— Нет, Эшфорд.

— Марк, говорю тебе, это отличная идея!

— Нет, это отвратительная идея.

Мы стоим перед загоном Пушинки, местной козы, и тупо смотрим на нее. Она, имея

смелости больше, чем у отряда морских котиков, разъяренно смотрит на нас в ответ.

— А что, я поддерживаю. Пушинка может придать вашей части… как это сказать, —

Нил щелкает пальцами, подбирая слово. — Шарм?

— Я не собираюсь делать талисманом своей части это исчадие ада.

Нил шлепает Марка хлыстом.

— Ты не будешь оскорблять мою козу на моем ранчо, в моем амбаре.

— Теоретически, это ранчо дяди Алана, — рассуждаю я.

Марк кивает и потирает бедро от шлепка Нила.

— Верно.

— Ты сейчас договоришься, и я не разрешу тебе использовать мою козу, — Нил

сужает глаза в мою сторону.

— Не забывай, кто спас жизнь этому животному. Она должна мне до конца моих дней.

— Я поворачиваюсь к Марку и со всей серьезностью продолжаю: — Просто подумай, как хорошо она

смотрелась бы на доске почета. Разве не символично, что нашим талисманом будет животное,

которое мы же спасли?

— Что мы будем делать, когда она сдохнет?

— Ты охренел? — Нил вновь замахивается хлыстом.

— Тише-тише, — я встаю между ними. — Когда она сдохнет… что, конечно же, никогда

не произойдет, потому что козы, очевидно, бессмертны. Да, Нил? То мы просто оставим ее

глупую, но милую мордашку как память. Ты представь, сколько поколений будут помнить о

Пушинке как о животном, держащем в страхе весь город?

Ладно, признаться честно, я имею эгоистичные мотивы. Мысль о Пушинке пришла ко

мне во время разговора с Лолой.

Что, если я дам страху лицо Пушинки? Ведь проблема с огнем началась из-за того,

что я спас эта наглую козу.

Это звучит как бред, но можно же хотя бы попробовать, верно?

— Я вообще не понимаю, почему спрашиваю тебя, — вдруг говорю я.

— Потому что я твой капитан? — Марк приподнимает бровь так медленно, что

становится понятно: терпение у него заканчивается.

Я упираю руки в бока, не собираясь сдаваться, даже если он мой капитан.

— Решение в этом вопросе принимает команда. Мы будем голосовать.

— Я запрещаю тебе, Эшфорд.

— Ты не можешь запретить мне выбрать козу! Что за дискриминация определенного

вида животного?

Марк так злится, что начинает краснеть, и я не могу понять, почему меня это так

веселит и раззадоривает. В теле даже ощущается прилив адреналина, который наконец-то

пробуждает что-то живое и яркое.

— Я уволю тебя, — сквозь зубы говорит Марк.

— Ты не можешь уволить меня, потому что: а) я выполняю твои поручения. — Я

поднимаю руку и отгибаю большой палец, как будто перечисляю аргументы. — И б) я на стороне

народа, а народ захочет козу. — Разгибаю указательный, складывая пальцы пистолетом, и делаю

«выстрел» в сторону Марка.

Он даже не пошатывается, хотя, между прочим, должен быть ранен. Угрюмый

засранец, никакого чувства юмора.

— Малышка, еще никто не сражался за тебя так горячо, правда? — Нил обнимается со

своей козой и смотрит на нас. — Ну что, решено, Пушинка станет звездой?

— Да, — киваю я.

— Нет, — почти топает ногой Марк.

— Все решит голосование.

Мы с Марком уже чуть ли не упираемся лбами, как два, прости господи, козла или

барана. Вдруг между нами появляется Люк и пытается нас разнять, думая, что мы собрались

драться.

— Почему вы оба такие тяжелые? — пыхтит он, пытаясь сдвинуть нас с места. — Что

вы едите?

— Мясо. Козье, — говорит Марк, как полный мудак.

