Библиотека Флэйминга представляет собой небольшое здание, построенное в эпоху

динозавров. Оно зажато между полицейским участком, из которого мне машет Нил, и ветеринарным

кабинетом, куда пастор Джо несет своего попугая.

Я захлопываю багажник машины локтем и пытаюсь удержать внушительную стопку книг,

которая опасно балансирует.

— Не переживай, Лео, — бормочу я, толкая коляску свободной рукой. — Они не

упадут на тебя. Надеюсь.

Лео, сидящий в коляске, жует прорезыватель и смотрит на меня так, будто уже даже

не удивляется моим подвигам и идеям.

— Нужна помощь? — окликает Нил с парковки участка, залезая в свой шерифмобиль.

— Нет! — кричу я из-за стопки книг. Лео хватается за шнурки моих спортивных

штанов, раскачивающихся прямо перед ним, и затягивает их так сильно, что завтрак норовит

выйти у меня через нос. — Все в порядке!

Я плечом толкаю дверь библиотеки, она со скрипом открывается. Задним ходом я,

Лео, коляска и книги паркуемся внутри. Глухой охранник Отис смотрит на нас с долей скепсиса.

— Ага, осуди меня за шум, которого даже не слышишь, — бормочу я, выходя из холла

в главный зал.

Внутри нас встречает привычный запах: пыль, бумага, немного кофе и легкий аромат

старого лака на деревянных полках. Публичная библиотека Флэйминга — маленькая, но уютная.

Здесь есть все: от старых вестернов до детских книг, которые уже пережили три поколения

липких пальцев.

И, благодаря мне, теперь еще и небольшой, но быстро растущий отдел, скажем так… эмоционально

насыщенной литературы.

— Камилла? — тихо зову я. — Я принесла…

Когда я выглядываю из-за стопки книг и ставлю ее на ближайший стол, то замираю.

Потому что Камилла и Ричард… заняты. Настолько заняты, что, если бы это было в одной из моих

книг, автор бы написал: «их губы встретились с отчаянной страстью людей, которые забыли, что

мир существует».

Ричард прижат к столу библиотекаря, Камилла держит его за ворот рубашки, а их

поцелуй выглядит так, будто они участвуют в чемпионате «кто дольше продержится без воздуха».

Лео грызет прорезыватель с тихим поскрипывающим звуком, а я стою и думаю, что

только мне суждено заставать жителей этого города в их интимные моменты. Сначала миссис

Трент, теперь Ричард, не удивлюсь, если следующими будут мои родители.

Фу.

Стопка моих книг медленно съезжает по столу, и одна падает на пол с глухим

хлопком. Поцелуй, достойный целой главы в любовном романе, резко прерывается. Ричард смотрит

на меня широко распахнутыми глазами, а Камилла медленно оглядывается и поправляет свои очки

секси-библиотекарши.

Ух, я бы действительно что-нибудь написала про эту парочку.

— Юбка, — я откашливаюсь и стреляю глазами на бедра Камиллы, с которых мне

подмигивают чулки.

Камилла поспешно опускает юбку-карандаш, а Ричард вытирает помаду с губ.

— Я принесла новые книги, — продолжаю озвучивать очевидные факты, потому что,

видимо, никто из присутствующих не собирается нарушать молчание.

Даже Лео больше не скрипит прорезывателем, а хватает со стола ближайшую книгу,

чтобы попробовать ее на вкус. Я отбираю ее и кладу в стопку.

Камилла подходит ко мне с пунцовыми щеками, пока позади нее Ричард поправляет

рубашку.

— Извини, — шепчет она. — Мы… увлеклись.

— Я заметила, — улыбаюсь я.

Сложно не улыбаться, когда я уже предвкушаю, как сообщу эту новость Лили,

которая подпрыгнет до потолка от счастья.

— В отдел романтики? — Ками кивает на стопку книг.

Ричард проходит мимо, мельком сжав ее руку и шепнув:

— До вечера. — Он почти доходит до выхода, когда кричит своим строгим тоном: —

Жду тебя завтра на работе, Эванс. Не опаздывай.

