Я задыхаюсь и распахиваю глаза, встречаясь взглядами с темнотой. Обычно мягкий

писк пейджера звучит, как сирена, пока разум, вырвавшийся из вязкого кошмара, пытается

вернуться к реальности.

Сердце колотится так сильно, что распирает грудь, а боль, которую я на самом

деле не ощущаю, но думаю, что она есть, стягивает спину стальными прутьями.

Вытирая испарину со лба, нащупываю устройство на прикроватной тумбе и щурюсь в

тусклый свет экрана.

MVA w/ Entrapment

Highway 12 — Mile Marker 47

Priority 11[1]

Черт.

ДТП с зажатыми внутри.

Я резко сажусь, адреналин разрывает остатки сна. В голове мгновенно

выстраивается картинка: перевернутый автомобиль, металл, сжатый как бумага, запах бензина,

крики или — хуже — тишина.

Я повторяю себе, что сегодня не моя смена, но уже родное чувство беспомощности

сковывает мое тело, призывая что-то с этим сделать. Доказать, что на самом деле Гаррисон

Эшфорд не бесполезен.

Я сажусь, опускаю ноги на гладкий деревянный пол, охлаждающий мои ступни,

которые горят, словно я пробежался по углям.

Меган и Фокс сопят за моей спиной на другой половине кровати, даже не замечая

мой очередной приступ чего-то, что явно не является нормой. Ведь навряд ли можно называть

нормальным то, что почти каждую ночь мое тело горит, а я отчетливо ощущаю едкий запах

горящей плоти. Моей плоти.

Я закрываю глаза.

Вдох.

Выдох.

Это не по-настоящему.

Тело помнит то, что разум пытается отодвинуть подальше.

Я провожу ладонью по груди, будто проверяю, на месте ли кожа. Шрам под ключицей

тянет. Фантомно, едва уловимо, но достаточно, чтобы мозг снова подбросил картину,

пропитанную треском, жаром, который не просто греет — он, как голодный зверь, сжирает до

костей.

— Ты в порядке, — шепчу себе в темноту.

Пейджер все еще светится в руке, как маяк, зовущий меня присоединиться туда, где

требуется помощь.

MVA w/ Entrapment.

Highway 12.

Mile Marker 47.

Я знаю этот участок дороги. Слепой поворот и узкая обочина. Весной там до

последнего держится лед.

Priority 1.

Кто-то зажат в металле и ждет, пока чужие руки разрежут железо, чтобы снова дать

шанс на жизнь.

Я сглатываю, повторяя про себя снова и снова до тошноты.

Сегодня не моя смена.

Сегодня я должен спать.

Сегодня я обычный человек.

Но это слово — «обычный» — звучит так чуждо, будто его приклеили ко мне.

Возможно, я действительно нарцисс, но у меня не получается смириться с этой обычностью и

бесполезностью. Не после того, как я годами делал что-то важное. Спасал жизни. Ничего не

боялся.

Я встаю и подхожу к окну. Ночь в Монтане холодная и темная, как мой сон. Только

здесь, в реальности, есть вуаль ярких звезд и низко висящая луна. Они смотрят на меня, как

безмолвные товарищи, наблюдая за тем, что я сделаю дальше.

Где-то далеко уже воет сирена, и сердце начинает подстраиваться под этот звук.

Оно несется галопом, каждый удар молотом бьет по грудной клетке.

Я знаю, что парни справятся, но внутри все равно что-то скребет. После комы я

стал… другим. Тело будто не до конца мое. Иногда я думаю, что засну и могу не проснуться.

Иногда — что просыпаюсь, а часть меня остается где-то там, в девяти месяцах темноты,

напоминающей мазут.

И писк пейджера является доказательством.

Что я все еще здесь.

Что я могу.

Что я нужен.

Что я жив.

Я провожу рукой по голове, задерживаясь на шраме у затылка. Кожа неровная и

грубая, местами лишенная волос. Боже, это не тело, а дорожная карта в ад.

Как мне надоело натыкаться руками на постоянное напоминание о том дне. О своем

безрассудстве, чуть ли не стоившем мне жизни.

Пейджер снова коротко вибрирует, оповещая об обновлении. Я смотрю на экран.

