Ежегодный весенний праздник на ранчо «Дыхание» позволяет всему городу вздохнуть

полной грудью.

Меня же он заставляет задохнуться.

Я уже пять раз вытащила Лео из какой-то богом забытой лужи. Так как и ровно пять

раз я отмыла его и одела в чистую одежду.

То, что мой ребенок еще нормально не ходит, усложняет любой наш выход куда-то за

пределы дома. Коляску Лео презирает так, словно ее придумали язычники, поэтому приходится

либо носить его на руках, либо ходить с ним, держа за ручки, либо сажать его в песочницу,

где они с Джулией соревнуются в том, кто съест больше песка.

Раньше выигрывала Джулс, но сегодня Лео набирает обороты.

Мой сын пытается сбежать от меня, не бегая, а уползая на

скорости улитки Турбо. Я наклоняюсь, темнота вспыхивает в глазах, и на лбу выступает

испарина.

Я покачиваюсь, но все же успеваю схватить маленькое тело.

— Жучок, я тебя умоляю, давай слегка притормозим. Иначе твоя мать потеряет

остатки терпения, и мы пойдем домой.

Лео абсолютно плевать, что я там ему бормочу. Он вырывается из рук, хватает меня

за волосы и орет.

— Лео! — прикрикиваю я. — Прекрати.

Он на мгновение приходит в себя и спокойно устраивается у меня на бедре, теребя

ручками подвеску на шее. Я выдыхаю и опускаюсь на стул в конце длинного деревянного стола,

полного еды и напитков.

Весенний праздник на ранчо «Дыхание» — это, по сути, официальное открытие

теплого сезона во Флэйминге. И если вы думаете, что маленький город не умеет устраивать

праздники, значит, вы никогда не были в Монтане.

Поле за амбаром превращается в настоящий муравейник.

Длинные деревянные столы, сколоченные, кажется, еще во времена дедушки Нила

Локвуда, ломятся от еды. Домашние пироги, кукурузный хлеб, салаты в огромных стеклянных

мисках, кастрюли с чили, копченое мясо, которое пахнет так, что даже самые воспитанные люди

начинают заглядывать под крышки.

С дальнего конца поля доносится запах барбекю — там Томас, Нил, Марк, Гарри и

еще трое мужчин спорят о том, кто лучше жарит мясо, хотя весь город знает, что победителем

всегда объявит себя тот, у кого щипцы в руках.

Где-то играет не громкая, но живая музыка. Старый кантри и аккорды гитары, и

кто-то уже даже начал танцевать на утоптанной траве возле сарая.

Дети носятся между столами, как табун молодых жеребят. Кто-то запускает

бумажного змея, кто-то уже весь в мороженом, а трое мальчишек пытаются убедить друг друга,

что могут оседлать лошадь без седла.

Лошадь, судя по выражению морды, категорически против.

Я сажаю Лео на стул рядом с собой, пока он не решил снова отправиться

исследовать грязь. Он мгновенно находит ложку и начинает стучать ей по столу с энтузиазмом

барабанщика на рок-концерте.

— Идеальное чувство ритма, — бормочу я, оттягивая ворот льняной рубашки, чтобы

остудить разгоряченное тело.

Солнце висит высоко, теплый ветер колышет флаги, развешанные между столбами

ограды, и вокруг царит тот самый редкий момент, когда весь город словно перестает спешить.

Флэйминг умеет жить медленно. Но с детьми… эта медлительность почему-то

превращается в марафон.

— Ты выглядишь так, будто только что пробежала три мили, — раздается знакомый

голос.

Я поднимаю голову.

Лили стоит напротив с лимонадом в руках.

— Потому что я только что пробежала три мили, — говорю я. — За ребенком, который

не умеет ходить самостоятельно.

Лили смеется и переводит взгляд на Лео. Он в этот момент с победным криком

швыряет ложку на землю.

— Он выглядит довольным.

— А я-то какая довольная.

Лили ставит передо мной стакан и встает позади, чтобы заново завязать мне

покосившийся и растрепанный хвост.

— Пей.

Я делаю большой глоток лимонада, и прохлада наконец немного возвращает меня к

жизни.

— Спасибо, — выдыхаю я.

Лео в этот момент замечает что-то вдалеке, и его глаза загораются. Он резко

выпрямляется, начиная хлопать ладонями по столу.

