Ты понимаешь, что это происходит, когда твой ребенок просыпается десять раз за

ночь. Проще сказать — вообще не спит. Ты понимаешь, что это происходит, когда его щеки после

вечернего купания чуть краснее, чем обычно. Ты понимаешь, что это происходит по его

истеричному настроению и кубикам, которые он швыряет весь вечер без причины.

Ты понимаешь, что он заболел, и чувствуешь себя абсолютно бессильной, потому что

начинаешь заболевать сама.

И все же я не могла снова отпроситься у Ричарда с работы. Не говоря уже о том,

что деньги не падают с неба, к сожалению. Поэтому перед тем, как оставить своего больного

малыша с мамой, я налепила на лицо самое здоровое выражение и, сдерживая кашель, вылетела на

улицу.

Я знаю, что мама раскрыла мой блеф с первого взгляда на меня. Материнское зрение

с опцией рентгена никогда не подводило ее. Однако она догадывалась, что из этого спора

ничего не выйдет, поэтому молча бросила в мою сумку леденцы и капли для носа.

Господь, храни эту женщину. Потому что я не представляю свою жизнь без нее.

Теперь, спустя пять рабочих часов, я ощущаю ломоту в каждой клетке тела. Голова

гудит и умоляет меня выбросить к черту этот колокольчик над дверью танцевальной студии.

Очередной звон вырывает из меня тихий стон. Я агрессивно нажимаю на пробел на

клавиатуре, не поднимая глаз на посетителя. Мне нужно заполнить эту проклятую таблицу с

детскими группами.

— Кто вообще называет своего ребенка Кисимиси? — шепотом возмущаюсь я.

Люди сошли с ума.

— Полагаю, нужно радоваться, что нет Хагиваги.

Я вскидываю голову, встречая пару теплых глаз. Гарри перегибается через стойку

администратора, чтобы поцеловать меня. Но я резко отталкиваюсь от стола и отъезжаю на стуле

к стене.

Бровь Гарри медленно ползет вверх.

— И кто укусил тебя за задницу?

Я выдаю крошечный смешок, который перерастает в приступ кашля. Гарри

прищуривается, а потом решительно обходит стойку. У нас случается мини-драка, когда он

пытается приложить руку к моему лбу, а я отмахиваюсь от него, как от мухи.

— Шарлотта Грейс Эванс, — рычит он, наконец перехватывая мои запястья. —

Угомонись, женщина.

Его губы касаются моего лба, и я пораженно вздыхаю.

— Собирайся. — С этими словами он идет в сторону бальных залов. — Ричард, на

пару слов.

— Я работаю! — возмущаюсь я, спотыкаясь, выходя из-за стойки. Голова идет кругом

то ли от температуры, то ли из-за того, что я опять толком ничего не ела.

Ричард с Гарри что-то обсуждают, совсем не обращая на меня внимания. Потом мой

босс кивает и возвращается к группе. Гарри направляется ко мне тяжелыми шагами, по пути

перебираясь через стойку и хватая мою сумку.

— Тебе нужно еще что-то взять?

Я стою и хлопаю глазами. Да, мне нужно взять пару мозговых извилин, чтобы

наконец-то сформулировать предложение.

— Отлично, — он берет меня за руку и выводит из студии.

— Я работаю! — продолжаю имитировать попугая я, упираясь пятками в асфальт.

— Поработаешь в моей кровати, я тебе даже заплачу.

Я ахаю, тут же закашливаясь.

— Я что, проститутка?

Гарри оглядывается на меня, понимание медленно оседает на его лице.

— Я не это имел в виду. — Он сжимает мою ладонь. — Суть была в том, что ты

можешь просто лежать и не переживать, что останешься без денег. В этом смысл партнерства.

Семьи.

Я набираю полную грудь воздуха, открываю и закрываю рот. И все равно не могу

найти слов. Да что со мной сегодня? Может, это какая-то ранняя стадия деменции, а не грипп?

Мы стоим около пикапа Гарри, и в температурном бреду я наконец-то озвучиваю

вопрос, вокруг которого мы ходили, но так и не произносили.

— Ты хочешь быть моей семьей?

Гарри смотрит на меня так, будто я спросила, а точно ли трава зеленого цвета?

Сохраняя молчание, он открывает пассажирскую дверь и пристегивает меня, когда я занимаю

место.

