«Дурка»

Я: Предлагаю присудить мне награду «Худшая девушка года».

Лили: Что случилось?

Джемма: Кажется, кто-то облажался.

Лили: Ты дома?

Джемма: Нет, я подстригаю миссис Трент.

Лили: Я не у тебя спрашивала.

Мия: Побрей ее налысо.

Я: Да.

Джемма: Лолс, от тебя я не ожидала такой жестокости…

Я: Я не тебе отвечала. Да, Лили, я дома.

Лили: Я возьму вино.

Джемма: Я возьму текилу.

Лили: И мармелад.

Мия: Ненавижу вас *рыдающий смайлик*. Позвоните мне по видео, я хочу напиться онлайн.

Я отхожу от окна, куда не перестаю смотреть, будто ожидая, что за ним магическим

образом материализуется Гарри. Все небо над Флэймингом затянуто дымом, полностью

перекрывающим красивые мазки заката. С того момента, как хлопнула дверь машины и от Гарри

осталось лишь ощущение его ладони на щеке, все внутри меня бунтовало.

Ладно, началось все на самом деле намного раньше.

Думаю, такое бывает у каждого человека. Когда ты открываешь утром глаза и

чувствуешь, как под ребрами сдавливает легкие, предвещая, что сегодняшний день будет

отличаться от остальных. Это чувство похоже на момент, когда ты переходишь дорогу и вдруг ни

с того ни с сего дергаешься назад, потому что внутренний голос шепчет «стой», хотя вокруг

нет ни одной машины. Или когда долгие дни стоит жара и ты точно знаешь, что именно сегодня

разразится гроза.

Ты живешь с этим весь день, пытаешься отвлечься, убедить себя, что это просто

усталость, гормоны, давление — что угодно, но это ощущение не уходит. Оно лишь нарастает и

без конца жужжит.

Когда Гарри вернулся со смены, я вздохнула, решив, что просто не выспалась и

именно поэтому придумывала себе ужасные сценарии. Но нет, как только он посмотрел на этот

чертов пейджер, внутри меня поднялся тайфун эмоций, твердивших мне: «что-то не так».

Я сажусь на диван, пытаясь выдавливать из себя улыбки для Лео. С кухни доносится

бренчание мисок, а потом шаги в сторону гостиной. Мама заглянула к нам, чтобы забрать

клубнику для одного из своих знаменитых пирогов. В этом году у меня хороший урожай. Не знаю,

то ли дело в погоде, то ли в том, что наконец-то расцвела не только клубника, но и я.

Говорят, что за каждым успешным мужчиной стоит сильная женщина. Но почему никто

не говорит, что за каждой счастливой женщиной стоит заботливый мужчина, который позволяет ей

не проживать «день сурка» в беготне за ребенком и водовороте домашних дел? Он позволяет

женственности распуститься в ней, как полевым цветам весной.

А еще я поняла, что за каждой улыбкой на лице матери стоит отец ребенка. Да,

Гарри не является биологическим родителем Лео, но он ни разу не отказался разделить со мной

ни одну ношу, которую я несу или несла одна. Глубоко внутри меня все еще таятся сомнения,

что я действительно кому-то нужна с таким количеством забот. Однако изо дня в день Гарри все

больше доказывает мне, что женщина в первую очередь должна оставаться женщиной, даже если

она способна свернуть горы.

И как же ужасно, что именно я подвела Гарри в тот момент, когда должна была

подарить ему поддержку. Не знаю, кем это делает меня, но точно не той женщиной, которая ему

нужна.

Я пытаюсь отвлечься от волнения за жизнь Гарри и чувства вины, наблюдая, как Лео

с собаками валяется на ковре. Он играет с их ушами и время от времени бросает на меня

взгляды «смотри, что могу», когда ему удается поймать их хвосты. Меган и Фокс — лучшие няни

для ребенка, и если бы я могла отмотать время назад, то наняла бы их на полный рабочий день

с первого дня материнства.

Если бы я могла отмотать время назад, то и Гаррисона Эшфорда я бы тоже забрала

себе намного раньше.

Мама садится рядом со мной, разглаживая складки на своих льняных брюках.