— Хорошо! Надеюсь, когда я приду вовремя, твое лицо будет без помады.

Он что-то ворчит себе под нос и хлопает дверью.

— Не хлопай дверью! — возмущается ему вслед Камилла. — Это храм тишины.

Храм тишины, где не орет, на удивление, только Лео. Храм тишины, наверняка

оскверненный Ричардом и Камиллой.

— Да, тут романы, но есть и немного ромэнтези, — возвращаюсь к теме своего

визита. — Некоторые из них можно поставить даже в отдел подростковой литературы, потому что

дальше поцелуя дело не зашло. К сожалению, — ворчу я.

Ками смеется и хватает стопку книг, я следую за ней с коляской.

— Но, если серьезно, здесь есть действительно пару очень интересных

романтических фэнтези, которые могут понравиться детям лет шестнадцати. Я тут подумала,

может, получится сделать какую-то выставку? Близится конец учебного года, у детей впереди

целое лето, им необходимо выбрать литературу, которая не включает в себя Оруэлла и Твена. Не

пойми меня неправильно, это прекрасные писатели, но боже… подросткам это не интересно.

Неужели никто этого не понимает? Такими произведениями очень сложно привить культуру чтения.

А…

— Лола, — Камилла останавливается и резко заворачивает в ряд с романами. —

Остановись.

— Прости, — я пытаюсь отдышаться после своей речи. — Иногда меня заносит.

— Ничего, — ее пальцы пробегают по корешкам и начинают расставлять книги. — Я

ценю твою помощь библиотеке. И согласна, что Флэйминг нуждается в более… живых книгах, —

заканчивает она мысль, проводя пальцем по корешку одного из романов.

— Именно! — я киваю так энергично, что мой беспорядочный пучок на голове

подпрыгивает.

Лео ворчит что-то на своем языке, пока пытается стянуть с себя тонкую шапочку на

завязках. Я решаю его не трогать, ведь ребенок явно занят делом. Золотое правило материнства

гласит: не трогай того, кто не орет. И я не собираюсь трогать Лео.

Мы медленно двигаемся вдоль ряда, и я помогаю Камилле расставлять книги.

— О, эту я читала, — бормочу я, вытаскивая одну из книг на полке. Возможно, я ее

сюда и принесла. — Тут герой сначала пытается убить героиню, потом похищает ее, потом

спасает, потом снова почти убивает…

Камилла поднимает брови.

— Романтика?

— Естественно, — серьезно киваю я. — Он очень романтично приставил нож к ее

горлу.

Она тихо смеется и поправляет цветок в напольной вазе в конце ряда.

— Иногда мне кажется, что ты тайно хочешь превратить библиотеку в подпольный

клуб книжных развратниц. Не то чтобы я против, — она поигрывает бровями.

— Это называется читательский клуб, — поправляю я. — И он очень культурный. И я

искренне считаю, что в нашем городе этого не хватает. — Привычная неуверенность сковывает

дыхание, но я все же спрашиваю: — Как ты думаешь… я бы смогла создать что-то наподобие

читательского клуба на базе библиотеки?

Лео в этот момент тянется к яркой обложке с драконом и радостно визжит.

— Видишь? — торжествующе говорю я. — Даже младенцы тянутся к книгам.

Камилла смотрит на него и улыбается.

— Он пойдет в маму.

— Если не порвет все книги в моей домашней библиотеке, — вздыхаю я, потому что

Лео уже пытается стянуть три книги сразу. Я перехватываю их на полпути и возвращаю на полку.

Мы доходим до конца ряда, и Камилла аккуратно ставит последнюю книгу.

— Знаешь, выставка — это хорошая идея. Дай мне время, и я подумаю, как это

организовать.

— Конечно, — оживляюсь я, но что-то в груди неприятно свербит от мысли, что она

совсем никак не отреагировала на книжный клуб.

Камилла мудрая женщина, поэтому ее оценка очень важна для меня. Неужели она

считает, что книжный клуб — настолько глупая идея для маленького городка? Да, она не сказала

мне это напрямую, но молчание тоже не слишком хорошо воспринимается моим буйным мозгом.

