«Дурка».

Лили: А потом он поймал ее как Супермен!

Джемма: Говорят, у него были эти синие лосины с красными трусами.

Лола: Никто так не говорит.

Мия: Я бы на твоем месте вообще молчала.

В следующую секунду на экране появляется фотография лица Мии, на которой она

показывает язык. Я принимаю вызов.

— И когда ты собиралась мне рассказать, что Гарри, мать его, Эшфорд целует

землю, по которой ты ходишь?

Я закатываю глаза и выглядываю в окно, чтобы проверить, не приближается ли

Гарри, мать его, Эшфорд к моему порогу. Сегодня мы должны идти в поход. И я уже вся извелась

от нетерпения.

— Он не целует землю, по которой я хожу, потому что он… целует меня, — я чуть не

пищу последнюю фразу.

— ЧТО? — а нужен ли Мие вообще телефон, если она орет так, что ее слышно из

Нью-Йорка?

Мама заглядывает в гостиную, приподняв брови.

— Не подслушивай, мам! Мне что, снова шестнадцать?

— Здравствуйте, Руби! — кричит Мия так громко, что дребезжит динамик.

— Привет, детка!

— Я, кстати, купила вам ту помаду и чулки. Мистер Эванс потеряет дар речи.

Я ахаю.

— Ты что? — я смотрю то на телефон, то на маму. — Боже, мама, отвратительно!

Она лишь хихикает как ненормальная и уходит обратно на кухню, где Лео пытается

справиться с бананом.

— Итак, вернемся к тому, что Гаррицелует тебя. Как это

было? У него длинный язык? А ты трогала руками эти мускулы? Они такие же приятные на ощупь,

как и на вид? А задница? Говорят, что у мужчин с мягким сердцем очень упругая попка.

Я стону:

— И кто так говорит?

— Ну, я.

Я вздыхаю, но с улыбкой плюхаюсь на диван и рассказываю Мие каждую подробность и

каждый скачок моего сердца из-за Гаррисона Эшфорда.

— Я пропускаю все самое интересное, — шмыгает носом Мия, пытаясь успокоиться

после того, как я рассказала о том, что Гарри считает мою послеродовую фигуру красивой. — Он

прав, Лола. Перестань мучить себя, иначе я приеду и запихну тебе в рот огромный шоколадный

член. Если до этого времени Гарри не запихнет свой.

— Христос, Мия! — шиплю я, оглядываясь через плечо. Маме нельзя доверять, она

может парить где-то надо мной, как чайка, пытаясь услышать подробности.

— Что? Только не говори мне, что в походе вы будете обсуждать грибы и ягоды

Монтаны.

— Ну… может быть, мы изучим рельеф? — я задумчиво стучу по подбородку. — Хотя

единственный рельеф, который мне хочется изучить, находится на его теле.

— Вот и я о том же.

— Я так давно не занималась сексом, что забыла, как это делается, — шепчу я.

— Ты буквально каждый день в своих книгах читаешь, как заниматься сексом. Освежи

знания и вперед, — зачем-то шепчет Мия в ответ.

— В книгах все иначе!

— Член и госпожа Виолетта что в книге, что в жизни одинаковые.

Ладно, возможно, проблема не только в госпоже Виолетте. Не знаю, забегаю ли я

вперед или нет, но мне уже страшно, что придется… раздеться. Гарри увидит растяжки на моей

груди, бедрах и животе.

Я говорила, что его шрамы не вызывают у меня отвращения, но сама трясусь лишь от

одной мысли показать хоть кусочек изуродованной кожи.

— Я так скучаю по тебе, Лолс, — в конце разговора в голосе Мии слышится дрожь. —

Тут все такое серое, и люди… они такие злые.

— Тебя кто-то обидел? — мое сердце болит от того, что она там совсем одна.

— Нет, — уверенно заявляет она. — Все в порядке, просто я явно здесь не на своем

месте.

— Еще пару лет, и ты вернешься домой. Я всегда рядом, даже когда ты за много

миль. Помни это.

Я смахиваю слезу в уголке глаза, когда мы заканчиваем разговор. Прожив всю жизнь

рядом, нам все еще тяжело приспособиться к тому, что нас разделяют города. Я не помню ни дня

в своем детстве, чтобы в нем не было Мии.