— Дорогая, если ты продолжишь так неестественно улыбаться, я решу, что у тебя

защемило лицевой нерв.

Я откидываю голову на диван и смотрю в потолок, чтобы слезы не покатились по

щекам, а затекли обратно. Что на самом деле отстойная идея, потому что они скатываются по

вискам к ушам.

Мама вздыхает и похлопывает себя по бедру.

— Иди к маме.

Простой фразы достаточно, чтобы я свернулась в позу эмбриона, положив голову ей

на колени. Теплые ладони поглаживают мою спину и голову. Этот жест позволяет почувствовать

себя ребенком, хотя у меня самой уже есть ребенок.

— Гарри поехал на этот пожар в заповеднике, и я не придумала ничего лучше, как

поссориться с ним на прощание.

Мне приходится уткнуться носом в живот мамы, чтобы Лео не слышал моих всхлипов.

— Что ты сказала ему? — спрашивает мама, смахивая с моих влажных щек налипшие

пряди волос. — Последний раз, когда ты так плакала у меня на коленях, Лео не хотел брать

твою грудь. И что-то мне подсказывает, что Гарри навряд ли отказывается от этого

предложения.

— Боже, мама, — хриплю я то ли сквозь смех, то ли сквозь слезы.

— Я хочу сказать, что Лео по итогу очень полюбил твою грудь. И это был просто

момент притирки.

— Не думаю, что мы притираемся с Гарри. Хотя отдам тебе должное — сравнение

хорошее. Дело в том, что я… — язык скользит по искусанной до крови губе. — Я сказала то, что

не должна была. Вывалила на него свои страхи, хотя ему нужна была поддержка. Я просто так

сильно испугалась, мама.

— И это неудивительно, — она расчесывает пальцами мои волосы. — Ты видела, с

какими последствиями он уже сталкивался. Видела, как он лежал в коме и боролся за свою

жизнь. Как проходил через реабилитацию, ненавидя весь мир. Ты влюблена в этого мужчину по

уши, неужели стоит винить себя за переживания о его жизни? Уверена, если бы Гарри был на

твоем месте и его девушка была вынуждена броситься в огонь, он бы приковал тебя к себе

цепями, а не просто высказал тревоги.

Этот образ так красочно вспыхивает в голове, что я невольно усмехаюсь. Потому

что Гарри действительно именно так и сделал бы. Он вытащил меня с работы, просто потрогав

мой горячий лоб.

Мамины пальцы продолжают медленно перебирать мои волосы, как будто распутывают

не пряди, а мысли.

— Вдруг я поселила в нем какую-то неуверенность своими словами? Не дай бог на

пожаре это будет отвлекать его…

— Я остановлю тебя, — мама похлопывает меня по спине. — Неужели ты действительно

веришь, что в мужчине, который из раза в раз входит в огонь, может так просто поселиться

неуверенность? Он справится со своей задачей просто для того, чтобы ты больше не боялась за

него.

— Почему ты такая мудрая? — я закрываю отяжелевшие от слез веки.

— Потому что я твоя мама.

Я обвиваю ее талию руками, чтобы прижаться к ней в этих странных неудобных

объятиях.

— Не знаю, почему именно сегодня во мне возникло это ужасное предчувствие,

которое буквально кричало, чтобы он остался дома. Просто хотелось быть уверенной, что он

вернется.

— К сожалению, жизнь не выдает гарантийные талоны, но зато она дает нам

возможность выбирать, кому мы можем признаться в своих страхах. И поверь мне, Лола, это

намного ценнее. — Ее пальцы начинают массировать кожу головы. Она всегда так делала по

вечерам, когда заплетала мне косы на ночь. — Знаешь, я тоже не могу назвать себя идеальной

женой. Было множество раз, когда в самые ответственные моменты у меня случались такие

истерики, что папа стоял и хлопал глазами. Но суть в том, чтотолько с ним я могла позволить себе эту истерику.

— Это что, должно меня успокоить?

— Нет, — честно отвечает она. — Это должно объяснить, почему ты выбрала именно

его, а он — тебя.