— Ками, — тихо говорю я, — в этом городе только мы с тобой можем показать людям,

что читать действительно интересно. У нас даже нет книжного, не считая отдела прессы и

кроссвордов в супермаркете.

Камилла задумчиво смотрит на полки, а потом переводит взгляд на меня.

— Ты правда очень любишь книги, да?

Я сама не осознаю, как губы изгибаются в улыбке, а руки тянутся к ближайшей

книге. Одно из главных правил книголюба: гладь корешки книг каждый раз, когда проходишь мимо

полки.

— Книги слишком часто помогали мне встретить следующий день.

Она мягко и с пониманием кивает.

Лео в этот момент издает победный звук и, перегнувшись через поручень,

вытаскивает из корзины коляски блокнот, где время от времени появляются мои заметки для

собственной книги.

— И все, что я написала, теперь официально одобрено слюной моего сына, — ворчу

я.

Камилла смеется так громко, что прикрывает рот рукой.

— Боже, Лола, вы с Лео как ходячий сериал.

Я забираю у Лео блокнот, поворачиваюсь к Камилле, чтобы узнать, нуждается ли

библиотека еще в каких-то книгах, но у моего ребенка другие планы. Он тянется к полкам и

пытается схватить каждую книгу.

— Ладно. Пора нам уходить, пока он не решил попробовать на вкус всю американскую

литературу.

Мы направляемся обратно к ее столу, и Камилла сжимает мою руку.

— Просто хочу сказать, что я обычный сотрудник. Это не моя библиотека.

Я смотрю на нее и понимаю. Финансирование. У библиотеки просто не хватает денег

на все мероприятия, которые я постоянно предлагаю. Это приводит нас к тому, что их должен

выделить либо город, либо штат.

Но как убедить людей направить средства на книги, когда у города всегда есть

дела поважнее?

Я знаю это лучше, чем большинство жителей Флэйминга. Потому что мой отец — мэр.

И если кто-то думает, что быть дочерью мэра означает легко решать такие вопросы, то этот

человек явно никогда не был дочерью мэра в маленьком городе.

Я выросла, слушая разговоры о бюджете за кухонным столом. О том, сколько стоит

ремонт дороги после зимы. Сколько денег уходит на пожарную часть, школьные автобусы, очистку

воды, на бесконечные латания тротуаров, которые каждую весну трескаются, как старая

фарфоровая чашка.

И знаете что? Книги почти никогда не попадали в этот список. Библиотека — это

всегда что-то вроде… если останется.

Если после дорог, после школьной крыши, после нового оборудования в больницу,

после того, как миссис Донован снова пожалуется на уличные фонари возле своего дома,

останется пара центов, то библиотеке повезет.

Пальцы скользят по потертому столу с древним компьютером, пока Камилла

поправляет бумаги, а где-то в глубине головы появляется знакомая мысль.

Я могла бы поговорить с папой.

Не как дочь, а как житель города, которого волнует его судьба.

Я могла бы сказать ему, что библиотека нуждается в помощи. Что детям нужно

место, где они могут познавать мир сквозь призму книг. Что мой сын когда-то будет сюда

приходить, и я хочу, чтобы он любил это место, а не смахивал пыль с томов классики. Что

книги могут быть не только скучной обязанностью, а настоящим приключением.

Я представляю, как подхожу к отцу в мэрии. Как он поднимает голову от бумаг,

снимает очки и внимательно слушает. Джеймс Эванс всегда слушает, потому что души во мне не

чает, но воспринимает ли он мои слова всерьез — другой вопрос.

Именно поэтому в голове появляется другая картина. Та, которая слишком часто

бывает. Мужчины и женщины старше моего отца, решающие городские проблемы и попивающие

холодный кофе из чашек, смотрят на меня. И я, которая говорит что-то с энтузиазмом… а они

улыбаются той самой улыбкой.

Вежливой и терпеливой. Так улыбаются, когда слушают милую

идею, а не серьезное предложение.

Лола опять что-то придумала.

Дочка мэра постоянно летает в облаках.

Я тихо выдыхаю.

— Все в порядке? — мягко спрашивает Ками.