Спустя несколько минут пути в тишине, в которой я успеваю проиграть все варианты

ответа на этот вопрос, доносится его спокойный голос:

— Думаю, простое «да» не будет верным ответом, а для длинного предложения у тебя

слишком высокая температура. Поэтому… — он бросает на меня строгий взгляд, когда я собираюсь

возразить. — Поэтому мы заберем Лео, приедем домой, где ты примешь лекарство, молча ляжешь в

постель и выслушаешь меня.

— Лео тоже заболел, — я ковыряю облупившийся лак на большом пальце.

— Невероятно, — бормочет Гарри, крепко сжимая руль. — Мы переписывались утром, и

ты сказала, что у вас «все в порядке». Клянусь Богом, Шарлотта, я запрещаю тебе произносить

эту фразу.

— Технически я ее не произнесла, а написала.

Гарри поворачивается ко мне так медленно, что я сразу понимаю — сегодня не

лучшее время для шуток. Он взбешен, как никогда прежде. Видимо, если что и может вывести

этого мужчину из состояния равновесия, которому могли бы позавидовать артисты цирка дю

Солей, так это… моя температура?

— Почему ты не сказала, что вы заболели? — выдыхает он, сворачивая на мою улицу.

Я долго ищу ответ на этот вопрос, хотя он, кажется, очевиден. Потому что однажды

мне пришлось переступить через свою гордость и обратиться за помощью к отцу Лео. Я не знаю,

чего ожидала, но была настолько в отчаянии, что умоляла его приехать, когда моего ребенка

увезли на скорой в Миссулу. Лео тогда исполнилось три месяца. И, оказывается, в три месяца

пневмония у детей распространяется со скоростью пожара.

Отец Лео живет в Миссуле. На тот момент он даже ставил «палец вверх» на все

фото, что я отсылала. Я была глупой и напуганной до смерти. Мне просто хотелось разделить с

кем-то этот страх. И я написала ему.

Он поставил «палец вниз» на мое «У нашего ребенка пневмония. Мне нужна помощь».

После этого я не просила помощи ни у единой души. И никогда не называла Лео

«нашим».

Знаю, что Гарри ни за что не отказал бы в помощи. Но моему мозгу слишком сложно

поверить, что кто-то действительно бросит свои дела, если этого не сделал отец ребенка.

— Ты сказал, что мы поедем домой? — перевожу тему я, потирая ноющий висок.

— Да, я закончил основные работы в доме. Там осталось покрасить пару комнат, но

это не срочно. — Гарри паркуется и выходит из машины. — Жди здесь. Я написал твоей маме,

когда мы вышли из студии. Она, наверное, уже собрала Лео.

Я даже боюсь представить, о чем еще с ним может переписываться моя мама. У

женщины отсутствует фильтр.

Гарри уходит, а я откидываюсь на сиденье с вихрем мыслей в больной голове.

«Домой».

Гарри не сказал, что это «его» дом. Он также не захотел проводить время в моем

доме. Или вести меня в дом Томаса. На самом деле, если подумать, он даже ни разу меня туда

не приглашал, пока жил там. Возможно, я снова ищу смысл там, где его нет. Но есть что-то

особенно привлекательное в мужчине, который хочет видеть тебя исключительно на своей

территории. Разве нет?

Мама выходит вслед за Гарри с Лео на руках. Она кладет необходимые вещи и

заглядывает на пассажирское сиденье, чтобы чмокнуть меня в лоб.

— Помни, что тебе нельзя ничего с медом. Анафилактический шок нам ни к чему. И

не забудь прополоскать горло. Я положила теплые носки и ту пижаму на флисе, надень их на

ночь, хорошо? О, и закрой окно, пока будете ехать. У Лео нет температуры уже несколько

часов, нос тоже дышит, думаю, вы просто простыли из-за жары, и все обойдется.

Я киваю, не имея сил сопротивляться ее наставлениям, даже если знаю все

наизусть.

— Напиши мне перед сном, ладно? — она снова целует меня в лоб, а потом начинает

рассказывать Гарри о том, как в четыре года у меня резко появилась аллергия на мед, и она

«не знала, почему моя задница такая красная».

— Мам! — хриплю я, смущенно прикрывая рукой глаза. — Он понял.

— Молчу, молчу, — щебечет она, отступая к дому.