Я уже знаю этот взгляд. Этот взгляд означает только одно.

Я медленно оборачиваюсь. И, конечно же… Гаррисон Эшфорд приближается к нам чуть

ли не вальсирующим шагом. Он идет через поле в выцветших джинсах и светлой футболке, которая

обтягивает его плечи так, будто ткань сама не ожидала, что ее наденут на такое тело.

Солнце цепляется за его волосы под бейсболкой, ветер слегка треплет их. Рядом

бегут Меган и Фокс, явно уверенные, что этот праздник устроили исключительно для них.

Лео издает радостный визг.

— О нет, — вздыхаю я.

— О да, — Лили ухмыляется и постукивает по моему подбородку. — Подними челюсть,

милая.

— Не начинай.

Она наклоняется ближе.

— Ты покраснела.

— Это солнце.

— Конечно, конечно.

Лили считает, что вокруг нас с Гарри вспыхивает, как она это называет,

«сексуальная волна», я считаю, что совершила ошибку, когда сказала ей, что у этого мужчины

красивый пресс.

Гарри замечает нас и улыбается. Клянусь, эта улыбка должна быть официально

запрещена в пределах одной мили от моего пульса.

Он подходит ближе и смотрит на Лео.

— Чемпион, — говорит он серьезно. — Слышал, ты сегодня побил рекорд по поеданию

песка.

Лео визжит так радостно, будто его только что официально наградили. Гарри

поднимает его на руки одним легким движением.

— Ну что, — шепчет он ему на ухо. — Покажешь мне, где тут лучшие лужи?

— Не смей, — предупреждаю я.

Он смотрит на меня с самым невинным выражением лица, на которое способен, и

прикладывает руку к груди.

— Я бы никогда.

Лили тихо фыркает, а я уже знаю, что через пять минут мой ребенок снова будет

выглядеть так, будто только что проиграл схватку с болотом. И почему-то… впервые за весь

день мне от этого не так уж и страшно, потому что если это предвещает хотя бы минуту тишины,

то я согласна.

Мама и папа, болтающие за противоположным концом стола с Саммерсами и Локвудами,

с интересом наблюдают за тем, как Лео перебирает в своих маленьких руках шевелюру Гарри,

пока он направляется к загону с жеребятами.

Лили уходит к Марку, который бежит с Джулией на плечах, хлопающей по рту как

индеец.

Я возвращаю взгляд к родителям как раз в тот момент, когда мама поигрывает

бровями. Господи, она так хочет устроить мою личную жизнь, что готова свести меня чуть ли не

с глухим Отисом.

Папа что-то шепчет ей на ухо, она кивает, а потом хихикает, как школьница,

прикладывая ладони к покрасневшим щекам.

Узел напряжения в моей груди слегка распускается, когда я наблюдаю за своими

счастливыми родителями. Их браку уже двадцать шесть лет, а папа до сих пор может заставить

маму краснеть.

Когда я забеременела Лео, то пребывала в глубокой депрессии. Не из-за того, что

у меня будет ребенок, который не планировался. Нет, я полюбила Лео при первом звуке его

сердца на УЗИ. Но… мысль о том, что у меня не будет такой же семьи, как у мамы с папой, как

у Саммерсов, как у Локвудов, слишком сильно давила на меня.

Я выросла в окружении любви. Любви от обоих родителей. Любви папы к маме. Той

самой тихой, постоянной любви, которая не кричит о себе, но живет в каждом маленьком жесте.

В том, как папа всегда сначала наливает кофе маме.

Как мама поправляет ворот его рубашки, даже когда он этого не замечает.

Как они смеются над одними и теми же шутками уже двадцать шесть лет.

Я выросла в доме, где любовь была чем-то таким же естественным, как утренний

свет на кухне. Поэтому, когда я узнала, что беременна… самым страшным для меня было не

будущее.

А пустота в этом будущем.

Я боялась, что Лео никогда не узнает того, что было у меня. Папу, который кружит

маму на кухне под старый кантри. Маму, которая смеется так громко, что даже соседям слышно.

Я боялась, что мой сын будет расти только со мной. И что однажды он спросит: «Мам, а где мой

папа?»