Я моргаю.

— Да.

Это почти правда.

Я снова обвожу взглядом библиотеку. Старые деревянные столы, кресла, в которых,

наверное, сидели еще родители наших родителей. Полки, медленно, но упрямо заполняющиеся

книгами, которые я приношу. Мне так хочется, чтобы это место стало чем-то большим. Чтобыво

мне увидели что-то большее.

Камилла вдруг наклоняется ближе и шепотом спрашивает:

— Итак… ты ведь никому не расскажешь?

Я пытаюсь подавить улыбку и сделать вид, что не имею понятия, о чем она говорит.

— О чем?

Она краснеет и снимает очки, бросая их на стол.

— О том, что ты видела.

Я прижимаю руку к груди с самым невинным выражением лица, на которое способна.

— Камилла, я — хранительница секретов.

Она облегченно выдыхает, а я выдерживаю паузу и добавляю:

— Но если Лили случайно узнает… я, конечно, буду очень удивлена.

Камилла закрывает лицо ладонями.

— О боже. Как неловко, что у Ричарда есть взрослая дочь, вполне осознающая, чем

мы занимаемся.

Лео радостно хлопает ладошками, будто аплодирует. И я почти уверена, что мой

маленький мальчик тоже на стороне сплетен.

Я выхожу из библиотеки с улыбкой, но с неугасающим чувством грусти в душе.

Когда-нибудь… когда-нибудь у меня хватит смелости все изменить.

Я достаю телефон и пишу девочкам, чтобы сообщить последние новости нашего

города.

«Дурка»

Я: Не поверите, что произошло.

Мия: Боже, пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть какая-нибудь сплетня. Я умираю со

скуки в этом глупом Нью-Йорке.

Джемма: Бедняжка, должно быть Таймс-сквер такой неинтересный, не то что наша городская

площадь…

Мия: Грубиянка!

Джемма: Сказала та, кто при своем прошлом визите украла из кофейни стакан с кофе миссис

Трент.

Мия: Никто не докажет, что это был ее стакан.

Лили: На нем было написано ее имя.

Мия: Это детали.

Я хихикаю и смотрю по сторонам, чтобы перейти дорогу. Видимо, потом придется

вернуться за машиной, ведь мы с Лили договорились погулять и должны встретиться на

Мейн-стрит.

Я: Недавно я видела, как голова миссис Трент что-то делала в районе ширинки Грега.

Я не настолько жестока, чтобы сообщать о похождениях Ричарда всем. Первой должна

стать Лили, поэтому решаю шокировать девушек развлечениями пенсионеров.

В чате повисает тишина, а потом происходит настоящий взрыв.

Мия: ИИСУС ХРИСТОС!

Джемма: Я же ела…

Лили: Возможно, миссис Трент тоже ела…

Я хохочу в голос, привлекая внимание прохожих.

Весна во Флэйминге ознаменует начало чего-то прекрасного. По крайней мере, для

меня. Я ждала весны так же, как миссис Линк надеялась, что ее джек-рассел перестанет лаять

на каждую проезжающую машину.

Мне приходится перейти на другую сторону дороги, чтобы этот пес не разбудил

моего задремавшего ребенка своим лаем. Конечно же, миссис Линк замечает меня и считает своим

долгом прокричать на всю улицу:

— Лола! — она подхватывает собаку и слишком резвым шагом для пожилого человека

переходит дорогу. — Давно не видела тебя. — Мы виделись два дня назад. — Как у вас с Лео дела?

— Все прекрасно, миссис Линк, как вы?

— Ох, знаешь… — Пес начинает ерзать и чуть не прыгает на коляску. Я опускаю

козырек чуть ниже. Не хватало еще, чтобы ее собака, которая только что сожрала с асфальта

окурок, лизнула моего ребенка. — Старость недобра ко мне, но все в порядке. Как Лео? Он уже

начал делать первые шаги?

— Нет, вы спрашивали меня об этом два дня назад.

— Моя кузина всегда говорила, что мальчики созревают позднее. Попробуй…

И в течение десяти минут я выслушиваю советы, пока все внутри меня протестует.