Гарри со смешком занимает водительское место после того, как усаживает Лео в

автокресло. Я протягиваю руку назад, и мягкая ладошка сразу обхватывает мой палец.

— Эй, мамочка рядом, — шепчу я. — Сейчас мы приедем домой и будем кашлять в

унисон.

Гарри бросает на меня взгляд, согревающий мое покрытое мурашками от озноба тело.

— Домой, — повторяет он, сжимая мое колено.

* * *

В доме Гарри витает слабый аромат дерева и побелки. Аромат ремонта.

Во время беременности я готова была не вылезать из строительных магазинов. Мне

буквально хотелось искупаться в краске, чтобы этот едкий аромат проник в каждую мою пору. То

же самое касалось запаха асфальта и бензина. И я уже вообще молчу о том, что мне хотелось

есть мел вперемешку с землей.

Поэтому сейчас, вдыхая этот тонкий аромат нового дома, в груди расцветают

воспоминания о том, как Лео резвился в моем животе, стоило мне задержаться в отделе с

красками.

После того, как Гарри провел медосмотр меня и Лео, он устанавливает детский

манеж на первом этаже. Меган и Фокс носятся вокруг него и явно думают, что это для них.

— Девочки, прекратите, — фыркает он, когда они то и дело утыкаются влажными

носами ему в лицо.

Я опускаю Лео внутрь манежа, а Меган тут же перепрыгивает через ограждение,

чтобы присоединиться к нему в игре с пирамидкой. Фокс не отстает, приземляясь рядом и

начиная лизать сладкую детскую пятку.

— У нее тоже фут-фетиш? — хмыкает Гарри, поднимаясь с колен.

Фокс всегда стаскивает с Лео носки, чтобы иметь лучший доступ к его пяткам.

— Я думаю, она просто не может держать себя в руках, когда чувствует аромат Лео.

Он пахнет как только что испеченный синнабон.

Гарри наклоняется, чтобы потрогать лоб Лео (в сотый раз), и его плечи немного

расслабляются.

— Он, кажется, совсем здоров.

— Ночью он так драматизировал, что мне казалось, у него какой-нибудь новый вид

африканского гриппа.

Но прямо сейчас я согласна с тем, что мой ребенок не выглядит больным. Он

смеется во весь голос, когда Фокс продолжает атаковать его пятку, и его сопли не текут до

подбородка. Чудеса.

А вот я ощущаю себя так, будто меня несколько раз захватило и выплюнуло торнадо.

Гарри ведет меня на кухню цвета топленого молока, залитую красными лучами

заката. Я задерживаю дыхание от вида, открывающегося через широкие окна в фермерском стиле.

Озеро отражает небо, раскрашенное в розово-красные тона, а за горы медленно опускается

солнце.

— Как красиво, — шепчу я, подходя ближе к раковине, над которой расположены

окна. С моим шикарным воображением мне не составляет труда сразу же представить, как мытье

посуды становится намного приятнее с таким пейзажем перед глазами.

Гарри подходит со спины, и его губы опускаются на разгоряченную кожу. Я приняла

жаропонижающее, но, кажется, рядом с ним моя температура опускаться не собирается.

— Это все может быть твоим, — тихо говорит он. — Ты спросила, хочу ли я быть

твоей семьей? Я хочу быть твоим домом, Шарлотта. Хочу быть крепким фундаментом, на который

ты сможешь опереться. Хочу быть стенами, которые не дадут разъяренному ветру пошатнуть тебя.

Хочу быть крышей, которая укроет тебя от любого дождя. Я просто хочу быть твоим.

Я разворачиваюсь и обвиваю руками его шею. Красные лучи ложатся полосами на лицо

Гарри, подчеркивая каждую мягкую морщинку в уголках его глаз.

— Я… — я пытаюсь собраться с мыслями, пока сердце несется галопом от всех слов,

сказанных им. — Ты уверен? Пойми меня правильно, я не хочу сомневаться в тебе, да и не

сомневаюсь, — выдыхаю я. — Но я не могу перестать думать о том, что такой мужчина, как ты,

мог бы запросто завести свою семью. Своего ребенка.

Гарри хмурится и пристально всматривается в мои глаза.

— Мне не нужно заводить свою семью, потому что она у меня есть. С моей женщиной

и ребенком, которого я считаю своим.

Я втягиваю воздух. Гарри, кажется, только сейчас осознает вырвавшиеся из него

слова.

