— Давай, чемпион, — я подбадриваю Лео, когда он отпускает мой палец и делает два

самостоятельных шага. — Тебе нужно побить свой рекорд.

Позавчера он установил новую планку в десять шагов. Поэтому мы находимся на

пороге чего-то выдающегося.

Лео размахивает рукой и пытается найти хоть что-то, за что можно ухватиться. У

него не так много вариантов, потому что мы посреди двора дома Лолы. И только Меган с Фокс

готовы всегда прийти на помощь. Они ходят вокруг него кругами, постоянно отвлекая и

облизывая пухлые щеки. Лео каждый раз фыркает от смеха и пытается поймать их хвосты.

Меган подбегает к нему, когда он делает четвертый шаг. Лео цепляется за ее

шерсть на спине, и они ускоряются, быстро доходя до конца грядки Лолы с цветущей клубникой.

— Лео, ты жульничаешь, — усмехаюсь я, пока он улыбается мне во весь рот. —

Меган, а ты пособничаешь.

Лео что-то отвечает на своем миньонском языке, заканчивая чересчур эмоциональное

предложение громким «Бах!» и плюхаясь на попу.

Я иду, чтобы поднять его, но он быстро находит занятие, срывая с грядки клубнику

и тут же засовывая ее в рот. Меган и Фокс сразу же присоединяются к нему.

— Вам повезло, что вас не видит Лола, — ворчу я, разводя эту команду

преступников по разным сторонам.

— Я бы не была так уверена, — доносится ее самодовольный тон со стороны веранды.

Я подхватываю Лео на руки и разворачиваюсь.

— У Лео явно нет аллергии на клубнику, — мы приближаемся к ней. — У моих собак

тоже.

— Твои собаки, кажется, не считают себя только твоими, — Лола кивает на качели,

где Меган и Фокс уютно устроились и даже положили головы на подушки.

Хочется сказать, что в жизни много чего может быть «нашим», если она позволит,

но у меня пищит пейджер. Я достаю его под пристальным взглядом Лолы.

В последнее время в нем не было нужды, потому что рядом с Лолой мне удавалось не

думать о работе. Как и удавалось почувствовать себя нужным, даже когда я просто танцевал

вместе с ней посреди кухни.

Но сегодня я еще не успел его отключить. Буквально час назад закончилась моя

смена. Я собирался забрать Лолу с Лео домой, чтобы показать им одну важную комнату, но,

видимо, не сегодня.

На небольшом экране пейджера высвечивается знакомый код. Я обхожу дом, чтобы

выйти на середину улицы, откуда лучше виден север Флэйминга. Дым пока что не такой высокий,

но уже виден даже от дома Лолы. Если данные диспетчера верны, у команды не так много

времени, чтобы локализовать пожар, не дав ему разрастись на многие акры. В сегодняшней смене

всего один экипаж, четыре человека. Это слишком мало для такой площади. Учитывая, что не у

всех пожарных в нашем департаменте есть разрешение на тушение лесных пожаров, ситуация еще

критичнее. Я уверен, что через минуту позвонит Марк, но мне не нужен его приказ, чтобы

оценить обстановку и принять решение.

— Мне нужно ехать, — я перевожу взгляд на Лолу и передаю ей Лео, цепляющегося за

мою футболку. Мне приходится мягко убрать его пальцы, даже если при этом жесте внутри меня

что-то обрывается. — Пускай девочки останутся у тебя.

— Что случилось? — Лола отшатывается, когда я проношусь мимо нее к машине.

Возможно, мне нужно немного сбавить обороты. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Горит хозяйственная зона заповедника, но я думаю, что вся северная часть

заповедного ядра.

Лола поворачивает голову и смотрит туда же, куда и я пару минут назад. Дым

заволакивает все больше бледно-розового неба, готовящегося к закату. Могу поспорить, что на

одном из виднеющихся холмов я уже вижу всполохи пламени.

— Гарри, — лицо Лолы медленно теряет румянец, отражая лишь беспокойство. — Ты

только что сменился. Ты даже не отдохнул после ночи дежурства. — По ее глазам вижу, что она

прекрасно понимает, почему я должен поехать. Но понимать и чувствовать — разные вещи.

Я делаю шаг назад, удерживая ее взгляд.

— Я не могу сидеть в этом дворе, видеть, как небо заволакивает дымом, и делать

вид, что это ко мне не относится.

— Я понимаю, — она проводит рукой по лицу, будто не хочет произносить следующие

слова. — Просто… это огромный пожар, Гарри.

Я замираю и смотрю на нее не моргая.

— Что ты имеешь в виду?

