Наконец-то мой дом перестал парить над Флэймингом, как чертов НЛО, и я могу

приступить к ремонту.

Этим утром я быстро заехал к Саммерсам, чтобы взять у Рида один из необходимых

инструментов. Каким-то образом «быстро» превратилось в завтрак из трех блюд. Теперь Элла

порхает надо мной вот уже добрые тридцать минут, снова и снова спрашивая меня о здоровье.

Когда она наконец-то опускается за стол, они с Ридом синхронно поднимают

«дежурные» кружки, как они их называют, и отхлебывают чай с характерным звуком. Их глаза

изучают меня так пристально, что мне, почти тридцатилетнему мужчине, хочется поерзать на

стуле, как пятилетнему ребенку.

— Итак, мне еще долго смотреть на тебя, прежде чем ты расскажешь о своем

любовном фронте? — вздыхает Элла и ставит кружку на стол.

Я прищуриваюсь, пытаясь понять, откуда она знает.

— Я убью Томаса.

— О, — она отмахивается. — Это был не Томас.

— Люк, — киваю я.

Томас и Люк — самые болтливые в этой семье. Но если Томас хоть немного умеет

контролировать себя, то Люк в прошлой жизни явно был попугаем.

— На самом деле, он тоже не слишком удивил меня, потому что Руби позвонила мне

еще в тот день, когда ты «собирался сожрать Лолу на кухне, а потом вышел в сногсшибательной

форме и подмигнул ей». Ее слова, не мои.

— Джеймс сказал, что его форма не такая уж сногсшибательная, — встревает Рид.

— Джеймс просто не может смириться, что Руби находит Гарри очень очаровательным.

Он ревновал ее к каждому столбу, сколько я себя помню, — Элла закатывает глаза на Рида.

— Неправда, — Рид ставит кружку, и чай выплескивается. — Это Руби всегда

провоцирует его. Ты знаешь, что она даже в колледже ходила на свидание с гольфистом, чтобы

привлечь внимание Джеймса? Кто вообще ходит на свидание с гольфистом?

— Ага-ага, — снисходительно кивает Элла. — Скажи еще, что именно Джеймс первый

поцеловал Руби, а не она его. Он просто всегда был тормозом, любя ее издалека, и Руби

приходилось подталкивать его.

Я наблюдаю за этим увлекательным спортом несколько минут, а потом откашливаюсь в

момент, когда Рид подрывается с места, вспомнив, что Элла тоже ходила на свидание стем

самым гольфистом.

— Боже, Рид, что с тобой сегодня? У меня от тебя четверо детей. И я, и Руби

замужем за вами, идиотами, а не за этим гольфистом. И вообще, не такая уж у него крутая

клюшка.

Я давлюсь своим проклятым чаем.

— И вот на этом моменте я вас, пожалуй, остановлю, — хриплю я, вытирая рот

салфеткой.

Они оглядываются на меня, будто вообще забыли, что не одни.

— О, так что там с Лолой? — как ни в чем не бывало продолжает Элла, подперев

руками голову. — Я всегда знала, что ты неравнодушен к этой девушке.

Я провожу пальцем по деревянному столу, где ощущаются мелкие царапины — следы

ножей, кружек, всей той жизни, которая проходила здесь годами. Именно за этим столом в

последние годы я провел времени больше, чем в собственном доме. Неудивительно, что он решил

покоситься.

— Да, — в конце концов говорю я. — Лола наконец-то моя.

Во мне нет ни крохи смущения, когда эти громкие и уверенные слова падают между

мной и Эллой с Ридом. Мне бы хотелось сказать то же самое своим родителям. Сказать маме, что

девушка, о которой я не умолкал с того момента, как она улыбнулась мне этой кривоватой

детской улыбкой, целует меня так, что останавливается сердце. Сказать отцу, что хочу

попробовать стать хорошим примером для замечательного мальчика.

Рид одобрительно кивает, на его лице расплывается гордая улыбка. Элла

мечтательно прикладывает ладонь к порозовевшей щеке.

— Ты выглядишь как шестнадцатилетний влюбленный мальчишка, — щебечет она,

вставая и подливая нам чай.

— Это магия этого дома, — усмехаюсь я. — Здесь всегда чувствуешь себя ребенком.

— Я всегда знал, что ты в конце концов завоюешь эту девушку, — постукивает Рид

по столу. — Самая крепкая и ценная любовь — та, что начинается с дружбы. Она не начинается с

фейерверка, даже не всегда с бабочек в животе. Она годами растет в тишине, как привередливое

растение, которое боится слишком яркого солнца. Она взращивается никем не замеченными

украденными взглядами и…

— Терпением, — добавляет Элла, возвращаясь обратно на место. — Терпение вообще

самое важное в браке, дружбе, любви, если спросите меня. Только один Рид со своими дурацкими

удочками в кладовке чего стоит, а про своих детей я вообще молчу.

И вот так вся глубокая философская мысль Рида сводится к яркой улыбке Эллы, на

которую ее муж спустя десятилетия смотрит с обожанием.

— Спасибо, — не то чтобы они открыли на что-то глаза, но я не осознавал, как

нуждался в этом разговоре.

Я опускаю взгляд в кружку, наблюдая, как по поверхности медленно расходятся

круги. И вдруг понимаю, что дело не только в словах Рида и Эллы. Дело в том, что я не один.

Потому что, если быть честным… с момента ухода родителей мне всегда не хватало этого

момента.