И мне придется ответить чем-то расплывчатым и неудобным, потому что его «папа»

действительно где-то. Возможно, все там же — в туалете клуба. А возможно, где-то строит свою

семью.

И я не могу его за это винить. Никто не планировал, что так получится. А решение

оставить Лео принадлежало только мне.

Я смотрю на Гарри, который держит Лео на руках возле загона с жеребятами. Мой

сын тянется к животным, смеется и хлопает ладошками по забору. А Гарри терпеливо позволяет

ему делать все, что угодно, будто это самая важная работа на свете. И где-то внутри меня

поднимается тихая, осторожная мысль о том, что возможна у меня все еще будет.

Не каждая женщина с ребенком получает второй шанс. Многие мужчины могут сказать,

что это не проблема. Что дети — это прекрасно. Но между словами и реальностью лежит огромная

пропасть.

Потому что любить женщину — это одно.

А принять ее ребенка — совсем другое.

Это значит делить ее внимание, ее время, ее сердце. Я слишком много слышала

разговоров от мужчин моего возраста, чтобы быть наивной.

«Она милая, но у нее ребенок».

«Слишком сложно».

«Лучше начать с чистого листа».

Иногда это даже не говорят вслух. Это просто появляется в паузах и неловких

улыбках.

Я смотрю, как Гарри поднимает Лео выше, чтобы он мог коснуться челки жеребенка.

Лео визжит так радостно, что половина поля оборачивается. И Гарри тоже смеется громко и

по-настоящему.

Моя грудь слегка сжимается, потому что такие моменты… опасны. Они заставляют

надеяться и верить, что, возможно, и на моей улице появится любовь во всем своем

розово-красном безумии. А надежда — вещь очень хрупкая.

Я медленно провожу пальцем по краю стакана с лимонадом. Иногда одиночество не

похоже на пустую комнату. Иногда оно выглядит как поле, полное людей, смеха и музыки… и одно

тихое место внутри тебя, которое все равно остается пустым, сколько бы ты не надеялся.

Я глубоко вздыхаю и поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда Гарри

поворачивается. Наши глаза встречаются, и он улыбается мне так, будто между нами нет всего

этого сложного мира.

Будто все просто, и все проблемы только в моей голове.

И на секунду… я почти верю, что, может быть, однажды все действительно станет

легко.

Когда начинается представление новых ковбоев, которые будут работать в этом

сезоне, я подхожу к Гарри и протягиваю руки, чтобы взять Лео.

Нам нужно отойти подальше от толпы.

— Я могу подержать его, все в порядке, — говорит Гарри, внимательно изучая меня.

— Ты нормально себя чувствуешь?

Я киваю, хотя, если прислушаться к себе, у меня все еще кружится голова. Мне

пришлось убрать из рациона все сладкое, чтобы наконец-то похудеть. Возможно, в период, когда

мы с Лео отучаемся от груди, это стало не самой лучшей идеей. Моя глюкоза, наверное,

бунтует.

— Ты бледная.

— Продолжай делать такие комплименты, и все девушки будут твоими, — усмехаюсь я

и все же беру Лео.

Я ценю помощь, но привыкать к ней не хочу, потому что потом будет слишком

неприятно рассчитывать исключительно на свои руки.

— Все нормально, — говорю я мягче и поправляю Лео на бедре.

Гарри не спешит отпускать меня. Он смотрит на меня тем самым внимательным

взглядом спасателя, который привык оценивать ситуацию быстрее, чем люди успевают понять, что

что-то происходит. Он протягивает руку и кончиками пальцев постукивает по моему плечу.

— Не нормально. Когда ты напряжена, у тебя всегда плечи поднимаются до ушей. —

Он еле заметно улыбается. — Расслабь крылья, Ангел.

Это правда. С детства, когда меня что-то тревожит или нервирует, я сжимаю

кулаки, впиваясь ногтями в ладони, оставляя на них полумесяцы, и поднимаю плечи так высоко,

что у меня сводит лопатки. Не думала, что это кто-то замечает, но, видимо, Гарри слишком

наблюдательный.

Со всеми? Или только со мной?

— Я бегала за ребенком по ранчо два часа. Боюсь, мои крылья потеряли много

перьев. Если я выгляжу слегка потрепанной, это нормально.

Он усмехается, но все равно чуть хмурится.

— Ты не потрепанная, просто… утомленная.