Я изо всех сил пытаюсь сохранять смертоносное выражение лица, но взрываюсь

смехом. Мы расходимся, оставляя тему козы на другой день. На день голосования, если спросите

меня.

Я добьюсь назначения этой козы на должность, и точка.

— Хочешь прокатиться на новом мерине? — Люк хлопает меня по плечу, когда мы

выходим из амбара, и показывает на шикарного коня, бегущего рысью в ближайшем загоне.

Его черная грива блестит на солнце, а мощные мышцы и сухожилия перекатываются

при каждом движении. Он действительно шикарный, уверенный, невероятно сильный.

— Нет, пускай развлекается, пока может.

Завтра утром его запрягут, и начнется тяжелая работа на ранчо.

— Не помню, чтобы ты отказывался от хорошей езды, — Люк поправляет свою шляпу.

Он работает ковбоем в «Дыхании» не первый год, поэтому прекрасно знает, что я частый гость

ранчо.

— Я ездил сегодня на Аметисте, — говорю я. — Не все потеряно.

Да, и эта езда до сих пор отдается в моей спине. Возможно, я слегка переоценил

свои возможности, когда решил запрыгнуть на лошадь одним махом, как раньше.

А ведь я даже не выпендривался перед Лолой, просто сделал это по привычке, но

кожа на спине так натянулась, что лопнула в нескольких местах. После комы мне удавалось

ездить на лошадях, но, видимо, еще слишком рано забираться в седло с прыжка.

Мне пришлось заставить Томаса покинуть вечеринку на десяток минут, чтобы он

обработал мне раны. Я не могу допустить попадания пыли или пота, иначе все может закончиться

очень-очень плохо.

Мой друг как раз подъезжает к нам на Индиго, на которой они сидят с Джеммой, как

пара голубков.

— Вы знали, что на Столетнем хребте начали расти цветы? — спрашивает Томас. — Я

думал, огонь там все выжег.

— Да, — кивает Нил, выходя из амбара с курицей под мышкой. Где он вообще ее

взял? — Пару лет действительно ничего не росло, только этой весной начали пробиваться первые

ростки.

— Моя мама всегда говорила, что крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти, —

мой взгляд не отрывается от ярко-оранжевого солнца, опускающегося за Столетний хребет.

Только произнеся эту фразу, я действительно задумываюсь о словах мамы.

Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти…

Почему я думаю о себе и Лоле? За сегодняшний день я не раз ловил себя на мысли,

что, может быть, наконец-то настал момент, чтобы действовать. Чтобы сделать эту женщину

своей.

Я говорил ей с пылкой уверенностью о том, что она не должна бояться делать то,

что хочет. Но я сам годами делаю ровно противоположное.

Стою на месте.

Наблюдаю.

Жду.

Как будто, если буду достаточно терпелив, жизнь сама однажды подтолкнет меня в

нужную сторону. Я смотрю на хребет, где солнце медленно тонет за зубчатыми вершинами. Там, у

подножия, пару лет назад была только черная выжженная земля. Я помню тот пожар. Мы тушили

его три дня. Пламя ревело так, будто собиралось сожрать половину Монтаны. Деревья падали как

спички, а земля дымилась еще неделями.

Я тогда думал, что там больше никогда ничего не вырастет. А теперь… Томас прав,

на склонах снова появляются цветы. Возможно, они маленькие и почти незаметные, но упрямые.

Я слышу голос мамы так ясно, будто она стоит рядом.

Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти.

Она говорила это, когда я был мальчишкой и бесился, что что-то не получается

сразу. Когда я злился и хотел все здесь и сейчас. Она всегда улыбалась и повторяла это

спокойно, как закон природы.

Только сейчас до меня начинает доходить, что она имела в виду. Некоторые вещи

нельзя торопить, но это не значит, что они должны ждать вечно. Я перевожу взгляд на главный

дом Локвудов, где Лола сидит с Лео в кресле-качалке и тоже смотрит на закат, пока вокруг нее

Лили и Джемма болтают и смеются. Ее волосы выбились из хвоста и лежат на шее мягкими

прядями. Она мягко покачивается в кресле и целует Лео в макушку. Свет и тепло царят вокруг

нее почти ярким ореолом. Мои объевшиеся всякой ерунды собаки лежат пузом к верху рядом с

ногами Лолы, несомненно намекая ей о том, что они не отказались бы от почесывания.