Момента, когда ты можешь прийти домой, сесть за стол и сказать:

«Я по-настоящему счастлив».

Я сглатываю, проводя пальцем по ободку кружки.

— Я… — начинаю, но на секунду запинаюсь. — Я, наверное, просто давно не

чувствовал, что мне есть с кем этим поделиться. Томас не считается, он лезет даже туда, куда

я его не приглашаю, — усмехаюсь я. — Но когда нет семьи, ты привыкаешь держать все внутри.

Даже хорошие вещи. Поэтому спасибо, что посадили меня за этот стол, мне было нужно это.

Элла медленно тянется ко мне через стол и накрывает мою руку своей теплой

ладонью.

— У тебя есть семья, Гарри, — тихо говорит она.

И я верю в это.

* * *

Я начинаю с пола. После того, как дом поднимали, а потом возвращали на место,

весь паркет, лежавший десятилетиями, пошел волной. Я осматриваю стены, отмечая, что

некоторые из них нужно штукатурить, чтобы не поползли трещины.

Ничего критичного, но дом словно заново учится стоять на ногах, как человек

после долгой болезни. Как я после комы. В этом есть что-то почти сентиментальное, будто дом

покосился, как и что-то внутри меня только для того, чтобы на это наконец-то обратили

внимание.

Я присаживаюсь на корточки и провожу ладонью по вздыбившемуся паркету, чувствуя

под пальцами шероховатость времени. На секунду мне кажется, что я трогаю не просто дерево, а

годы, которые этот дом прожил без меня, тихо оседая.

Поднимаюсь, беру инструмент и начинаю снимать старые доски одну за другой, и с

каждым резким звуком, с каждым выдернутым гвоздем из меня будто выходит все ненужное —

усталость, злость, страхи, которые я зачастую игнорирую.

Пыль поднимается в воздухе, оседает на коже и волосах, но я не вытираю ее. Мы с

домом оба грязные, и мы оба сейчас в попытке стать лучше, чем были.

Солнце медленно перемещается по комнате и подсвечивает стены, требующие

внимания: где-то штукатурка треснула, где-то отошли обои, и я скольжу по ним взглядом,

представляя, как все это может выглядеть — светлее, теплее, живее. В голове мелькает образ

Лолы, стоящей у окна с книгой в руках, и это почему-то становится самым точным ориентиром

для подбора цветов, мебели и прочего.

Я не думаю о том, сколько времени это займет, сколько сил потребуется и сколько

раз я захочу все бросить. Я просто делаю следующий шаг, потом еще один, потому что впервые

за долгое время у меня есть причина не останавливаться. У меня есть цель.

Создать в этом доме семью и стать для них опорой.

Я не замечаю, как провожу в работе несколько часов подряд, пока руки не начинают

ныть, а спина не напоминает о себе тупой тянущей болью. Я выпрямляюсь, оглядываюсь вокруг и

впервые вижу не разваливающуюся конструкцию, а основу. И она готова к тому, чтобы на ней

создали что-то, что продержится десятилетиями.

Я иду в гараж, где у отца была небольшая мастерская по резьбе по дереву. Здесь

до сих пор сохранился запах древесины с легкими нотами лака. Я не заходил сюда с… черт, даже

не помню, сколько. Пальцы сами тянутся к верстаку, на нем все так, как я помню с детства.

Аккуратно лежащие в ряд ножи, стамески и бруски дерева, слегка рассохшиеся от времени.

Отец проводил здесь часы и дни. Здесь он помог мне создать ангела для Лолы,

когда я скакал вокруг него и говорил, что она заслуживает особенного подарка. Папа, конечно

же, не сделал его сам — он научил этому меня.

Мне в голову приходит мысль, и я осматриваю мастерскую, убеждаясь, что здесь

есть все необходимое. Я беру кусок дерева. Сначала просто верчу его в руках, пытаясь

представить, как лучше сотворить то, что придумал.

А потом думаю о ней. О том, как она читает. Как хмурится, когда страница не

держится. Как зажимает книгу локтем, потому что одна рука занята Лео.

Уголок губ сам поднимается, и я достаю из кармана джинсов телефон.

Я: Ты занята сегодня?

Ангел: Зависит от того, что ты можешь мне предложить.

Я: День у прекрасного озера с еще более прекрасным мужчиной.

Ангел: Где раздают такую самооценку?

Я: С ней рождаются *подмигивающий смайлик*.

Ангел: Я закатила глаза так, что у меня заболел затылок.

Я: Сегодня хорошая погода, мы можем научить Лео плавать, вода уже не такая холодная.

А еще я, возможно, намажу твою спину кремом, если будешь вести себя как хорошая девочка.

Будь в бикини.

Ангел: Ох, будь осторожен с такими соблазнительными предложениями. Я могу влюбиться.

Я: Я рассчитываю на это.

Я задерживаю дыхание и смотрю в телефон. Думаю, Лола тоже. Ведь три точки

появляются и исчезают. Появляются и исчезают. Мы ни разу не говорили о чувствах, просто

знали, что нам хорошо вместе. Я вообще уже привык, что любовь к Лоле вросла в мои кости и не

требует огласки. Но сейчас мне хочется прокричать об этом.

Ангел: Заезжай за мной, Эшфорд. Я пошла выбирать купальник.

Я чувствую в груди нарастающее волнение от предстоящей встречи. Сколько раз

нужно обнять, поцеловать и увидеть румянец на щеках, чтобы земля перестала уходить у меня

из-под ног при взгляде на Шарлотту Грейс Эванс?