Как работает эта материнская мудрость? Почему я до сих пор не такая умная, как

моя мама? Почему с помощью одного разговора она расставила в моей голове все на места?

Ведь действительно — это огромная редкость найти в жизни человека, с которым ты

можешь поделиться каждым своим страхом. И да, я все еще считаю, что могла бы лучше

справиться с нашим разговором. Подобрать слова, которые не звучали бы так остро. Но разве

это было бы правильно? Я бы в очередной раз подавила в себе страхи и тревоги, спрятала их за

улыбкой, за привычным «все в порядке», которое так легко всегда говорить, лишь бы не

казаться сложной и не выглядеть той, кто слишком много чувствует.

И, возможно, Гарри уехал бы спокойнее, не увидев во мне этой трещины, не услышав

в моем голосе надлома, но тогда это уже была бы не я, а какая-то «удобная» версия меня.

Я прижимаюсь к маме сильнее, вдыхая знакомый запах ее духов, в котором всегда

есть что-то про дом, безопасность и детство, где взрослые точно знают, как устроен этот мир.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь раздается стук.

Мама поднимается с дивана, удерживая меня за плечи и целуя в лоб.

— Пойду открою. Если это Лили, я официально передаю тебя в ее руки. У меня пирог

сам себя не испечет.

Я сопливо фыркаю и вытираю слезы подолом футболки. Девочки врываются в мой дом

буйным ветром, забыв закрыть за собой дверь. Лили сразу же опускает Джулию к Лео и

приказывает ей:

— Джулия Саммерс, я скажу это один раз, и ты меня послушаешь, маленькая заноза.

— Она смотрит на нее материнским взглядом и указывает пальцем. — Ты. Не. Можешь. Кусать.

Лео. И собак, если уж на то пошло. Держи свой рот закрытым, юная леди.

Джулия хохочет над этим «строгим» тоном своей мамы, пока та пытается сдержать

смех.

— Когда с ними станет легче? — шепчет Лили, плюхаясь на диван.

— Думаю, в восемнадцать, — предполагает Джемма, возвращаясь из кухни с бокалами

алкоголя, который явно необходим нам всем. Спасибо всевышнему, что грудное вскармливание

закончилось, и я снова в игре под названием «За нас, девочки».

— Марк говорит, что Джулия и в восемнадцать задаст нам жару, — Лили выпивает

половину бокала за один глоток. Затем она достает из кармана телефон и звонит Мие по

видеосвязи.

Моя лучшая подруга появляется на экране с повязанным на голове полотенцем,

маской на лице и, думаю, литровым бокалом вина.

— Надеюсь, вы не начали оказывать психиатрическую помощь без меня?

— Нет, — отмахивается Лили. — Мы пока что только заняли делом детей.

Джемма в это время сидит в кресле и выжидающе смотрит на меня.

— Нам нужна какая-то преамбула или сразу перейдем к делу?

Я со стоном засовываю в рот мармелад, который притащила Лили. А потом

рассказываю пьесу под названием «Лола и ее истерика». Девочки слушают меня, лишь изредка

уточняя детали. Джемму очень интересует, посылали ли мы друг друга к черту, ведь, по ее

опыту, это основа драматичных ссор.

— Томас всегда выслушивал мои крики, а потом трахал меня на кухонном столе, —

пожимает плечами она, а мы с Лили стреляем глазами на детей, будто в этом возрасте они точно

знают значение слова «трахал».

— Я сделаю вид, что не слышала этого, — Мия морщится и даже отставляет вино. —

Сколько раз говорить вам, что рядом с моими братьями не может стоять слово «трахать».

— И тем не менее, именно в этом они хороши, — хихикает Лили.

Мия бросает салфетку, будто она сможет прилететь в лоб Лили через экран.

— Слушай, ну на самом деле все не так плохо, — протягивает Лили, возвращаясь к

насущной проблеме. — Я вообще умчалась в аэропорт и планировала улететь от Марка чуть ли не

на другой конец света. Психанула, с кем не бывает.

Джемма кивает, закусывая текилу… печеньем Лео?

— Да-да, мне пришлось везти эту истеричную задницу в Миссулу, пока она заливала

слезами мою машину.