Нил что-то говорит, но я уже не слушаю. Потому что в голове внезапно становится

очень тихо. Как бывает перед тем, когда принимаешь решение, которое давно жило где-то

внутри.

Я слишком долго смотрел на нее со стороны. Слишком долго убеждал себя, что ей и

так хватает забот. Что ей не нужен еще один человек, который будет вмешиваться в ее жизнь.

Что Лео — это ее мир, и я не имею права туда лезть. Но правда в том, что я давно уже там. С

того дня, как этот маленький парень впервые схватил меня за палец. С того дня, как Лола

посмотрела на меня своими большими глазами и сказала: «Я не могу его потерять». С того дня,

как не так давно я встретил с этой женщиной самое лучшее утро и чуть не зацеловал ее до

чертиков на залитой солнцем кухне.

Я провожу ладонью по затылку, усмехаясь самому себе и нашей истории, которая

длится уже бог знает сколько.

— Это курица? — наконец-то хоть кто-то спрашивает о животном, которое слишком

уютно чувствует себя в объятиях Нила.

— Да, — Люк отвечает Томасу и ухмыляется курице, как ловелас. Он перехватывает

ее и прижимает к себе, как любимую женщину. — Это Дева Мария. Она влюблена в меня.

— Вы назвали курицу Девой Марией? — недоуменно моргаю я. — А почему не

Елизаветой Второй? Было бы очень по-королевски.

— Куралевски, — поддакивает Томас.

Мы ухмыляемся друг другу, как два идиота, которые как будто бы сказали самую

гениальную вещь, а не полную глупость. Нил уводит Индиго в конюшню, а Люк уходит на

романтичную прогулку с Девой Марией.

Мы видим, как к нему подбегает девушка с длинной косой и в ковбойских сапогах.

Они что-то выясняют, пока Люк в защитном жесте поглаживает голову Девы Марии и возмущается:

— Это и мой ребенок, Диана!

— Какой ребенок? — в один голос кричим мы с Томасом.

Люк и Диана поворачиваются в нашу сторону, и их глаза расширяются. Взмахнув

тяжелой длинной косой, девушка уходит, рявкнув:

— Отлично, Саммерс, теперь разбирайся с тем, что у нас якобы есть ребенок, а не

чертова курица!

Томас с облегчением выдыхает и прикладывает руку к груди.

— Христос, я уже подумал, что мне придется предотвращать чей-то сердечный

приступ в нашей семье из-за того, что у этого ребенка есть ребенок.

— Хорошо, что пока что он может позаботиться только о курице.

В этот момент Дева Мария агрессивно клюет Люка в руку, вырывается и нелепым

куриным бегом несется вслед за своей… матерью?

Мы с Томасом наблюдаем за всей этой Санта-Барбарой и никак ее не комментируем.

— Как спина? — тихо спрашивает он спустя время.

Я снова перевожу взгляд на горы и меняю тему:

— Как думаешь, тропы уже высохли после недавнего ливня?

— Гарри, — упрекает Томас.

— Я хочу пригласить Лолу в поход. Она не очень любит ранчо, но ей нужно

отдохнуть.

Томас замирает, а потом на его лице появляется широкая улыбка.

— Не думал, что доживу до этого момента. Если бы я знал, что тебе просто нужно

переехать в мой дом, то давно завел бы тебя в качестве домашнего животного. Это свидание? —

он подталкивает меня плечом.

— Это поход.

— Поход-свидание с палаткой и сексом в палатке?

— Поход-поход без палатки и без секса в палатке, — я даю ему подзатыльник, и он

уворачивается, смеясь. — Ладно, может быть, с палаткой.

