Я чуть не швыряю что-нибудь в стену.

Приходится сдержаться только из уважения к этому доисторическому чайнику передо

мной.

По груди и спине стекает ручьем пот, и я опираюсь руками на столешницу кухни

пожарной части. Ярость, негодование и чувство собственной ничтожности застилают зрение, не

давая ухватиться хоть за что-то, чтобы заземлиться.

Мне нужно было посмотреть на нее. Мне просто нужно было продолжать смотреть на

нее, и я не послал бы своего капитана на глазах всей команды. Но я не мог вынести ее взгляда

после того, как она увидела мою спину.

Я ощущал ее внимание на каждом рубце, и это чуть не заставило меня содрать с

себя кожу. Мне удалось улыбнуться ей, но лишь на краткий миг. Потом я начал разговор с

Марком о сегодняшней смене и сорвался.

Черт, Марк не заслужил этого. И он определенно надерет мне задницу.

Я глубоко вдыхаю, а затем выдыхаю на семь счетов.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Мои руки дрожат, и пальцы немеют.

Шесть.

Я сжимаю и разжимаю кулаки, поводя плечами.

Семь.

Легкие пусты, но я все еще чувствую тяжесть в груди. Я все еще ощущаю себя

прижатым к земле и ни на что не способным. Беспомощным. Профнепригодным.

За моей спиной доносится грубый смех, подшучивания и басистые разговоры. Команда

поднимается на второй этаж: кто-то отправляется в душ, кто-то сразу же атакует холодильник.

Кто-то — мой приставучий лучший друг — как всегда спрашивает:

— Ты в порядке?

Я распахиваю глаза, хотя даже не осознавал, что закрыл их.

— Идеально.

— Ты…

— Я знаю, что облажался, не нужно читать мне лекцию, — оттолкнувшись от

столешницы, хочу обойти Томаса и его взгляд, который заставляет меня чувствовать себя

неудачником двадцать четыре часа в сутки.

Он рисковал своей жизнью ради тебя. Он дал команду, а ты ослушался. Он заботился о

твоей беспомощной голой заднице, пока ты был прикован к кровати. А ты все равно не можешь

взять себя в руки и не срываться на всех подряд из-за того, что не в силах справиться со

своей проклятой работой.

Томас упирается рукой мне в грудь, и на этот раз мне не удается оттолкнуть его.

— Ты не ребенок, чтобы я воспитывал тебя. Просто научись видеть плюсы.

Как мне научиться видеть плюсы там, где есть только гребаная черная полоса

минусов?

— Эшфорд, ко мне в кабинет.

Холодный приказ Марка, который мог заморозить Африку, звучит за моей спиной.

— Если бы ты дослушал его, то увидел бы плюсы, — похлопывает меня по плечу Томас

и уходит.

Я провожу рукой по волосам, выпиваю стакан воды залпом и, поправив футболку,

прикрывающую все то, что вызывает тошноту у любого нормального человека, следую в кабинет

капитана.

Проходя мимо нашей доски памяти, я замедляю шаг лишь на мгновение, ловя свое

счастливое лицо на фото. На нем я сижу рядом со своими девочками и выгляжу таким довольным,

будто получил Нобелевскую премию.

А я всего лишь спас двух щенков золотистых ретриверов, которые стали моими

детьми. Эти две девочки стали моей семьей. Они настолько верны, что не отказались от меня

даже тогда, когда их хозяин путешествовал где-то между раем и адом. Одну я назвал Меган, а

другую — Фокс, просто потому что моя мама всегда говорила, что красивые женщины носят

красивые имена.

Я подумал, что назвать собак именем Меган Фокс не так странно, как назвать их

Шарлоттой и Грейс. Потому что самая красивая женщина в моей жизни посчитала бы меня больным

на голову, если бы ее именем звали собак.

Я спускаюсь на первый этаж, вдыхая свежий воздух. Ворота все еще открыты, потому

что парни загоняют транспорт обратно и приступают к мойке. Солнце отражается от

ярко-красного бока Ягуара, одной из моих любимых машин, на которой я успешно завершил

столько вызовов, что сложно сосчитать.

Кроме одного.