Patient extricated. CPR in progress.2

[2]

Скорее всего, произошла остановка сердца.

Я сжимаю пейджер в кулаке так сильно, что пластик скрипит. Резко выдыхаю, делаю

шаг к шкафу, но потом останавливаюсь. Это не моя смена. Не говоря уже о том, что слишком

поздно. Пострадавшего от остановки сердца спасет только чудо.

А я никогда не был чудотворцем.

Я медленно возвращаюсь к кровати и сажусь. Когда мое сердце начинает замедлять

ритм, тишину ночи прорезает крик. Плач Лео я услышал бы даже под водой. Он так хорошо

знаком, что мне удается узнать его по первой высокой ноте, которую он берет с мастерством

оперного певца.

За последние несколько недель, что я живу в доме Томаса, было лишь пару ночей,

когда детский плач не становился саундтреком ночи.

Я сижу до последнего, слушая, как в соседнем доме ребенок изводит свою мать. Все

внутри меня ревет и кричит о том, что ей нужна помощь. Но я слишком хорошо знаю Лолу. Эта

женщина до последнего будет говорить, что «она справляется», даже если небо будет падать.

Да и навряд ли сумасшедший сосед, врывающийся в ее дом, выглядел бы адекватно

посреди ночи, верно? Верно.

Плач Лео на мгновение стихает, а потом возобновляется по новой, только вот на

этот раз громче и ближе. Я выглядываю в окно и вижу, что Лола укутывает ребенка в плед и

кладет в коляску.

Десяток минут мои ноги протирают дыры в полу Томаса, прежде чем несут меня на

первый этаж и к двери во двор. Я вспоминаю, что на мне лишь трусы, и, ворча, возвращаюсь

наверх, чтобы надеть что-то более приличное и не довести до сердечного приступа всех

соседей.

Меган и Фокс просыпаются и начинают носиться за мной, будто мы играем в какие-то

ночные догонялки.

— Даже не думайте, девочки. Вы разбудите весь город, если вас выпустить, — ворчу

я, натягивая спортивные штаны и футболку.

Они смотрят на меня и переступают с лапы на лапу. В конце концов Фокс взмахивает

пушистым хвостом, как бы говоря: «Ну и иди в задницу», — и укладывается обратно на кровать.

— Вообще-то это моя кровать.

Не важно, что вообще-то это кровать Томаса.

Меган присоединяется к своей сестре, полностью игнорируя кроватный запрет.

Я не выясняю с ними отношения и спускаюсь вниз. Обуваю кроксы и ступаю на мокрую

траву, которая с каждым теплым днем становится сочнее и зеленее.

Лола ходит по своей небольшой веранде. Шаг вперед, шаг назад. Коляска с Лео, не

умолкающим ни на секунду, покачивается в такт движению ее рук.

На ней лишь какая-то футболка с изображением Jonas Brothers и… ну и все. Даже

носков нет.

Она сошла с ума?

Как бы привлекательно она ни выглядела с растрепанными волосами и в футболке,

доходящей до середины бедра, я не могу не подумать о том, что на улице слишком холодно

посреди ночи.

Крик Лео постепенно стихает. Я вижу, как в тусклом свете луны плечи Лолы слегка

опускаются и расслабляются. Она аккуратно, я бы даже сказал почти не шевелясь, садится в

кресло-качалку и продолжает покачивать коляску ногой.

Голой ногой.

Нормально ли сгорать от желания натянуть на женщину шерстяные носки?

Я ворчу что-то сам себе, размышляя, насколько сумасшедшим буду выглядеть, если

перелезу через забор и предложу ей свои.

Лола протягивает руку и достает из нижнего отсека коляски… электронную книгу. Конечно

же, книгу она не забыла.

Я вижу, как хмурятся ее брови, когда она вчитывается. Вихрь эмоций проносится на

сонном лице от страницы к странице.

Я не знаю, сколько проходит времени, но кажется, ничто не способно сдвинуть меня

с этой мокрой травы, в которой я притаился, как какой-то сверчок.

Или маньяк.

Жалок, так жалок.

Я достаю из кармана спортивных штанов телефон и постукиваю по корпусу

указательным пальцем.

Просто напиши ей.