Я не знаю, сколько свободного времени у нас будет. Если мы сможем остаться на

ночь в палатке или палатках, то это будет отлично. Мы могли бы взять с собой Лео, но что-то

мне подсказывает, что тогда Лола будет не счастливее, чем сейчас, после целого дня

спринтерского бега за ребенком.

— Если тебе что-нибудь потребуется, то дай знать. Вдруг у тебя нет палатки. —

Томас потягивается, а потом манит к себе пальцем Джемму, которая соблазнительно ухмыляется

ему с веранды главного дома.

— У меня есть палатка, — бросаю я через плечо, когда направляюсь туда, где сидит

Лола. — И я бы ни за что не взял твою палатку, потому что знаю, чем ты в ней занимался со

Стеллой Маккартни в старшей школе.

— Мы не произносим это имя! — возмущается Джемма, топая сапогом по деревянной

ступеньке веранды.

— Если бы здесь была Мия, то она бы припомнила стол, — хихикает Лола, когда я

подхожу ближе. — К слову, я тоже имела честь лицезреть эту картину. Думаю, это стало моим

первым случаем полового воспитания.

Из дома выходят родители Лолы вместе с мистером и миссис Локвуд. Они тискают Лео

до тех пор, пока он чуть ли не верещит между взрывами смеха, быстро сменяющегося плачем.

— Ты хочешь домой? — спрашиваю я, потому что как будто бы ни единая душа не

собирается задать этот вопрос женщине, которая целый день развлекала своего сына, как

аниматор.

Лола переводит взгляд между мной и родителями, обдумывая что-то в своей умной

голове.

— Я могу отвезти тебя, малышка, — Джеймс Эванс нежно улыбается дочери.

— Нет, папа, я не хочу, чтобы вы с мамой заканчивали вечер из-за меня. Все в

порядке, мы можем побыть еще немного здесь, — Лола не смотрит никому в глаза, когда это

говорит, но потом, глубоко вдохнув и резко выдохнув, как перед прыжком в ледяную воду, она

решительно заявляет: — Если только Гарри не хочет отвезти меня домой.

Наши глаза находят друг друга, и мне приходится приложить титанические усилия,

чтобы не заискриться от мысли о том, что Шарлотта Грейс Эванс хочет, чтобы я отвез ее домой.

Она хочет и смело заявляет об этом.

Я не говорю «конечно» или «буду рад», а просто продолжаю смотреть на нее и

киваю. Нам никогда не нужны были лишние слова, чтобы понять друг друга. Черт, иногда нам

вообще не нужно даже говорить. Мы можем молчать часами, а были времена, когда я молчал

месяцами, будучи в коме, но наша связь только крепчала.

Лола прощается с родителями, и Руби несколько раз целует Лео в щеки, снова и

снова вытирая с них свою помаду. Джеймс бросает на меня взгляд, который я могу расшифровать

только как: «Я закопаю тебя на окраине ранчо, если ты облажаешься».

— Я позабочусь о них, сэр, — говорю я, подавая Лоле руку, когда она спускается с

веранды.

— Ты сделаешь это, иначе я депортирую тебя из штата.

— Папа! — шокировано ахает Лола.

Я лишь усмехаюсь и снова заверяю его, что с его дочерью и внуком будет все в

порядке, когда мы переставляем детское автокресло из его машины в мою. И, кажется, он слегка

теплеет, когда видит, что Лола просит именноменя посадить Лео. Видит,

что именно меня она не боится просить о помощи.

— Надеюсь, ты сможешь прилично вести себя в моей машине, Эванс, — шепчу я Лоле

на ухо, когда открываю пассажирскую дверь.

Ее согретая солнцем и покрытая веснушками кожа розовеет еще сильнее, и я так

хочу прижать ее к горячему металлу машины и поцеловать эти губы, от которых пахнет

клубникой, что мне физически больно.

— Надейся, Эшфорд, — она захлопывает дверь перед моим носом.