Как мне хочется научиться просто пресекать такие разговоры. Сказать что-нибудь короткое,

вежливое, но окончательное. Что-нибудь вроде: «Спасибо, но мы разберемся сами».

И уйти.

Но вместо этого я стою и киваю.

Киваю.

Снова киваю.

— …попробуй натирать ступни теплым оливковым маслом, — продолжает миссис Линк,

уверенно покачивая головой. — Это помогает детям быстрее начать ходить. Мой племянник пошел

в семь месяцев.

— Правда? — вежливо говорю я.

Внутри меня тихий голос устало шепчет: Лола, он почти годовалый ребенок, он

вообще-то еще имеет право просто… быть младенцем.

Но я все равно улыбаюсь, потому что так проще. Так всегда проще. Я делала так

всю жизнь.

Слушала. Кивала. Благодарила.

Даже когда советы превращались в завуалированные уколы.

Ты такая милая, Лола, но слишком мечтательная. Ты такая добрая, но тебе не хватает

серьезности. Ты хорошая девочка, просто иногда немного… в облаках.

Я даже научилась распознавать тон. Этот мягкий, почти ласковый голос, в котором

слова звучат как забота, но оставляют внутри маленькую занозу. И ты вроде бы не можешь

обидеться. Потому что формально тебя не оскорбили.

Тебе дали «совет».

Я всю беременность и первые месяцы жизни Лео слушала советы всего Флэйминга,

который, безусловно из добрых побуждений, пытался помочь мне, бедной одинокой женщине,

справляться с тяготами материнства.

Многие жители действительно оказали мне огромную поддержку, но есть и те, кто до

сих пор шепчется за спиной каждый раз, когда я захожу в кофейню. Или пытаюсь справиться с

коляской и тележкой в супермаркете. Или стараюсь не послать к чертовой матери каждого в

педиатрии при ежемесячном осмотре.

— …и еще попробуй не носить его так часто на руках, — добавляет миссис Линк. —

Дети быстро привыкают.

Я снова киваю. Хотя буквально вчера прочла три статьи о том, что младенцы не

могут избаловаться вниманием. Но объяснять это сейчас — значит ввязаться в спор.

А я…

Я ужасно боюсь споров. Боюсь повышенных голосов. Боюсь этих напряженных пауз,

когда люди смотрят друг на друга так, будто вот-вот начнется буря. Поэтому я всегда выбираю

мир. Даже если для этого приходится проглотить свои слова.

— Ну, я не буду вас задерживать, — наконец говорит миссис Линк, продолжая меня

задерживать и поправляя поводок своей гиперактивной собаки.

Я почти шумно вздыхаю с облегчением.

— Спасибо за советы, — говорю я.

Она улыбается.

— Ты хорошая мама, Лола. Просто немного неопытная, это нормально.

И вот опять. Фраза, которая звучит как комплимент, но почему-то каждый раз

оставляет ощущение, будто меня снисходительно похлопали по спине.

Миссис Линк уходит, а ее собака снова начинает лаять на машины.

Я медленно выдыхаю и толкаю коляску дальше по тротуару. Весенний ветер шевелит

ветки деревьев с распустившимися почками, и где-то над крышами кричат птицы. Флэйминг живет

своей спокойной, немного сонной жизнью. А я думаю о том, что, наверное, если когда-нибудь

захочу изменить что-то в этом городе… мне придется научиться говорить громче.

А не позволять остальным что-то кричать обо мне.

Когда я увидела две полоски на тесте, то уже знала, что так будет. Из-за

должности отца к нашей семье всегда было приковано внимание больше, чем к остальным жителям.

Факт того, что половина Флэйминга до сих пор задается вопросом, кто отец Лео, тоже не играет

на руку.

Не поймите меня неправильно, наш город по-своему прекрасен. Я люблю каждую улицу

и каждое «доброе утро» на Мейн-стрит, сказанное действительно от чистого сердца. Люблю

украшенные витрины к ярмарке, посвященной весне, и незамедлительную помощь случайного

горожанина, бросившегося спасать мою коляску при съезде с тротуара.