Это кажется таким простым, если бы не постоянное ощущение, что я балансирую на

краю крейсера, рассекающего бушующие воды. Любое неаккуратное слово, и я иду ко дну. А я

постоянно говорю неаккуратные слова, потому что во мне автоматически включаются заводские

настройки флирта, как только Лола Эванс уделяет мне внимание.

Я: Кто сегодня герой дня?

Лола отрывается от книги и тянется к нижнему отсеку коляски, чтобы достать

телефон. Белый свет заливает ее лицо, на котором появляется… улыбка.

Она улыбается. Улыбается для меня.

Грудь пробивает стрела, выпущенная каким-то купидоном, которого Лола держит на

своем поводке.

Ангел: Ты следишь за мной, Гаррисон?

Я ощущаю покалывание по всему телу и поднимаю взгляд от экрана к веранде.

Зеленые глаза, цвет которых мне даже не нужно рассматривать, обращены на меня. Я выдыхаю, и

небольшое облако пара срывается с губ. Лола слегка наклоняет голову, отчего ее волосы

скользят по плечу.

Я продолжаю смотреть, а она не отводит взгляд.

Ни один из нас.

Луна режет ее силуэт серебром, футболка с Jonas Brothers выглядит так, будто она

только что сбежала с подросткового концерта 2008 года, а не укачивает ребенка в три часа

ночи.

Мой телефон вибрирует.

Ангел: Я слышала, как хрустнула трава. Ты плохой шпион.

Я фыркаю и быстро набираю.

Я: Это тактическая ошибка.

Она закусывает губу, пытаясь сдержать смех, и я вижу каждую ее эмоцию даже на

приличном расстоянии.

Ангел: Как долго ты слоняешься по своему двору в темноте?

Я смотрю на нее поверх экрана.

— Достаточно, чтобы понять, что ты с голыми ногами и тебе холодно, — произношу

вслух, но сообщение так и не отправляю.

Лола прикладывает палец к губам, призывая меня к тишине. И я все же печатаю:

Я: Минуту. Максимум две. Я не маньяк.

Она поднимает бровь, глядя прямо на меня.

Ангел: Это звучит ровно так, как сказал бы маньяк. Особенно учитывая одержимость

определенной частью тела. Фут-фетиш?

Я улыбаюсь, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Мир на секунду

становится почти хрупким, и любое неверное движение может его разрушить.

Но все же я рискую и делаю шаг вперед. Потом еще один. Мокрая и холодная трава

неприятно щекочет щиколотки, но я не обращаю внимания.

— Ты босиком, — произношу почти беззвучно.

— Это не преступление, — отвечает она так же тихо, чтобы не разбудить сына.

А потом ее лицо становится строгим, и она указывает на телефон.

Ангел: Если ты еще раз заговоришь своим глупым ртом и разбудишь моего ребенка, я зарежу

тебя.

Я: Жестоко. Кажется, так сказал бы маньяк.

Я слышу, как Лола пытается сдержать хохот, закрывая рот рукой и глубоко дыша

через нос. Она слегка качает коляску ногой. Ее фиолетовый лак с блестками отражает белый

свет луны. И меня вдруг накрывает странное, абсолютно нелогичное желание: положить эти ноги

к себе на колени, провести горячей ладонью по ступне, накрыть их пледом.

Как будто это мое право.

Как будто это всегда было моим правом.

Я останавливаюсь у забора, подумывая о том, что у меня, возможно, действительно

фут-фетиш.

Ангел: Почему ты не спишь?

Она смотрит на меня так, будто между нами нет расстояния и забора высотой в

метр. Смотрит так пристально и вдумчиво, как если бы хотела дотронуться до меня.

У меня нет ни сил, ни желания что-то выдумывать, поэтому отвечаю честно.

Я: Проснулся из-за вызова, но сегодня не моя смена.

Ее взгляд меняется, становится мягче. Без жалости, просто мягче.

Ангел: Все нормально?

Я не говорил, что меня что-то тревожит. Я не говорил, что все мое тело зудит, но

она все равно спрашивает. Никто обычно не спрашивает это так.

Без любопытства.

Без драмы.

Просто — «все нормально?».