Лео тем временем тянется к его футболке и решительно хватается за нее. У меня

такое ощущение, что мой сын пытается стать купидоном и подтолкнуть Гарри ко мне как можно

ближе.

Гарри осторожно освобождается из хватки и проводит рукой по голове Лео.

С поля доносится свист, когда представление начинается. Люди собираются ближе к

загону, дети смеются и пытаются взобраться по забору выше.

Ковбои выстраиваются возле ограды, и мистер Локвуд начинает свою традиционную

речь о «настоящих мужчинах, лошадях и тяжелой работе». Я отхожу в сторону от толпы, как и

собиралась.

Гарри идет рядом, пока шум праздника постепенно остается позади, и вокруг нас

становится чуть спокойнее — только ветер, запах сена и тихое фырканье взрослых лошадей в

дальнем загоне.

Лео устраивается у меня на плече и начинает жевать край моей рубашки.

— Эй, — говорю я ему. — Ты скоро съешь и меня.

— У него отличный аппетит и, видимо, вкус, раз он собирается съесть тебя.

— О, не думаю, что на самом деле я вкусная, — шучу я.

— Проверим? — не шутит он.

Мы серьезно смотрим друг на друга пару ударов сердца, прежде чем смех вырывается

из меня с громким хрипом. Я шлепаю Гарри по животу, ощущая под пальцами кубики пресса.

— Ты такой ужасный, Эшфорд. Где ты научился этому грязному флирту?

— Эй, — он приподнимает руки в знак капитуляции и ухмыляется. — Я просто сказал

одно слово.

Да, но какое слово. И каким тоном. И с каким греховным выражением лица.

Знаете, есть мужчины, которые отвратительны во флирте. Они делают его каким-то

мерзким и липким, словно жвачка, прилипшая к подошве ботинка. После такого хочется помыть

руки и уйти подальше.

А есть Гарри.

И это… совсем другая история.

Его флирт никогда не звучит пошло. Скорее так, будто он случайно говорит что-то

опасное, а потом смотрит на меня с кривой улыбкой, словно прекрасно знает, какой эффект

произвел.

Мы останавливаемся у старого деревянного забора с несколькими лошадями, лениво

шевелящих хвостами.

Лео тихо лепечет что-то на своем языке и тянет руку к ближайшей из них.

— Думаю, он хочет одну домой, — говорит Гарри.

— Прекрасно, — вздыхаю я. — Мне как раз не хватало лошади в гостиной.

— Ты не особо любишь лошадей, — Гарри не спрашивает, а утверждает. — Поэтому

лошадь в гостиной отменяется.

— Я люблю лошадей, просто…

— Не любишь, когда они сбрасывают тебя с себя.

Я поглаживаю по спине Лео и думаю: «Какова вероятность, что Гарри помнит, что я

упала с лошади, когда мне было одиннадцать?» Это кажется безумием. Даже Мия иногда забывает

об этом и каждый раз предлагает прокатиться мне на своей лошади Жемчужине.

— Да, — я откашливаюсь, а потом оглядываюсь по сторонам. — Настолько очевидно,

что я не разделяю всеобщего восторга к этому празднику жизни?

Гарри пожимает плечами и опирается руками на забор.

— Не знаю насчет остальных, но я знаю, что, хоть ты и умеешь ездить верхом, это

не значит, что ты будешь делать это при каждой возможности. Так же, как и не значит, что

твое присутствие на празднике означает, что ты хочешь здесь быть.

У меня сковывает дыхание от его честности. От честности, которую я сама никогда

не произношу вслух, а просто соглашаюсь с тем, куда меня зовут или где ожидают видеть.

— Это традиция, я должна…

Гарри качает головой и прерывает меня:

— Может быть, ты должна была поспать днем со своим ребенком, Лолс? Может быть,

ты не должна доказывать всем, что «ты в порядке», пока все веселятся, а ты бегаешь за

ребенком? Может быть, традиции не должны иметь для тебя значения, когда ты устала?

Я отшатываюсь, потому что правда колет.

— Я не… — начинаю автоматически.

И тут же замолкаю. Потому что это та самая фраза, которую я говорю всю жизнь.

Я не устала.

Я в порядке.

Мне не сложно.

Гарри смотрит на меня спокойно. Без давления и упрека. Он просто ждет. И это

почему-то хуже, чем если бы он спорил.