Но господи, какие все любопытные!

На самом деле, я и сама не прочь собрать все последние новости, словно прогулка

по центральной площади является своего рода прайм-таймом. Сложно отделаться от этой

привычки, когда знаешь, что чем быстрее узнаешь сплетню, тем правдоподобнее она окажется.

Я вдыхаю аромат влажного воздуха и, приближаясь к пожарной части, замечаю в

открытых воротах Лили и Джулию, наблюдающих за физподготовкой пожарных. Планировалось, что

мы прогуляемся по Мейн-стрит, но было бы преступлением пропустить шоу, работающее на благо

овуляции.

— Привет, — я обнимаю Лили и наклоняюсь, чтобы чмокнуть румяную щечку Джулии.

— Папа! — восторженно говорит она и указывает на сурового Марка, издевающегося

над Ноа, который халявит и «неправильно отжимается».

Из меня вырывается смешок, когда Джулия хмурится точно так же, как ее отец. Лили

качает головой и разглаживает маленькую складку на ее лбу.

— Мы вступили в этап подражания. Она повторяет абсолютно все.

— Ну… — вздыхаю я с легким смешком, расстегивая джинсовую куртку. — Скажи

спасибо, что она пока не повторяет слова Марка.

Лили смеется, и в ее смехе нет усталости, как в моем. Да, она тоже мама. И у нее

тоже бывают трудные времена, но… она выглядит иначе. Не знаю, в чем разница, но от нее

исходит это сияние, которого совсем не наблюдается у меня.

— Дай ей время, — говорит она. — Она уже вчера сказала что-то очень похожее на

«черт возьми».

— Не выдумывай, — добавляет Марк, проходя мимо и вытирая полотенцем шею.

Боже, на улице все еще достаточно прохладно, но вся команда обливается потом,

занимаясь с открытыми настежь воротами.

У этих мужчин ДНК викингов, не иначе.

Мы смотрим, как пожарные продолжают тренировку. Кто-то отжимается, кто-то бегает

с утяжелением, кто-то ленится и получает за это громкий окрик.

И тут я замечаю Гарри, который, кажется, тренируется за всю команду. Он не

останавливается ни на секунду. Его движения спокойные, выверенные, без показной резкости. Он

переворачивает огромную шину, будто она весит не больше, чем перьевая подушка.

Я замираю, сама не замечая, как перестаю покачивать коляску. В этом нет ничего

вызывающего. Никакого позерства. Просто мужчина, делающий свою работу. Просто мужчина, у

которого напрягаются мышцы при каждом движении. Просто мужчина, чей пресс мне очень

нравится.

Подайте на меня в суд.

Когда он поворачивается спиной, то у меня перехватывает дыхание. Я видела это

раньше, когда он лежал в больнице. Замечала из-за воротника футболки или рубашки. Но до сих

пор это зрелище ужасает. Не отвращает, просто… заставляет почувствовать всю боль, которую он

пережил.

Вся спина Гарри выглядит так, будто его кожу облили раскаленным воском, который

застыл неровными волнами и грубыми рубцами. Светлые, почти перламутровые участки

пересекаются темными, стянутыми полосами, где кожа навсегда утратила прежнюю эластичность.

Там, где должны быть плавные линии мышц, теперь — следы огня.

Ожоги тянутся вдоль позвоночника, будто пламя прошло по нему медленно,

раздумывая, забирать ли жизнь целиком. Рубцы уходят под лопатку, где пересаженная кожа

кажется чуждой.

Смотря на него сейчас, я не могу не вспомнить, каким видела его еще пару лет

назад…

Не здесь и не сильным.

А в больничной палате, полной запаха антисептика и тишины, которую нарушал

только ровный писк аппаратуры. Он лежал неподвижно, подключенный к трубкам, обмотанный

бинтами и окруженный чужой заботой. Девять месяцев комы — девять месяцев, когда между нами

каким-то образом установилась немая связь.

Я приходила почти каждый день и садилась рядом. Вслух читала ему книги, иногда

сбиваясь, когда слезы подступали слишком близко. Детективы, которые он любил. Романы,

которые выбирала я, потому что в них всегда был хеппи-энд. Иногда просто новости из местной

газеты, будто обычная жизнь могла зацепить его и потянуть обратно.