— Ох, спасибо, дорогой! — восторженный голос мамы доносится из коридора. — Ты

тоже выглядишь как очень-очень…

— Я остановлю тебя прямо здесь, — я выбегаю из гостиной и прерываю эту фразу,

чтобы не сгореть со стыда.

Гарри стоит в дверном проеме, пока солнце за его спиной подсвечивает его, как

какое-то божество.

Его длинные мускулистые ноги упакованы в штаны цвета хаки, торс подчеркнут

темной футболкой, а на голове бейсболка козырьком назад, словно он уже приготовился меня

целовать.

Лишь от одной такой мысли сердце пускается вскачь быстрее, чем лучшие мустанги

на ранчо.

Гарри скользит знойным взглядом по моей фигуре, а когда находит глаза, то

подмигивает. Мама с Лео на руках стоит рядом и тихо ахает. Я пихаю ее бедром, призывая

наконец замолчать.

— Ты готова? — спрашивает Гарри. — Или мне подождать?

— Нет. Да. То есть… я готова, — кажется, нужно пойти повторить алфавит и снова

научиться говорить.

Я быстро надеваю кроссовки, хватаю рюкзак, который тут же исчезает из рук и

оказывается на крепком плече Гарри.

— Ну не удобно ли, — мама все еще выступает зрителем, которого не приглашали.

От Гарри исходит смешок, который он усердно пытается подавить. Я шлепаю его по

животу.

— Перестань улыбаться, — шиплю я, потирая костяшки пальцев, которые чуть не

сломала о его пресс. — Не давай ей еще больше поводов.

Потом я крепко обнимаю маму, несмотря на ее выкрутасы. Только благодаря ей я

имею в жизни хоть немного личного времени.

— Спасибо, мама, — шепчу ей на ухо.

— Развлекайся, милая, — она гладит меня по голове, прямо как в детстве, когда я

прощалась с ней перед тем, как уйти в школу. — И не думай о нас, мы справимся.

С этими словами она отступает, но я успеваю чмокнуть Лео в липкую от банана

щеку. Он машет пухлой ручкой, когда мы выходим за дверь, и мое материнское сердце немного

побаливает.

Вот почему так всегда? Казалось бы, я должна вздохнуть с облегчением, ведь

впервые за долгое время буду принадлежать только себе. Но нет, все внутри меня бунтует из-за

того, что я бросаю своего ребенка. Хотя я даже его не бросаю!

Чертовы материнские штучки.

— Не нервничай, уверен, они справятся, — говорит Гарри, когда мы выезжаем с

нашей улицы.

— Я не нервничаю.

— Ты только что пыталась пристегнуть ремень в отверстие для подстаканника, —

Гарри приподнимает бровь. — И твои плечи… — он протягивает руку и уже привычным жестом,

согревающим мою кожу, постукивает меня по плечу. — Дыши, Ангел.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Рука Гарри перемещается на мое бедро, и

через тонкую ткань леггинсов каждое поглаживание ощущается разрядом тока.

Дорога до тропы занимает меньше получаса. Горы за окном становятся все ближе, и

что-то в моей груди становится на свое место, как потерянный пазл в огромной картине. Я

всегда знала, что у каждого человека в жизни есть место силы. Горы — мое.

— Если устанешь, то сразу говори, — Гарри укладывает все мои вещи в свой большой

рюкзак, водружает его на спину и закрывает багажник. — Не стоит совершать драматичное

падение посреди тропы.

— Эй, — возмущаюсь я, идя впереди него. — В моем обмороке не было ничего

драматичного!

— Да-да, ты просто чуть не раскроила себе череп, — ворчит он.

Именно в этот момент я, конечно же, спотыкаюсь о корень, торчащий из земли так,

будто он лично решил проверить мою координацию. Мир резко наклоняется, земля стремительно

приближается, и я уже мысленно прощаюсь со своей переносицей, когда…

Сильные руки обвивают меня за талию.

Секунда. Две. Я зависаю между тропой покрытой мхом и грудью Гарри, прижатой к

спине. Мои ноги даже не касаются земли, когда он держит меня, словно я ничего не вешу.