Кроме одного гребаного элементарного пожара, где я решил спасти, сюрприз, козу.

Многие жители до сих пор считают, что это какая-то городская сплетня и шутка. Ведь кто

рискнет жизнью ради козы? О, ну такой идиот, как я. Пушинка, вышеупомянутая коза, может и

самое злое и вредное существо на ранчо «Дыхание», но она все еще живое существо. А я

спасатель.

Я стучусь в кабинет Марка и слышу:

— Входи.

Расправив плечи и почувствовав натяжение поврежденной кожи на спине, я делаю

глубокий вдох и прохожу. Марк изучает меня своими темными суровыми глазами, сидя за столом и

скрестив руки на груди.

— Садись.

— Я постою.

— Я сказал: посади свою упрямую задницу, — он хлопает по столу.

— Ладно, ладно, не нужно ломать стол, — ворчу я, хотя пора бы мне заткнуться.

Марк глубоко вдыхает, видимо цепляясь за последние крохи терпения, и резко

выдыхает.

— Мне не стоило посылать тебя, — говорю я первым, прежде чем Марк успевает

открыть рот. — Это было непрофессионально. И я понимаю, почему ты меня отстранил.

Он медленно приподнимает бровь, будто не ожидал, что я готов признать свои

ошибки.

— Ты закончил? — сухо уточняет он.

Я сжимаю челюсти.

— Да.

— Хорошо, — Марк откидывается на спинку кресла и складывает руки на груди. —

Потому что сейчас я скажу, а ты, впервые за сегодняшний день, просто послушаешь.

Тишина между нами натягивается, как трос, который вот-вот лопнет и снова шлепнет

меня по заднице.

— Ты думаешь, я держу тебя на коротком поводке, потому что считаю слабым, —

продолжает он. — Или потому что не доверяю. Или потому что мне нравится смотреть, как ты

бесишься.

— Разве не так? — не удерживаюсь я.

Он усмехается коротко, но без веселья.

— Я держу тебя, потому что ты мне нужен живым, Эшфорд.

— Я живой, — резко выдыхаю я, упираясь локтями в колени и крепко переплетая

пальцы рук.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты тренируешься? — Марк наклоняется вперед,

опираясь предплечьями о стол. — Не вижу, как ты выжимаешь из себя больше, чем должен, пока у

тебя не начнет сводить конечности?

Я замираю.

— Это не мешает мне работать.

— В обычных условиях — нет, — спокойно соглашается он. — А на вызове, где на

кону чужие жизни, где счет идет на секунды? Где ты должен бежать, а не надеяться, что

сегодня обойдется?

Я молчу, потому, честно говоря, мне нечего сказать. То, что Марк рано или поздно

узнал бы о моих проблемах на вызовах, было делом времени.

— Ты был в коме девять месяцев, — продолжает Марк уже тише. — Девять. Я

подписывал бумаги, готовясь тебя хоронить. И ты выбрался, потому что ты один из самых

сильных людей, которых я знаю. Так что не смей говорить мне, что я тебя недооцениваю.

— Но что я здесь делаю, Марк? — я тяжело сглатываю. — Что я здесь делаю, если не

могу выполнять свою работу?

— Я не говорил, что ты не можешь выполнять свою работу.

Он открывает ящик стола и достает плотную папку с официальным логотипом

департамента.

— Теперь слушай внимательно. — Марк кладет папку передо мной, но не двигает

ближе. — Штат пересмотрел структуру. Наш департамент получил финансирование. Нам утвердили

три должности лейтенанта.

Мир на секунду теряет фокус.

— Что?

— То, что слышал, — Марк смотрит прямо и упрямо. — Три офицерские позиции. Не

временные, а полноценные.

— И…?

— И ты в списке, Эшфорд.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Я хотел эту должность с того

момента, как понял, что у меня чертовски хорошо получается быть спасателем, даже если это

никогда не было профессией моей мечты. Просто так получилось, что Томас равнялся на Марка, а

я равнялся на Томаса. И вот мы здесь.

Когда я впервые шагнул в пожарную часть, то не мог подумать, что это станет моей

жизнью. Целью. Стремлением.

— Это шутка?