Лили ахает и швыряет в нее подушку.

— А я еще посчитала тебя в тот день милой!

— Я хочу сказать, — Джемма обнимает подушку, которую в нее бросили. — Что мы все

время от времени подвержены выбросу эмоций. Особенно если сдерживаем их большую часть своей

жизни. Наверное, прелесть как раз в том, что эти мужчины — наши мужчины — могут смотреть на нас со спокойствием удава, пока мы кричим, убегаем и посылаем их к

черту. Они просто стоят рядом, дают нам выговориться до конца, а потом молча держат в своих

руках и делают вид, что ничего катастрофического не произошло.

Лили кивает так энергично, что ее хвостик дергается из стороны в сторону.

— Согласна, Марк вообще мастер этого. Я могу устроить ему сцену уровня

бродвейской постановки: с криками, слезами и обвинениями во всех смертных грехах — а он

будет стоять, смотреть на меня этим своим угрюмым взглядом и в какой-то момент просто

спросит: «Ты закончила или тебе еще нужно пять минут?». И знаете, что самое обидное? — Она

возмущенно вскидывает руку. — Мне почти всегда нужно еще пять минут. И он об этом знает.

Я невольно улыбаюсь, представляя эту картину.

— А потом? — спрашиваю я, укрывая ноги пледом.

— А потом он готовит мне ужин, потому что я добрее, когда сыта.

— Томас тоже так делает, — спокойно добавляет Джемма, крутя бокал в руках. —

Только без ужина, но иногда и с ним. Он не уходит, не хлопает дверью, не начинает доказывать

свою правоту. И в какой-то момент ты понимаешь, что уже сама не хочешь кричать.

— У меня, может быть, и нет мужчины, — привлекает внимание Мия, драматично

покашливая в динамик телефона. — Но у меня есть прекрасный отец. И я знаю, как должен вести

себя мужчина, любящий свою женщину. И Гарри пока что проходит по всем параметрам, но не об

этом… Я хочу сказать, что открыто говорить даже о своем эгоизме требует определенного уровня

доверия в отношениях. Конечно, Гарри нужен тебе, и нет ничего плохого в том, чтобы кричать

об этом, потому что только этот мужчина ни разу тебя не подвел.

Я смотрю на них, чувствуя, как внутри меня что-то медленно выравнивается.

— То есть… вы хотите сказать, что я ничего не испортила? — тихо спрашиваю я,

заплетая косу из бахромы на пледе.

Лили фыркает.

— Мужчина, который уходит после первой истерики — не мужчина.

С этим я согласна.

С фразой «За нас, девочки» мы втроем соприкасаемся бокалами, а Мия ударяет свой

о камеру.

— Боже, меня просто застал врасплох этот пожар. Не знаю, может, есть какие-то

психологические курсы для девушек пожарных? Я была в объятиях страха и отказывалась

отпускать Гарри туда, где абсолютно точно его жизнь в опасности.

— Обратись к моей маме, — щелкает пальцами Мия. — Она знает, как не сойти с ума,

когда мальчики на пожаре. Простите, дамы, я вынуждена бежать на это дурацкое свидание. Слава

богу, я уже выпила, и этот сноб будет веселее обычного.

Мы смеемся и прощаемся с ней.

Лео ковыляет ко мне в слезах из-за того, что Джулия отобрала у него кубик. Я

подхватываю его на руки и начинаю ходить по комнате.

— Вдобавок к этому у меня в голове бесконечно прокручивались все те дни, когда

он лежал в больнице и безжизненно слушал, как я ему читаю. А я привыкла, что теперь он

смеется или обсуждает со мной каждую главу. Как я должна была спокойно его отпустить, зная,

что он… — я тяжело сглатываю, переводя взгляд за окно. Темнота уже опустилась на город, но

небо так заволочено дымом, что не видно звезд. — Что он может не вернуться.

Когда я возвращаю внимание к Лили и Джемме, они погружены в свои мысли. И

неудивительно, ведь Марк и Томас тоже на вызове. Как они научились справляться со своими

эмоциями в такие тяжелые дни?