— Что там о драматизме? — его голос звучит прямо у моего уха, и я чувствую, как

от этого по коже бегут мурашки.

— Это… — я прочищаю горло, пытаясь собрать мысли в кучу, — Это была проверка

твоих рефлексов. В самом деле, не расслабляйся, Эшфорд.

— Конечно, — хмыкает он, но не спешит отпускать меня. Его губы скользят по моей

шее, а пальцы сильнее сжимают талию. Я чувствую, как между бедер покалывает лишь от одного

этого крошечного поцелуя.

— Гарри… — выдыхаю я, сама не понимая, что именно хочу этим сказать.

Он медлит долю секунды, а потом аккуратно ставит меня на ноги, но его пальцы все

еще остаются на моих боках, как будто он не до конца уверен, что я не решу снова проверить,

насколько твердая здесь почва.

— Смотри под ноги, Лолс, — мягко говорит он.

— Я смотрю, — бурчу я, хотя, на самом деле, только что смотрела куда угодно, но

точно не под ноги.

Мы идем дальше. С каждым шагом воздух вокруг становится гуще, теплее и

насыщеннее, будто сама Монтана решила поучаствовать в этом странном, почти невыносимом

напряжении между нами.

— Ты когда-нибудь думал, что мир не ограничивается Флэймингом и Монтаной? —

спрашиваю я у Гарри, когда мы огибаем обрыв, с которого открывается вид на ранчо. Стадо

коров пасется внизу, пока ковбои следят за ними.

— Да. Довольно часто, на самом деле, — Гарри встает со мной плечом к плечу, пока

я перевожу дыхание. Подъем в гору был не самым простым. По крайней мере, для меня. С Гарри

даже не скатилась ни одна капля пота. — Но, честно признаться, я не вижу себя где-то в

большом городе среди гудков автомобилей. — Я чувствую его взгляд на себе. — Что насчет тебя?

Почему мне кажется, что он уже знает ответ на этот вопрос, хотя я никогда не

говорила ему это?

— Еще в подростковом возрасте я посмотрела «Лето. Одноклассники. Любовь», — я

вижу, что Гарри совсем не понимает, о каком фильме идет речь. Позорище. — Ну там, где Майли

Сайрус уезжает в Париж и она такая вся… свободная, — продолжаю я, размахивая рукой, будто

этим жестом могу объяснить весь сюжет, глубину и драму подросткового кино разом. — И тогда я

смотрела и думала: «вот, вот оно!». Я тоже так хочу. Хочу выйти из самолета, вдохнуть воздух

другого города и понять, что никто не знает, кто я такая. Ни одной сплетни, ни одной миссис

Трент за углом.

Гарри тихо усмехается, опуская взгляд на долину, где ветер гоняет траву волнами,

словно зеленое море.

— Ты бы и там выделялась.

Я возмущенно поворачиваюсь к нему.

— Это еще почему?

— Потому что ты слишком… — он делает паузу, словно подбирает слово, которое не

обидит меня, — настоящая. Такие, как ты, не растворяются в толпе. Ты все равно соберешь

вокруг себя людей, истории и хаос, — он слегка улыбается. — И это круто, если ты спросишь

меня.

— Неправда, я всегда была невидимкой, даже если каждый житель знал меня.

Гарри качает головой и заправляет прядь волос мне за ухо.

— Ты не невидимка, ты просто не такая, как все.

Мы молчим, и я вдруг понимаю, что мне не нужно никуда уезжать прямо сейчас,

чтобы почувствовать себя живой. Потому что прямо в эту секунду, стоя на краю обрыва, вдыхая

запах хвои и ощущая тепло человека рядом, я уже… где-то в другом месте. Не географически, а

внутри себя.

Много лет я чувствовала, что мне чего-то не хватает. Что я не могу найти свое

место. Это была тоска, похожая на тоску по дому, хотя я всегда была дома. Но оказывается, я

тосковала понему. Я тосковала по такому человеку, как Гаррисон Эшфорд,

который одним взглядом заставляет меня почувствовать себя значимой.