— Если бы я шутил, ты бы уже понял, — резко отвечает он. — Ты один из лучших

спасателей, которых я видел. — Он делает паузу. — Но…

Конечно, есть «но». Теперь, когда я чуть ли не инвалид, всегда есть но.

— Звание лейтенанта — это не только сила и опыт, — продолжает Марк. — Это

ответственность. Это умение остановиться, если ты не готов. Это способность отдать приказ и

не полезть первым в огонь, чтобы что-то себе доказать.

Я опускаю взгляд на папку.

— Ты предлагаешь мне это… при том, что не пускаешь на половину вызовов?

— Я предлагаю тебе это, потому что не пускаю тебя на

половину вызовов, — отрезает он. — Потому что я вижу картину целиком. И потому что знаю:

если ты возьмешь это звание, ты научишься беречь не только других, но и себя.

Марк встает и подходит к какому-то цветку, стоящему на полке шкафа с

документами. Он наклоняется и… нюхает его?

Черт возьми, Лили действительно поменяла химический состав его мозга.

— Решение будет приниматься не сегодня. И не завтра. Ты пройдешь комиссию,

медосмотр, оценку пригодности и собеседование. И если хоть раз ты выйдешь из себя, как

сегодня, — он поворачивается, смотрит мне прямо в глаза, — я вычеркну тебя собственноручно.

Тишина давит так сильно, что я слышу лишь стук собственного сердца.

— Как я могу быть достойным этой должности, если… — я провожу ладонями по грубой

ткани штанов. — Если не могу справиться даже с простым задымлением.

— Потому что есть кое-что, что ты, похоже, упорно забываешь, — говорит он,

понижая голос. — Мы не просто пожарные, Гарри.

Я хмурюсь, но удерживаю его взгляд.

— Мы не только тушим огонь, — продолжает он. — Мы парамедики. Мы спасатели. Мы

первые, кто приезжает, когда у людей инфаркты, аварии, утопления, передозировки, роды на

обочине дороги… — Он делает короткую паузу, но она говорит все невысказанные слова. — Иногда

наша работа — это не лезть в пекло, а держать голову холодной. Остановить кровь. Поддержать

дыхание. Удержать человека в сознании.

Я чувствую, как что-то внутри меня сжимается, потому что он прав. Возможно, мне

еще предстоит большой путь, чтобы вновь спокойно бежать в огонь, но разве моя работа

заключается только в этом? Нет. Я все еще могу спасать людей. Или чертовых коз.

— Ты все еще незаменим, — жестко добавляет Марк. — И должен помнить об этом хотя

бы потому, что почти год назад оказался в нужное время в нужном месте и спас жизнь женщине и

ее ребенку.

Он не говорит имя женщины, но мы оба знаем, о ком он. Мы оба знаем, что он

сказал это, чтобы достучаться до меня, потому что ничто не приводит меня в чувства так

эффективно, как Шарлотта Грейс Эванс.

У женщины есть какой-то невидимый поводок, привязанный к моему сердцу.

Я медленно выдыхаю.

— Ты серьезно насчет звания?

— Более чем, — кивает он. — И раз уж ты теперь претендуешь на такую должность,

то вот тебе ответственное задание. Департамент поручил каждой части обзавестись символом,

девизом и социальной сетью, где мы должны заниматься какой-то ерундой для привлечения

внимания молодежи к профессии. Займись этим, потому что, очевидно, мое лицо, — он взмахивает

рукой, — не такое привлекательное, как у вас с Томасом, например.

Я встаю, слегка разминая ноющую шею после тренировки. Темнота в голове

отступает, позволяя мыслям, на которые меня натолкнул этот разговор, будоражить кровь.

— Я передам комплимент Томасу, — усмехаюсь я. — Думаю, если заснять его ямочки

на щеках, то у нас будет большой прирост женщин в команде.

— Джемма пооткусывает им головы, так что нужно знать меру.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Я сделаю все возможное, чтобы соответствовать

званию лейтенанта.

Марк кивает.

— А теперь иди и приведи себя в порядок. Ты мне не нужен злым, как черт.

Я киваю и выхожу. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком. Так вот что Томас

имел в виду, говоря о плюсах? В моей груди впервые за долгое время появляется не злость…

А надежда.