— Прости, я должен был, наверное, спросить… разрешение? Или что вообще нужно,

чтобы называть ребенка своим, когда он не твой? — он проводит рукой по растрепанным волосам.

— Я не знаю, как правильно это делается или говорится, Лола, но я знаю, что не собираюсь вас

отпускать, когда вы наполняете мою жизнь чем-то, кроме пепла в моих легких.

Слеза скатывается по моей щеке, и Гарри быстро ловит ее большим пальцем. Это

самые сумбурные и красивые слова, которые я слышала за всю свою жизнь. И все же…

— Мне страшно, что через время ты посмотришь на меня, на нас и поймешь, что

выбрал не ту женщину. Не ту жизнь. Поймешь, что где-то там есть вариант правильнее и чище.

Без ошибочного прошлого. Без сплетен, преследующих меня. Без сложностей в каждом моем дне.

Гарри протягивает руку мне за спину, и через мгновение на кухне раздается

мелодия. Я оглядываюсь, находя старый радиоприемник.

— Потанцуй со мной, — вкрадчиво говорит он, словно только что из меня не

изверглись все тревоги разом.

— Зачем? — я медлю, но все же отталкиваюсь от столешницы, оказываясь в его

руках.

— Этот приемник стоит тут… да черт его знает сколько. Мне кажется, он сохранился

еще со времен моей бабушки, — Гарри крепко удерживает меня за талию, пока мое ослабевшее от

болезни тело полностью опирается на него. — Отношения моих родителей не были идеальными. Как

и все отношения в этом мире, — тихо продолжает он, овевая мою макушку теплым дыханием. — И

каждый раз, когда мама с папой громко ругались на кухне и у кого-то из них заканчивались

аргументы, в ход шел этот приемник. Папа включал его и приглашал маму на танец. Она сразу

замолкала и вообще забывала, почему разозлилась на него.

— Ты решил, что я забуду, почему только что вывалила на тебя все свои заморочки,

как в кабинете психолога? — спрашиваю я, проводя кончиками пальцев по его груди.

Мы одновременно бросаем взгляд в гостиную, когда Лео громко смеется из-за того,

что Меган и Фокс отбирают его колесики пирамидки.

— Нет, — продолжает Гарри. — Я не думаю, что ты забудешь это. То, с чем ты

столкнулась, прожив в одиночестве беременность и первый год ребенка, сложно стереть из

памяти одним танцем. Но я буду стараться, Лола. Я буду стараться, чтобы, глядя на меня, ты

ни разу не подумала, что вы с Лео делаете мою жизнь сложной. Потому что это не так.

— Почему?

Большие ладони обхватывают мое лицо, заставляя меня посмотреть на него. Гарри

поглаживает пылающие щеки грубыми подушечками пальцев.

— Потому что я люблю тебя. Потому что я любил тебя годами. Потому что я уверен,

что жизнь дала мне вторую попытку только для того, чтобы ты стала моей.

Я утыкаюсь в его грудь, пропитывая футболку слезами. Мои плечи трясутся от

всхлипов, разрывающих грудь. От усталости в костях, которую я наконец-то могу с кем-то

разделить. От облегчения, что мне не нужно бояться за завтрашний день. Я просто впервые за

долгое время позволяю себе поверить в то, что достойна счастья. И оно держит меня в своих

руках.

— И как долго ты меня любил, Гаррисон Эшфорд? — хриплю я, поднимая голову и

мягко касаясь губами его шеи.

— Если я скажу, что с того дня, как ты начала выговаривать букву «р» в моем

имени, ты поверишь?

Да.

Я настолько уставшая после бессонной ночи и рабочего дня с температурой, что

меня еле держат ноги. Слезы продолжают течь по щекам, когда Гарри подхватывает меня на руки

и несет в гостиную. Мы опускаемся на диван напротив детского манежа, где Фокс и Меган чуть

ли не дерутся за машинку, а Лео смотрит на них, как на цирковых животных.

Гарри поглаживает мою поясницу, крепко прижимая к себе, его губы опускаются на

лоб.

— Спи, Ангел.

И я закрываю глаза.

Чувство безопасности окутывает меня со всех сторон. Я не чувствую привычной

тревоги из-за того, что не имею права даже поспать. Все мое тело расслабляется так сильно,

что впервые с того дня, как две полоски появились на тесте, мне не страшно.