Я сажусь в машину, и мы выезжаем с ранчо чуть ли не как новобрачная пара, потому

что только ленивый не вышел нас проводить. Могу поклясться, что слышу свист. Лола прикрывает

руками лицо и откидывается на сиденье со стоном.

Я смеюсь и убираю ее ладони от лица, крепко удерживая руль другой рукой, пока мы

подпрыгиваем на неровной дороге от ранчо.

— Эй, — смеюсь я. — Все не так плохо.

— Ага, не удивлюсь, если завтра наша фотография будет на первой полосе газеты.

— Если мы хорошо выйдем на фото, то не вижу минусов.

Лола поворачивается ко мне, чтобы что-то сказать, но резко замирает и тянется

рукой к моей шее. Я задерживаю дыхание, когда ее прохладные тонкие пальцы касаются моего

затылка и нежной лаской скользят к лопаткам.

— Почему у тебя кровь?

Черт побери, видимо, одна из ран кровоточит сильнее, чем я думал.

Глупо было надеяться, что она просто решила погладить меня, как какого-то кота?

Глупо мечтать стать котом, чтобы она точно сделала это?

Я прочищаю горло и стараюсь сохранить непринужденное выражение лица, даже если

меня тошнит от мысли, что нужно рассказать о спине.

Не знаю, то ли Лола видит что-то, что я пытаюсь скрыть, то ли проницательна по

своей природе, но она говорит:

— Задам вопрос иначе… тебе больно?

На этот вопрос и правда легче ответить.

— Нет, я почти не чувствую этого участка кожи. Все в порядке, мне не больно, —

выдыхаю я.

— Это главное. — Лола аккуратно проводит пальцами по тому месту, где, видимо,

отклеилась повязка и просочилась кровь, а потом возвращается к моему затылку, начиная

перебирать короткие пряди волос.

В моем животе все сжимается до размера горошины, а потом вдруг расправляется,

будто кто-то распахнул внутри окно. Пальцы Лолы медленно массируют кожу на затылке, и я

впервые в жизни чуть ли не забываю, как вести машину и переключать передачи.

Чувствует ли она такие же бесконечные кувырки в своем животе, как при прыжке с

обрыва, или только я такой ненормальный?

Снаружи сумерки уже начинают опускаться на дорогу, но темно-фиолетовое небо все

еще сохраняет следы заката. Пыль тянется за машиной легким облаком, а впереди простирается

узкая дорога, ведущая в город. Двигатель урчит ровно и спокойно, но внутри меня все

наоборот. Кажется, что кто-то поджег спичку и рассыпал порох, ожидая, когда все заискрится.

Я никогда не думал, что чьи-то пальцы могут делать такие вещи с моей нервной системой.

— Пересаженная кожа на спине в некоторых местах очень тонкая. Иногда она

лопается при сильном натяжении или очень резком движении, — говорю я, стараясь звучать

беззаботно. Сейчас, когда эти чудо-пальцы расслабили меня, признаться в этом намного проще.

Лола не кривится и не выглядит испуганной. Нет, она просто продолжает держать

руку у меня на затылке, словно забыла ее там. И, честно говоря, я очень надеюсь, что не

вспомнит.

Несколько секунд мы едем молча.

— Если ты думаешь, что это должно вызывать отвращение, то ты идиот, — тихо

говорит Лола.

Я пропускаю глухой смешок и потираю рукой подбородок. Только Лола могла сказать

что-то такое, что звучит одновременно приятно и оскорбительно.

— Я думаю, что не каждый человек может смотреть на несовершенства другого и

любить их.

— Ну, я могу и буду, если ты позволишь, — это сказано легко, но так уверенно,

что я на мгновение сбавляю скорость, чтобы посмотреть на Лолу.

Она не выглядит озадаченной или задумчивой. От нее исходит тихая, спокойная и

расслабленная энергия, которая магическим образом успокаивает тревогу, возникающую каждый

раз, когда хоть кто-то смотрит на спину дольше трех секунд.

— И да, — добавляет она, усмехаясь. — После родов меня уже трудно чем-то

напугать.

Я хмыкаю.