В моем кармане звонит телефон. Уверен, это Марк, но я не беру трубку и продолжаю

смотреть на женщину передо мной. На женщину, которая за последние месяцы позволила мне

поверить, что я всесилен. На женщину, которая теперь… сомневается во мне?

— Что ты имеешь в виду, говоря, что это «огромный пожар»?

Пульс на шее Лолы бьется так сильно, что я вижу это даже с расстояния, словно он

пытается вырваться наружу вместе со словами, которые она боится произнести. Она прижимает

Лео ближе к груди, как будто он может стать буфером между нами, и на секунду опускает

взгляд, но потом все же поднимает его прямо на меня.

— Я хочу сказать, что ты бросишься в этот огонь без раздумий и… — она делает

вдох, чтобы продолжить.

— Не стоит, — резко обрываю ее я. — Не заканчивай.

Я и так знаю, что она имеет в виду. Тот чертов день, который до сих пор иногда

проигрывается во мне среди ночи, сжимая легкие так, будто я снова там. Снова сгораю и не

могу вырваться.

Я медленно выдыхаю, стараясь не дать этому воспоминанию зацепиться за меня

сильнее, чем нужно.

— Нет, послушай… — Лола делает шаг и протягивает руку, будто хочет схватить меня

и никуда не отпускать. Я вижу в ее глазах лишь страх и сомнения. Это ломает меня сильнее,

чем собственная неуверенность, родившаяся после комы.

— Остановись, — резко говорю я, не в силах больше выдерживать этот взгляд. —

Просто остановись, Шарлотта.

Она замирает, ее рука повисает между нами.

— Я нужен своей команде и обсуждать сейчас, что…

— Ты нужен мне! — отчаянно говорит она, прижимая к себе испуганного Лео. —

Пускай я буду законченной эгоисткой. Но впервые в жизни я хочу быть ей и желать чего-то

настолько сильно вопреки убеждениям и тому, что «правильно». Мне каждый раз страшно

отпускать тебя на работу, потому что может случиться что угодно. Но с этим возможно

справиться. С чем я не могу справиться, так это с тем, что мой любимый мужчина смотрит на

этот чертов дым в небе испуганными глазами и все равно собирается нырнуть в него. Я боюсь за

тебя. И мне не стыдно это сказать. — Она задыхается к концу своей речи, яростно вытирая со

щеки слезу и встряхивая пальцы, будто ей ненавистны эмоции, взявшие над ней верх.

Из всех ее слов мой глупый мозг цепляется лишь за одну фразу: «испуганные

глаза». И как часто при мысли о работе, ради которой я буквально готов пожертвовать жизнью,

у меня испуганные глаза?

Лола шагает ко мне и, пока я нахожусь в плену собственных мыслей, кладет ладонь

на мою щеку. Обычно это прикосновение так сильно заземляет, что все тревоги уходят разом.

Прямо сейчас? Я чувствую себя так, будто мои легкие сжали в кулак.

Почему именно она? Почему именно она стала тем человеком, который засомневался

во мне? И почему это ощущается так хреново, даже если я сам прекрасно осознавал то, что она

сказала?

Глаза Лолы не отрываются от моих. Лео тянется и цепляется за мою шею, напоминая

мне: если сейчас я не сяду в чертову машину, то предам все, во что верил годами.

— Дело не в том, что я не верю в тебя, — тише продолжает она, словно заглядывая

в мою голову и видя все мысли. — Я знаю, на что ты способен. Знаю, что ты сильнее и смелее

большинства людей, которых я когда-либо встречала. — Она делает шаг ближе, и ее дрожащие

пальцы, опускаются мне на грудь, сжимая ткань футболки. — Мне страшно не потому, что ты не

справишься, а потому что ты будешь идти до конца, даже если цена окажется слишком высокой.

Я глубоко вздыхаю, всматриваясь в каждую черту ее лица. Мои губы за последние

месяцы изучили каждую солнечную веснушку. Сейчас хочется снова прикоснуться к каждой из них,

чтобы просто успокоить бурю эмоций внутри себя.

Улица начинает заполняться людьми, которые почувствовали запах гари, начинающий

накрывать город, как токсичный газ. Все поворачиваются на север, жужжа, как рой пчел. Потом,

как по сигналу, соседи смотрят на меня.

— Не заставляй меня делать этот выбор, Шарлотта, — качаю головой я, мягко убирая

руки Лео и целуя его в макушку. — Потому что если ты действительно поставишь на одну чашу

весов себя и Лео, а на другую… да что угодно, на самом деле — я выберу вас. А если сегодня я

выберу вас, то предам себя. Поэтому не заставляй меня этого делать.

Лола дрожит, хотя на улице стоит липкая жара.