— Еще я думала, что найти людей, которые поддержали бы мою любовь к книгам, в

большом городе проще. Но, смотря сейчас на Мию и нато, как одиноко она ощущает себя в

Нью-Йорке, я думаю, что все это переоценено.

— Возможно, но это не мешает тебе объехать половину мира и узнать самой. Тебе не

обязательно переезжать куда-то. Ты просто можешь… исследовать.

— Ты бы сделал это со мной?

— Ты бы взяла меня с собой?

— Да.

— Тогда я бы поехал с тобой даже в Антарктиду. Мы бы грелись друг о друга, как

пингвины, и…

— Занимались сексом на снегу?

Только когда эти слова покидают рот, я осознаю, что пора бы начать фильтровать

то, что я говорю. Мы еще даже не занялись сексом в кровати, так почему я собралась делать

это на снегу?

— Если это твой фетиш, то да, — Гарри шлепает меня по заднице, ничуть не

смутившись этому странному предложению.

Я отпрыгиваю от него и продолжаю подниматься по тропе. Он идет рядом, но чуть

позади. Его присутствие чувствуется каждой клеткой тела. Это странно — осознавать, насколько

сильно можно ощущать человека, даже не касаясь его.

— Как дела на работе? — решаюсь спросить я. Я слышала от Лили новости, но Гарри

ни разу не упомянул о своей новой должности. — Говорят, ты почти получил лейтенанта.

Гарри замедляет шаг, и я тоже не спешу. Не хочу, чтобы он вставал мне за спину в

попытке снова закрыться.

— Еще не известно, получу ли я его, — откашливается он. — Я не хотел хвастаться

и радоваться раньше времени.

— Я не вижу в этом никакого хвастовства. Ты достоин этого звания больше, чем

кто-либо.

Гарри смотрит куда-то в сторону и щурится, когда яркое солнце слепит сквозь

ветви деревьев. Именно в этот момент в кармане его штанов пиликает пейджер. Эта штука

когда-нибудь перестанет напоминать ему о том, какая ответственность лежит на его плечах?

— Эй, — я останавливаю его, хватая за руку. — Посмотри на меня.

Гарри резко выдыхает и обращает все свое внимание ко мне. Боже, смотреть в глаза

этого мужчины все равно что купаться в теплой реке жарким летом. Я обхватываю его щеки,

покрытые однодневной щетиной, и его веки тяжелеют, словно этот жест успокаивает бурю внутри

него.

— Поверь, что достоин этого, Гаррисон. — Мои пальцы все еще держат его лицо, и я

ощущаю, как под ними напрягается челюсть, как будто он сдерживает что-то, что давно просится

наружу. — Выключи пейджер прямо сейчас. Сегодня ты просто человек. Сегодня ты мой Гарри.

Его глаза темнеют, и в них появляется глубина, в которую хочется нырнуть, даже

если не умеешь плавать.

— Это не всегда про достоинство, Лола, — в его голосе появляется хрип, которого

раньше не было. — Иногда это про… выдержишь ли ты это.

Я не сразу понимаю.

— Ты о чем?

Он отводит взгляд, проводит рукой по затылку, как делает всегда, когда ему

некомфортно, и шагает в сторону, словно ему нужно пространство, чтобы дышать.

— Это не просто звание, — продолжает он уже спокойнее. — Это ответственность.

Люди. Решения, которые ты незамедлительно принимаешь. Я не могу отделаться от мысли, что

огонь выжег во мне всю смелость.

Слова тяжелым грузом ложатся между нами. Я чувствую, как внутри что-то

сжимается, подхожу ближе и беру его за руку, переплетая наши пальцы.

— Ты не обязан быть бесстрашным, — говорю мягко, пока достаю другой рукой из его

кармана пейджер и выключаю его. — Ты обязан быть человеком. И ты лучший из тех, кого я знаю,

— я слегка сжимаю его ладонь. — Даже если страх окажется сильнее тебя, ты все равно не

сможешь подвергнуть кого-то опасности.

Он глубоко и протяжно выдыхает. И на секунду его плечи опускаются, когда он

позволяет себе быть не сильным, а просто… живым.