— Справедливо.

Сзади тихо сопит Лео. Его мягкое и ровное дыхание создает тот самый звук,

которого не слышно, но который заставляет весь мир автоматически сбавлять громкость.

— Как скоро отремонтируют твой дом? — тихо спрашивает Лола.

— Уже выгоняешь меня со своей улицы, Эванс? — игриво спрашиваю я, протягивая

руку и сжимая ее коленку в том месте, где она боится щекотки.

Она хихикает и отбрасывает мою ладонь.

— Да, ты не самый лучший сосед. Только подумать: врываешься ко мне посреди ночи,

отбираешь моего ребенка и спишь на моем диване. Какая наглость!

— Просто возмутительно, — соглашаюсь я со всей серьезностью, а потом вздыхаю. —

Думаю, смогу приступить ко внутренним работам в доме через пару недель. Фундамент залили, но

дом еще не опускали.

— Ты хочешь делать полноценный ремонт?

Я пожимаю плечами, включая поворотник.

— Не знаю. Многое я бы оставил, потому что лестницу, например, папа переделывал

сам, своими руками. Мне бы не хотелось избавляться от нее. На кухне до сих пор сохранились

следы от ножа, — продолжаю я, чуть улыбаясь. — Папа всегда резал хлеб прямо на столешнице,

сколько бы мама ни ворчала.

Лола тихо усмехается.

— Это очень в его стиле. Я помню, как твой папа однажды сказал, что вещи созданы

для того, чтобы ими пользоваться.

Я киваю, смотря на дорогу.

— И я… — запинаюсь, подбирая слова. — Я не хочу все это стереть и вычистить до

идеального состояния. В каждой мелочи хранятся воспоминания. Даже в том, где именно стоит

диван, потому что мама утверждала, что только так «правильно».

Она не отвечает сразу, просто смотрит на меня, а потом аккуратно подталкивает:

— Но?

Я выдыхаю.

— Но я хочу, чтобы в нем появилось что-то новое. Мое. Может… не все менять. Но

несколько комнат — да. Пол точно. Мне бы хотелось переделать спальню и, может быть, сделать

библиотеку.

Лола оживляется и даже ерзает на своем месте.

— Неужели ты хочешь иметь библиотеку с книгами, в которых прежде всего, конечно,

важен сюжет?

— Я не могу хранить их под подушкой, Шарлотта, — мы сворачиваем на нашу улицу и

паркуемся у дома Лолы. — И ты не можешь сначала привить мне любовь к чтению, а потом

удивляться, что мне требуется библиотека.

Лола ничего не отвечает, но я ощущаю ее взгляд на себе все время, пока аккуратно

вытаскиваю Лео из автокресла. Он сразу же хватается своей маленькой теплой ручкой за ворот

моей футболки. Никогда бы не подумал, что прикосновение таких крошечных пальцев может

подкосить мои колени.

Это все какая-то магия фамилии Эванс. Только прикосновения этих двоих отправляют

меня в космос.

После того как я укладываю Лео в кроватку и выхожу в коридор на втором этаже,

вижу, что он весь заставлен книгами. Они стоят огромными башнями от пола до потолка.

— У меня закончилось место на очередном стеллаже, — объясняет Лола, когда

замечает, куда я смотрю.

— Значит, тебе тоже нужна библиотека.

— В моих мечтах, — вздыхает она, сбегая по лестнице. — В другой жизни у меня

была бы библиотека с одной из этих лестниц на колесиках и подоконник для чтения, где я

загадочно смотрела бы в окно.

Удивительно ли, что ее мечты совпадают с моими? Или я ищу знаки там, где их нет?

Я спускаюсь, и, когда выхожу на крыльцо дома, Лола обхватывает мое запястье,

заставляя остановиться.

Она прислоняется плечом и головой к дверному косяку. Ее волосы не идеально

уложены, несколько нежно-розовых прядей выбились из хвоста и мягко ложатся на шею. Она

выглядит сонной, но такой красивой и теплой от весеннего вечера, пахнувшего солнцем, что

захватывает дух.

