — велела ему строго. — И никогда… никогда не играйте с моей волей, моей памятью и моими чувствами!

— Обещаю. Я никогда не оставлю тебя, ягодка.

* * *

Он обманул. Опять обманул!

Когда я открыла глаза, упыря в клетке уже не было, а на подушке валялось мятое черное перо. Охранная сеть лоснилась зарядом, корень баньяна был отогнут обратно. Мой горький, одинокий плен продолжался, а было непросто поверить, что вчерашний визит вампира мне не приснился.

Нет, я не спятила. Не спятила! Эрик действительно приходил ночью, заверял в своей любви и обещал не бросать. Мои руки пахли его кожей, запах остался и в волосах, и на одежде… Он обнимал так крепко, что оставил на мне частички себя.

А потом уложил на подушку, накрыл пледом и бессовестно исчез в тумане из пряностей и песка!