— Я бы никогда не поставила перед тобой этот выбор, — ее рука покидает мою

грудь. — Но пообещай мне, что вернешься. Скажи мне, что мое ужасное предчувствие — просто

помутнение.

Я тяжело сглатываю, удерживая взгляд Лолы. Наверное, нужно успокоить ее и

сказать: «Я вернусь через пару часов». Но я не знаю этого. И я никогда ей не врал.

— Я сделаю все возможное, чтобы вернуться.

Лола до крови прикусывает губу, чтобы не расплакаться еще сильнее. Когда я хочу

ее поцеловать, ладонь упирается мне в плечо.

— Не целуй меня, ладно? — надломлено шепчет она. — Если ты сейчас поцелуешь

меня, я начну думать, что ты прощаешься. А я не переживу этого, зная, что даже не сказала,

что люблю тебя.

— Только что сказала, — пальцы нежно скользят по ее щеке, убирая прядь волос.

— Значит, проспойлерила, — мягко пожимает плечами она, пытаясь улыбнуться сквозь

слезы. — Но ты все равно вернись, чтобы услышать эти слова в подходящий момент. Например,

когда мы будем танцевать под дождем, как во всех этих романтичных фильмах, или смотреть на

закат. А может, тихо танцевать на кухне. Просто вернись, чтобы я снова могла прочитать тебе

книгу, а ты с нетерпением ждал бы эпилог.

Она любит меня. Я никогда не ждал этих слов в ответ. Если

бы Лола по итогу просто позволила бы мне любить ее — я бы принял это. Но слышать от нее эти

слова, даже если она «проспойлерила» нормальное признание, позволяет впервые за долгое время

перестать чувствовать себя обгоревшим до костей. Ее «Я люблю тебя» дарит мне пламенные

крылья, как у птицы феникс.

И я готов полететь, чтобы сделать свою работу.

Горло сдавливает от поступивших эмоций. Ни разу в жизни я не уходил на вызов с

таким тяжелым сердцем. Так ощущают себя все мои товарищи, у кого есть семьи? Они тоже

разрываются на части между любовью и долгом?

Я киваю Лоле и решительно разворачиваюсь, чтобы сесть в машину. Нельзя больше

терять ни секунды. По дороге в часть я убеждаю себя, что все будет хорошо. Что мне не

страшно. И в каком-то смысле страх действительно приглушен за счет адреналина, но он все еще

цепляется когтями за каждый мой ожог

Перед тем, как покинуть часть в полном обмундировании для тушения лесных

пожаров, я задерживаюсь возле фотографии этой чертовой козы.

— Если я не вернусь, Пушинка, то это будет на твоей совести, — шепчу я.

В ответ на меня смотрит козья улыбка с кривыми зубами, и что-то внутри меня

расслабляется. Парни проходят мимо этой фотографии тоже с легкими смешками. Эта коза

каким-то образом снимает часть тревог, которые мы все, без сомнения, испытываем, даже если

отдаем себя этой профессии многие годы.

Спустя пятнадцать минут пожарный автомобиль останавливается возле северной

полосы заповедника. Марк собирает нас, чтобы раздать команды.

Мы стоим плечом к плечу, и жар от пламени чувствуется даже сквозь защиту. Он

пробирается под кожу, пытаясь напомнить о том, что я уже однажды проиграл ему. Огонь трещит,

жрет сухую траву и поднимается вверх по склону, превращая привычный спокойный лес в ревущего

зверя.

Я чувствую, как пламя смотрит на меня точно так же, как и в тот день. Смотрит на

меня, как будто узнает. И, черт возьми, я тоже его узнаю.

Но я больше не позволю ему напугать меня, ведь мне нужно вернуться домой.

— Саммерс — правый фланг, — громко говорит Марк, обводя взглядом горящие акры

леса. Дождавшись от Томаса подтверждения, он переводит взгляд на меня. — Эшфорд — левый.

Я настолько сбит с толку, что роняю крагу.

— Я еще не получил должность, разве мне можно командовать?

— То, что ее не подписали в департаменте, не значит, что ты ее не получил, — он

пронзает меня взглядом. — Попробуем еще раз: Эшфорд — левый фланг.

Я расправляю плечи, глубоко вдыхая воздух, полный гари.

— Да, капитан.

И вот так я становлюсь ответственным не только за свой страх, но и за тех, кто

может ему поддаться, если позволить ему взять верх.

Марк снова приковывает к себе внимание и выкрикивает:

— Три единицы!

— Одно сердце! — заканчиваем мы.

Потому что у нас у всех одно сердце, и одни и те же страхи. У нас у всех есть

семьи, любовь к которым намного сильнее любого огня.