— Спасибо, что вернул нас домой, — тихо говорит она.

Я тяжело сглатываю и не могу перестать смотреть на то, как указательный палец

Лолы размазывает блеск по ее пухлой нижней губе. Было бы так легко сократить это расстояние

и проглотить ее следующий вдох. Сплести наши языки, чтобы вырвать стон, о котором я мечтал

годами. Однако мне хочется сделать все правильно, хотя не думаю, что для поцелуев существует

какое-то особенное время.

Лола все еще держит мое запястье, поглаживая большим пальцем то место, где шрамы

исказили татуировку языков пламени. Символично, что огонь поглотил огонь.

Я делаю шаг, потому что не настолько силен, чтобы сопротивляться тягучему, почти

осязаемому притяжению между нами. Слишком много лет я держал дистанцию с Лолой, слишком

долго играл в выдержку. Я устал. До предела. До пустоты. У меня больше нет ни терпения, ни

желания отступать. Я просто хочу ее.

Моя рука скользит по тонкой шее, а большой палец поглаживает точку пульса возле

мочки уха. Ее сердце бьется со скоростью колибри. Веки, усыпанные легким мерцанием

нежно-розовых теней, трепещут, дыхание сбивается так, что губы медленно приоткрываются,

словно сами тянутся ко мне.

Что-то собственническое, дикое и почти животное ревет во мне при осознании, что

я — тот мужчина, который заставляет ее задыхаться лишь одним малейшим прикосновением.

Возможно, для кого-то это не имело бы значения. Но для меня это важно.

Важно, что наконец-то Шарлотта Грейс Эванс дрожит от моих рук.

Лола распахивает потяжелевшие от напряжения между нами веки и, отпустив мое

запястье, перемещает руку на мою челюсть. Она скользит ладонью по щетине, а потом большим

пальцем надавливает на мою нижнюю губу.

Жар в моем животе и паху не сравним ни с одним пожаром, который я укрощал. Ни с

одним языком огня, опалявшим мою кожу.

Я прикусываю подушечку ее пальца — осторожно, почти лениво, — и тут же провожу

по нему языком, ощущая теплый, сладко-солоноватый вкус ее кожи.

— Ты собираешься меня поцеловать, Гаррисон, или мы будем стоять на этом пороге

до следующего столетия? Я не молодею. — Ее голос намного ниже обычного. Каждое слово

прерывается, словно ей физически тяжело говорить от нехватки воздуха.

— Я хотел быть джентльменом и сделать все правильно. Свидания, цветы, может,

один из этих дурацких плюшевых мишек, выигранных в тире, — усмехаюсь я, прижимаясь к ней так

близко, что наши губы разделяет лишь пара сантиметров.

— Будь джентльменом и поцелуй меня без свидания, потому что мне плевать, — она

притягивает меня за футболку.

— Твое слово — закон для меня.

Я переворачиваю бейсболку козырьком назад, притягивая Лолу ближе. Наши губы

соприкасаются грубо и неистово, будто мы наказываем друг друга за годы, когда делали вид,

что между нами ничего нет.

Секунда — и весь мир сжимается до этой точки.

Я подхватываю ее за талию, чтобы занести в дом. Мы ударяемся о стену коридора,

рука ложится на затылок Лолы, чтобы уберечь голову, а ее стройные ноги обнимают мой торс. Ее

дыхание смешивается с моим, горячее, рваное, почти отчаянное. Я чувствую, как ее пальцы

впиваются в ткань футболки, будто она боится, что я исчезну, если ослабит хватку. И, черт

возьми, я держу ее так же крепко.

Но уже через мгновение этот поцелуй меняется. Грубость растворяется, уступая

место чему-то мягкому и глубокому. Я замедляюсь. Провожу языком по ее нижней губе, мягче,

внимательнее, стараясь все запомнить. Лола тихо выдыхает мне в рот, и этот звук ударяет

молотом возбуждения по всему моему телу.