Книги совершенно невероятным образом соединили наши души так сильно, что иногда

я задумываюсь: «Действительно ли Гарри был без сознания, а не говорил со мной на каком-то

безмолвном языке?»

Я читала, он не отвечал, но я чувствовала и верила, что он слышит. Мы все верили

и навещали его так часто, как только могли.

Сейчас Гарри переворачивает шину. Снова и снова. Его плечи двигаются ровно,

спина напряжена, и ожоги растягиваются, подчиняясь телу, которое он буквально собирал

заново. Реабилитация была для него адом, даже если он старался это никому не показывать.

Я видела, как дрожали его руки, когда он впервые сел. Как стискивал зубы, делая

шаг. Как злился, когда тело отказывалось слушаться.

Гарри поднимает голову, вытирая пот предплечьем. На его татуированных руках тоже

есть следы — не такие страшные, но заметные: искаженные рисунки тату, плотная, чуть более

темная кожа, тонкие линии, пересекающие вены. Напоминания о пожаре на ранчо, который изменил

все, никогда не исчезнут с его тела, но я лишь надеюсь… исчезнут из его души.

Потому что Гаррисон Эшфорд заслуживает быть счастливым.

Он ловит мой взгляд, и все его тело напрягается сильнее, чем когда он работал с

весом. Его руки молниеносно хватают футболку и натягивают ее на себя. В глазах цвета

выдержанного виски, которые всегда источают уверенность, спокойствие, а временами и жаркое

поддразнивание, на мгновение мелькает… страх? Неуверенность?

Не знаю, что именно, потому что эта эмоция длится всего секунду. А затем на лице

Гарри появляется улыбка и взгляд, которым, как мне совсем не скромно кажется, он смотрит

только на меня.

Приходится опустить глаза и сосредоточиться на Лео, чтобы не дать этой мысли

засесть слишком глубоко.

— Клянусь, эти мужчины пьют какую-то особую святую воду, — шепчет Лил.

— В воздухе Флэйминга определенно есть что-то, — смотря на просыпающегося Лео, я

взмахиваю рукой в сторону части. — Что заставляет их выглядетьтак.

— Видимо, твой раздевающий взгляд так смутил Гарри, что он решил одеться, —

загадочно говорит Лили.

Я резко поворачиваю голову и смотрю на нее.

— Что еще за раздевающий взгляд?

— Ну знаешь, взгляд, когда на нем нет футболки, но ты хочешь, чтобы он снял еще

и штаны.

Я открываю рот и шлепаю ее по плечу.

— Лили Маршалл! Ты такая извращенка!

Она хохочет так громко, что могла бы сойти за чайку.

Лео в коляске начинает ерзать. Я наклоняюсь, поправляю ему шапочку, и он вдруг

поворачивает голову ровно в ту же сторону, куда смотрела я секунду назад.

— Не смотри, — тихо говорю я, скорее себе, чем ему. — А то он подойдет к нам, а

я до сих пор не оправилась после того, как он нашел мой лифчик за подушкой дивана.

Мы с Гарри просто чемпионы по неловким ситуациям. Неделю назад он пришел

починить мой слив в ванне (глупо бы не воспользоваться своим новым сексуальным соседом,

верно?), а потом я настояла на том, чтобы отблагодарить его чаем. Возможно, мне стоило перед

этим навести порядок в своей гостиной.

Гарри просто приподнял подушку, чтобы устроиться поудобнее, а потом с хитрой

ухмылкой прокрутил мой лифчик на указательном пальце и спросил:

— Это мне?

Я чуть не сгорела со стыда. Снова.

Лео, конечно, не слушает, хватается руками за поручень коляски и смотрит на

Гарри, расплывшись в широкой улыбке. Тот как раз проходит мимо, останавливается, чтобы

что-то сказать Марку, и вновь обращает свое внимание на нас. Его лицо тут же смягчается. Он

поднимает ладонь в коротком жесте приветствия.