Не «все хорошо?», как спрашивают все. Потому что навряд ли все может быть

хорошо, когда ты стоишь посреди двора в мокрой траве в три часа ночи.

Я пожимаю плечами и набираю сообщение.

Я: Будет.

Лола медленно поднимается с кресла, подходит ближе к перилам веранды.

Нас разделяет только забор и метр ночного воздуха, пропитанного влажностью и

странной теплотой, совсем не присущей ночам в Монтане.

— Я тоже не спала, — тихо говорит она. — Лео решил, что сон переоценен.

Я не знаю, почему она вдруг решила заговорить, но при звуке ее голоса все внутри

меня просыпается, как тюльпаны, тянущиеся к солнцу. Стянутость кожи больше не беспокоит

меня, а спертое дыхание в легких выравнивается.

Я усмехаюсь.

— Он философ.

— Он тиран.

Мы оба смотрим на коляску, пока межу нами царит тишина. Такая, в которой слышно,

как кто-то дышит. В данный момент — маленький мальчик, из-за которого шепчутся два взрослых.

Лео что-то бормочет во сне и переворачивается на бок, уютнее устраиваясь в своем теплом

коконе.

— Ты замерзнешь. Иди и надень носки, — говорю я упрямо.

— Ты кто, полиция ног?

— Я практичен.

Она тихо смеется, чтобы не разбудить Лео, но достаточно, чтобы у меня внутри

что-то сжалось.

Боже.

Я не знаю, что между нами. Это не просто дружба. И не то, что можно беззаботно

назвать вслух. Но я уверен, мы оба это чувствуем. Или нет? Я не могу поверить, что такая

связь возможна между мужчиной и женщиной, если хотя бы кто-то из них равнодушен.

Лола возвращается в свое кресло и кладет руки на подлокотники, начиная быстро

стучать пальцами по экрану.

Я остаюсь у забора, потому что быть ближе к ней кажется правильным.

Ангел: Ты рад, что переехал сюда?

Вопрос звучит просто. Но почему-то все во мне кричит, что он не про дом.

Я рассматриваю ее волосы, спутанные ветром, мягкую линию шеи и пальцы, сжимающие

край футболки.

— Да, — отвечаю я тихо. — Рад.

Она задерживает на мне взгляд на долю секунды дольше обычного. Сердце в этот

момент буквально забывает, что должно биться. Его прямо сейчас не запустил бы и

электрокардиостимулятор.

Мы синхронно вздыхаем, когда пульс вновь начинает бег. Ночь слушает наше

дыхание, а прохладный ветер пробуждает мурашки.

Ангел: Думаю, самое время драматично уйти в темноту и лечь спать, Гаррисон.

Я: Ты не ответила на мой вопрос.

Я пересылаю ей первое сообщение, с которого начался наш диалог. Лола прикусывает

губу, подавляя широкую улыбку.

Ангел: Он байкер.

Я: Ты читала мне про него?

Возможно, я не знаю и не помню ни слова из тех книг, которые Лола читала, когда

навещала меня в больнице. Но я наслышан…

Наслышан, что она приходила каждый день. Что я реагировал на ее голос. Безумие,

не правда ли? Но я уверен, что вернулся только из-за нее. Первой мыслью, которая пришла ко

мне в голову после пробуждения, стало: «Я так и не сказал ей». Я так и не сказал ей, что

люблю ее.

И вот спустя почти два года все еще не сделал этого.

Можно считать меня идиотом, и я даже соглашусь, но кто бы смог признаться в

любви женщине, которая внезапно объявляет, что беременна? От другого.

Моя любовь к Лоле всегда была как бы «не вовремя».

Она подросток и наша разница в возрасте ощущается слишком остро. Она влюблена в

Томаса. Я переживаю потерю семьи. Я в коме. Она беременна.

Этот долбаный список, кажется, никогда не будет иметь конца.

Ангел: Нет, не читала. Это новинка.

Я: Скажи мне название и главу.

Ангел: «Раскаленная тьма», 23 глава.

Я быстро покупаю книгу на Amazon и загружаю ее в читалку на телефоне. Начинать с

середины книги может быть не совсем логично, но кто бы удержался?

Я: Я готов.

Ангел: К чему?