Ее ладонь скользит с моей челюсти к шее, затем к затылку, зарывается в волосы,

сбрасывая бейсболку. Я чувствую, как она притягивает меня ближе, несмотря на отвратительный

шрам под своей рукой.

Я целую Лолу так, как давно хотел. Рука стискивает ее попку в джинсовых шортах,

и я прижимаю ее к себе еще крепче. Мы так идеально совпадаем, что возбужденный член сразу же

находит путь к ее жару между бедер.

Я стону от этого прикосновения даже через слои ткани, а Лола тихо смеется в

поцелуй, будто наслаждается каждой секундой того, что делает со мной.

Мне приходится оторваться всего на мгновение, чтобы вдохнуть и восстановить

контроль, иначе похоть возьмет верх, и мы окажемся на этом полу в коридоре. Наши лбы

соприкасаются.

— Черт… — выдыхаю я почти шепотом.

— Это было «правильно»? — хрипло спрашивает она.

Я усмехаюсь, проводя большим пальцем по ее щеке.

— Ты всегда была самым правильным желанием для меня.

Я загадывал Шарлотту Грейс Эванс на каждый свой день рождения, когда задувал

свечи. При каждом одуванчике на моем пути я, как последний идиот, сдувал пушинки и думал о

ней, будто это вообще может сработать. Бросал монетки в фонтаны, даже не зная, во что именно

верю — в волшебную воду, в случай или в то, что однажды она все-таки посмотрит на меня так,

как я смотрю на нее.

Я загадывал ее тогда, когда она смеялась не со мной.

Когда держала за руку не меня.

Когда проходила мимо, не замечая, как у меня в груди все сжимается до боли.

И, черт возьми… я уже почти перестал загадывать.

Почти смирился с тем, что есть желания, которые не сбываются, сколько бы ты ни

был готов за них бороться. Но сейчас, когда я смотрю на нее — растрепанную, с припухшими

губами от поцелуя со мной, с глазами, в которых все еще плещется то же желание, что и во

мне, — я точно знаю, что она моя.

Моя, даже если завтра решит, что этот поцелуй был ошибкой.

— Пошли в горы, — тихо говорю я.

Лола скользит по стене и встает на ноги, пока я все еще обнимаю ее за талию.

— Сходи со мной в горы, — повторяю я. — Ты любишь ту тропу, которая проходит

через перешеек и водопад.

— Откуда… — она качает головой и смотрит на меня так, как, мне кажется, никогда

прежде не смотрела. — Конечно же, ты знаешь.

Я не совсем понимаю, о чем она, но продолжаю:

— Позволь своим родителям забрать Лео. Позволь мне… позволь мне помочь тебе

отдохнуть.

Лола вздыхает, и я буквально слышу, как в ее голове крутятся шестеренки, пока

она обдумывает все «что, если» и все «не могу, потому что». Она тревожно покусывает губу,

принимая решение.

Я вижу сопротивление, вижу борьбу, но, хоть убей, знаю, что она хочет пойти.

Хочет пойти со мной.

— Хорошо.

Это простое и одинокое слово ощущается морским бризом после изнурительной жары.

Первым куском шоколада после диеты.

— Хорошо, — повторяю я, заправляя прядь волос ей за ухо и отступая.

— Пока? — неловко спрашивает она, слегка краснея, когда мои пальцы задерживаются

на ее щеке.

Господь, эта девушка может читать самые грязные любовные романы, которые только

видел мир, но она все еще умудряется задерживать дыхание и покрываться румянцем от любой

пошлости, вылетающей из моего рта, и от малейшего прикосновения к ее коже.

— Не прощайся со мной, — говорю я, поднимая с пола бейсболку. — Скажи, например…

до встречи?

Она хихикает и качает головой, выталкивая меня на улицу.

— До встречи, Гаррисон.

— До встречи, Шарлотта.

Я иду к своему порогу, снова и снова проигрывая в голове слова мамы.

Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти.

И медленно улыбаюсь. Потому что, похоже… наше семя

наконец-то дало росток.