— Ты делаешь мне комплименты, Эванс? — он подносит мое запястье к своим губам и

оставляет легкий поцелуй.

— Нет, — улыбаюсь я. — Я просто верю в тебя.

Мы продолжаем подъем уже медленнее. Не потому что устали, а потому что не

хочется спешить. Солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая горы в теплые, почти

медовые оттенки. Ветер становится прохладнее, и я зябко обнимаю себя руками.

— Иди сюда, — тихо говорит Гарри, когда мы останавливаемся на вершине горы и

смотрим на вид, от которого перехватывает дыхание.

Он притягивает меня к себе, заключая в теплые медвежьи объятия, и я невольно

прижимаюсь ближе, утыкаясь носом в его плечо.

— Я никогда не спрашивал… — начинает Гарри так тихо, что сильный ветер на уровне

облаков, где мы находимся, частично заглушает его слова. — Но где отец Лео?

Я замираю. Внутри меня будто что-то тихо спотыкается, как я пару часов назад о

тот корень.

— Потому что тебе было не важно или потому что ты боялся услышать ответ?

— Потому что это было не моим делом. Но теперь, когда я сплю с твоим ребенком на

одном диване, то хочу знать.

Я вздыхаю, собирая мысли, как разбросанные ветром страницы.

— У Лео нет отца, — наконец говорю я куда легче, чем это ощущается. — Не потому

что он умер или исчез в какой-то драматичной истории, которую можно было бы красиво

рассказать за бокалом вина. — Я усмехаюсь, но эта усмешка быстро гаснет. — Он просто…

оказался не тем человеком, с которым хочется строить жизнь. И уж точно не тем, с кем хочется

растить ребенка. Это был быстрый и далеко не лучший секс в клубе Миссулы. — Я прижимаюсь к

Гарри ближе, пытаясь скрыть стыд, окрашивающий мое лицо. — Это не была большая любовь. Даже

не маленькая, если честно. Это скорее стало попыткой почувствовать себя нужной. Или

свободной и особенной. Или хоть какой-то.

Я качаю головой, слегка морщась от собственных слов. Не знаю, как Гарри

отреагирует на это. Мои родители и друзья знают лишь то, что отец Лео не хочет участвовать в

его жизни. Я наотрез отказывалась говорить о той ночи хоть с кем-то. Но вот я стою на

вершине горы и открываюсь мужчине, который слишком мне нравится, чтобы признаваться ему в

случайном сексе.

— В итоге получился Лео. И он — единственное, что в той истории было

по-настоящему правильным. Я сообщила о ребенке, скажу больше, я до сих пор отправляю каждый

месяц фото Лео его «отцу», чтобы моя совесть была чиста. Но, видимо, не в каждом сердце

может проснуться любовь к ребенку. Даже если этот ребенок твой. — Пауза повисает между нами.

Наконец-то я набираюсь смелости и поднимаю взгляд. — Теперь твоя очередь. Ты жалеешь, что

спросил?

Гарри смотрит на меня так, будто я сказала самую глупую вещь на свете. В его

глазах нет осуждения, которое я не раз встречала у многих жителей Флэйминга, когда они

понимали, как именно появился Лео.

— Нет, — качает головой он. — Как я могу сожалеть о том, что ты доверилась мне?

Ты не можешь себе представить, как долго я мечтал стать тем человеком, с которым ты сможешь

поговорить обо всем.

— И как долго?

Все еще прижимаясь к крепкой груди, я провожу ладонью по его шее, покрытой

мурашками. Ветер на этой вершине ледяной и безжалостный, но этот мужчина продолжает отдавать

мне тепло, хотя сам мерзнет.

Гарри опускает на меня взгляд, его глаза в свете закатного солнца отливают

янтарем.

— Если я скажу, что с того момента, как ты начала выговаривать букву «р» в моем

имени, ты поверишь мне?

Из меня вырывается скептический смешок, но искренность в глазах Гарри говорит о

том, что он не шутит. Когда я хочу сказать, что он давно мог хотя бы намекнуть, что я

нравлюсь ему, он целует меня так крепко и отчаянно, что в моих мыслях крутится: «А не была

ли я все это время слепа?»