Я отвечаю тем же, забывая на мгновение, как правильно поднимать руку. Боже, мой

мозг скоро превратится в вату.

Лео визжит и пытается выбраться из коляски, как только Гарри подмигивает ему. Я

беру его на руки, пытаясь приструнить его восторг лишь от одного взгляда на этого мужчину,

но он продолжает дико дергаться до тех пор, пока не замирает при крике Марка:

— Я сказал нет, Эшфорд! Ты остаешься в части, и это мое последнее слово.

Гарри глубоко дышит через нос, уперев руки в бока и разъяренно смотря на Марка.

Я ни разу в жизни не видела его таким злым.

Он пинает какой-то ящик с инструментами и уходит, бросив:

— Да пошел ты нахрен, Саммерс!

— Гарри, — качает головой Томас, медленно приближающийся к нему.

Он отталкивает его и поднимается на второй этаж пожарной части.

— Что ж, — откашливается Лили, подталкивая меня и призывая двигаться. — Это было

напряженно.

Она везет коляску Лео одной рукой, пока я держу за ручки Лео, который шагает со

скоростью улитки, но шагает. Может быть, мы еще и не пошли, но вполне можем сделать пару

шагов с опорой. Так что, миссис Линк, идите в задницу.

— Я думала, Марк допустил его к службе, — хмурюсь я, когда мы отходим чуть в

сторону, подальше от ворот.

Лили бросает быстрый взгляд на пожарную часть, будто проверяет, не слышит ли нас

кто-нибудь, и наклоняется ближе.

— Формально — да, — говорит она, удерживая за руку Джулию, рвущуюся к голубям. —

Но по факту… все сложнее.

Я напрягаюсь.

— Что значит «сложнее»?

Она тяжело выдыхает, словно обдумывает, говорить или нет.

— Пару недель назад был вызов. Ничего масштабного, задымление в старом ангаре.

Гарри настоял, чтобы поехать. Уже внутри у него свело ногу. Так сильно, что он на секунду не

смог двинуться.

У меня внутри что-то неприятно екает. Гарри ничего не говорил об этом, когда я

совсем недавно спрашивала о его самочувствии.

— Все обошлось? — спрашиваю я, поднимая Лео на руки и чувствуя, как ладонь

машинально сильнее прижимает его к себе. Он щурится от яркого солнца, парящего между

заснеженными верхушками гор, и утыкается мне в шею.

— Да, — кивает Лили. — Если бы не Ноа, который оказался рядом, все могло

закончиться куда хуже.

Я смотрю в сторону лестницы, на которой Гарри только что сказал свое резкое

«пошел ты», и исчез.

— Поэтому Марк решил отстранить его? — тихо спрашиваю я.

— Поэтому Марк его бережет, — так же тихо отвечает Лили. — Он допускает Гарри к

вызовам, только когда реально не хватает людей. Когда нет другого выхода. Или когда вызовы

не связаны с пожарами. И каждый раз потом злится — и на него, и на себя.

Я тяжело сглатываю, прекрасно осознавая, что это значит для Гарри.

— Полагаю, Гарри не слишком доволен этим, — рассуждаю я, хотя ответ очевиден.

— Он считает, что Марк его списывает. Что не верит в него и видит в нем слабое

звено.

Я молчу. Слова будто застревают где-то между грудью и горлом. Гарри может быть

временами безрассудным, но он ни в коем случае не слабый.

Лео вдруг тянет ручку к воротнику моего свитера, чтобы достать подвеску, с

которой постоянно играет, и это возвращает меня в реальность. Я целую его в висок, как делаю

всегда, когда мне становится слишком тесно внутри собственной головы.

— Вся его жизнь заключается в работе, — говорю я. — Марк не может забрать у него

это.

— Знаю, — кивает Лили. — Но, может, ему нужно найти что-то более важное, ради

чего стоит жить.

Я поднимаю на нее взгляд, прикладывая руку козырьком, чтобы защитить глаза от

солнца.

— В смысле?

Лили смотрит на меня долго и внимательно, будто не понимает, как я могу

осознавать чего-то очевидного, а потом мягко улыбается.

— Семья, Лола.