Я: К совместным чтениям.

Лола поднимает голову и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Я пожимаю

плечами и жестом показываю ей взять Kindle, чтобы приступить.

Она медленно поджимает ноги под себя — наконец-то — и снова берет электронную

книгу. Я опускаю взгляд на экран и читаю двадцать третью главу.

Первое предложение достаточно… красочное. Я моргаю, перечитывая снова и снова.

Я: Это точно про байкера, а не про механика с очень… обширным набором инструментов?

Почему гаечный ключ?

Лола резко прикрывает рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Ангел: Читай дальше. Там все раскроется глубже.

Я фыркаю.

Я: Он итак уже где-то очень глубоко.

Она давится смехом, качая коляску быстрее, чтобы замаскировать звук.

Я опираюсь плечом о забор и продолжаю читать. Байкер, судя по всему, не просто

плохой парень. Он — очень плохой парень. С татуировками, травмированным прошлым и привычкой

рычать вместо нормального общения.

Интересно.

Я: Он рычит? Это обязательное условие для мотоциклиста?

Ангел: Это называется «альфа-энергия». Тебе не понять.

Я: Я буквально альфа. У меня две собаки, и я их вожак.

Она закатывает глаза так выразительно, что я вижу это даже через полумрак.

Ангел: Прости, но ты максимум золотистый ретривер.

Я прижимаю ладонь к груди.

Я: Это было больно. Но ты не можешь знать наверняка. Проверишь мое рычание?

Лола прикладывает ладони к щекам, но ничего не отвечает.

Я возвращаюсь к тексту. Глава стремительно набирает обороты. Байкер прижимает

героиню к стене гаража так сильно, что на них осыпается штукатурка.

Я прочищаю горло, но продолжаю читать, хоть и ощущаю на себе взгляд женщины, чьи

глаза явно не направлены на текст, чтобы узнать, проломят ли наши герои стену.

Ангел: Ты опасный сосед, Эшфорд.

Я смотрю на экран. Слова крутятся в голове, как искры над пламенем, не давая мне

ухватиться за них, чтобы ответить что-то нормальное, а не то, что я хочу перелезть через

этот гребаный забор и зацеловать Лолу в этот поздний или ранний час.

Я выдыхаю.

Я: Ходят слухи, что по ночам я охочусь на красивых женщин с голыми ногами.

Ангел: Отлично, уговорил, в следующий раз надену подштанники на меху.

Проходит пару минут, когда мы оба тупо смотрим в экраны телефонов. Но потом все

же нарушаем молчание.

Ангел: Спасибо, что был здесь. Эта ночь не такая одинокая, как другие.

Я сглатываю. Лола не часто показывает, что ей тяжело. Она может забывать ребенка

в магазине и все равно твердить, что все в порядке и она справляется. Но синяки под глазами

размером с озера говорят о другом.

Я: Я рад, что ты провела со мной ночь, даже если выглядишь так, будто не спала

десятилетиями.

Ангел: Худший комплимент в истории.

Я: Может, если бы ты была в носках, то я бы сказал, что ты классно выглядишь.

Проверим в следующий раз.

Она смотрит на меня поверх телефона. Взгляд мягкий и немного уставший. А еще

слегка опасный, будто она намерена сделать все возможное, чтобы состоялся «следующий раз» вносках.

Ветер треплет ее волосы, и она сильнее поджимает ноги под себя, пряча их от

холода.

Ангел: Спокойной ночи, Гаррисон.

Я не двигаюсь.

Сердце колотится так, будто это не простая переписка, а душевные объятия после

долгих лет разлуки.

Я: Спокойной ночи, Шарлотта.

Она читает, медленно поднимает голову и вместо ответа просто смотрит на меня.

Потом экран телефона гаснет, но она все еще смотрит. И в этой тишине, где нет ни слов, ни

прикосновений, есть все, что скрывается при свете дня.

И именно поэтому мы оба не двигаемся долгие минуты.

В конце концов я медленно отступаю и иду к дому, чувствуя, как мокрая трава

поскрипывает под ногами. В эту ночь я не знаю ее чувств, но понимаю одно: если бы

не этот забор, я бы уже был рядом.

И именно поэтому он должен остаться.