Словно слыша мой вопрос, Лили говорит:

— А теперь вспомни, как на меня повлиял один из вызовов Марка. Его не было тогда

несколько дней. Я сходила с ума, а мы еще тогда даже не встречались. Суть в том, что,

влюбляясь в такого мужчину, ты получаешь пожизненный абонемент на адреналин.

Джемма прочищает горло:

— На самом деле, сегодня я тоже была очень встревожена, хотя обычно справляюсь

достаточно хорошо в такие тяжелые моменты. — Она поглаживает головы Меган и Фокс, которые

утыкаются ей в живот, чтобы она срочно уделила им внимание.

У Джеммы и Томаса своя, особенная связь с этими девочками.

— Никогда не будет легко отпускать их, но ты можешь научиться не удерживать их

страхом. — Джемма поднимает на меня взгляд. — Потому что, как бы это ни звучало, мы не

защищаем их, когда цепляемся. Мы просто делаем этот момент тяжелее для них.

Я замираю, покачивая Лео, который уже перестал плакать, а теперь сопит мне в

плечо, цепляясь за ворот моей футболки так же, как недавно цеплялся за Гарри.

— Да, именно поэтому я чувствую себя полной дурой, — тихо признаюсь я.

— Потому что тебе кажется, что, если ты будешь держать его крепче, он останется,

— мягко отвечает Джемма. — Но он не останется. Он просто уйдет с ощущением, что оставляет

тебя в панике, а не в вере в него.

Лили кивает, закидывая ноги на диван.

— Марк однажды сказал мне одну вещь, когда во время беременности я так же, как и

ты, немного сошла с ума. — Она задумчиво делает глоток вина. — Он сказал: «Если ты смотришь

на меня так, будто я уже не вернусь, мне сложнее доказать тебе обратное».

Я с трудом выдыхаю. Наверное, именно так я и смотрела на Гарри.

— И что ты сделала?

— Обиделась, конечно, — Лили закатывает глаза. — А потом подумала и поняла, что

он прав. Мы не можем забрать у них опасность, но можем верить, что наступит утро и он

вернется со смены с букетом полевых цветов.

В комнате становится тихо, если не считать сопения Лео, бормотания Джулии и

редкого цокота когтей собак по полу.

Я провожу рукой по спине своего малыша, чувствуя, как он расслабляется в моих

руках.

— Нужно просто вместо плохих сценариев в голове выбирать те, где он приходит к

тебе. Может, немного потрепанный, с царапиной на лице, но живой.

— Выбирать, — бормочу я сама себе, покачивая Лео.

— Да, — кивает она. — Потому что это выбор. Такой же, как любить такого мужчину.

Это правда. Ведь, несмотря на все сложности и риски, я выбираю любить Гарри,

потому что он не просто делает мою жизнь лучше. Он делает ее легче, воздушнее. Он

действительно делает ее жизнью, а не бесконечным выживанием, где ты просто просыпаешься,

чтобы дожить до вечера.

Гарри появился в моей жизни так, будто кто-то открыл окно в душной комнате, в

которой я уже привыкла не дышать полной грудью. И вместе с этим свежим воздухом пришло

тепло, смех и ощущение, что рядом есть человек, на которого можно опереться.

Наверное, в этом и есть вся правда о нашей с ним истории. Нашей жизни.

Она не идеальная. Она… опаленная.

Как кожа, которая однажды уже пережила огонь, и больше никогда не будет прежней,

но при этом становится чувствительнее. Как жизнь, в которой есть место и боли, и любви, и

этим странным моментам, когда ты совсем не властен над своими эмоциями.

Лили и Джемма уходят, когда Джулия начинает сонно тереть глаза. Я сразу иду в

спальню, где долго сижу рядом с кроваткой Лео и смотрю в окно. На коленях лежит блокнот, в

который я в разные периоды жизни записываю случайные мысли, надеясь, что когда-нибудь они

сложатся в одну историю.

Проводя пальцами по подвеске, согревающую кожу с того дня, как Гарри застегнул

ее, я вспоминаю, как пульс затрепетал от его прикосновения. И с этим трепетом в душе в

розовом блокноте пишу первую строчку пролога про нас — в историю под названием «Опаленная

жизнь».