Я нервно поправляю Лео на бедре.

— Люди приходят сюда, чтобы увидеться друг с другом, — говорю я, чуть пожав

плечами. — Это вроде как… важное событие.

Он кивает, но взгляд не отводит.

— И ты боишься пропустить его?

— Нет.

— Тогда?

Я открываю рот. И снова закрываю. Потому что настоящий ответ звучит глупо даже в

моей собственной голове.

Я боюсь выглядеть странной.

Я боюсь, что подумают, будто я не справляюсь.

Я боюсь, что скажут: «Бедная Лола, у нее ребенок, она совсем пропала».

Я опускаю взгляд на крошечную ладонь Лео, которая все еще держится за край моей

рубашки.

— Просто… — тихо говорю я. — Иногда легче прийти, чем объяснять, почему тебя

нет.

Гарри медленно выдыхает. Ветер треплет его волосы, и солнце ложится на его плечи

золотыми полосами.

— Лолс, — он произносит мое имя так мягко, что внутри что-то сжимается. — Ты

никому ничего не должна.

Я фыркаю.

— Скажи это нашим семьям, которые одержимы тем, чтобы мы терлись о бока друг

друга, как какая-то стая.

— Я могу.

— Не смей.

Он хмурится, и становится таким серьезным, что температура воздуха падает на

несколько градусов. В его взгляде появляется что-то почти упрямое и даже суровое.

— Тогда скажу тебе. Ты не обязана быть здесь. Не обязана улыбаться, когда

устала. Не обязана делать вид, что все легко.

— Ну, знаешь что, Эшфорд? Я думаю, что ты тоже не обязан носить с собой пейджер,

как талисман на удачу, — я киваю на карман его джинсов, в котором как раз пиликает эта

ерунда. — Так же, как и не обязан делать вид, что полностью восстановился, когда это не так.

Я понимаю, что перешла черту, когда Гарри замирает: его плечи так напрягаются,

что, даже если бы в эту секунду на него свалилась бетонная плита, она раскололась бы.

— Извини, я не должна была…

— Ты права, — прерывает меня Гарри, резко выдыхая. — И не нужно извиняться

передо мной, когда ты явно не чувствуешь вины.

Я нервно покусываю губу, ощущая себя на удивление комфортно, когда пытаюсь

доказать свою точку зрения. Может, дело в том, что Гарри изначально никогда не смотрел на

меня снисходительно.

— Я действительно не чувствую вины, но не потому, что считаю себя правой, а

потому, что, по сути, у нас одна проблема на двоих.

Гарри мрачнее и смотрит куда-то в сторону, позволяя мне продолжить.

— Ты говоришь мне «выбирать себя» и «прислушиваться к себе», но хорошо ли ты

слышишь себя, Гарри?

— Да.

— И что тебе говорит твое сердце и разум?

Он горько усмехается и поправляет бейсболку.

— Если я скажу тебе, то ты подумаешь, что я сошел с ума.

Я скольжу ладонью от его предплечья к запястью и пробегаюсь указательным пальцем

по каждой костяшке на кисти. Лео пытается вырваться у меня из рук, но мне необходимо

сохраниться в этом мгновении, когда кожа такого мужчины, как Гарри, покрывается мурашками от

прикосновения такой женщины, как я.

— Я бы не подумала так, — тихо говорю я. — Ты можешь сказать мне, что завтра у

тебя состоится встреча с инопланетянами, и я скажу: «Обязательно расскажи мне подробности».

— Я бы взял тебя с собой, — Гарри цепляется своим указательным пальцем за мой, и

воздух начинает поступать в мои легкие намного труднее.

Моя бледная кожа так контрастирует с его смуглой, покрытой чернилами от запястья

и выше. Татуировки стихий ветра, огня и воды сплетаются в один вихрь, представляя собой

хаос, но в то же время гармонию в самом прекрасном виде.

Наши руки лежат на перекладине забора, и никто из нас не спешит убирать их

оттуда. Лео периодически кладет голову мне на плечо, намекая мне на то, что скоро придет

время сна.

— Я боюсь огня, — быстро говорит Гарри, будто признается в чем-то постыдном. —

Я… кажется, не могу больше быть пожарным.

Я смотрю на него не моргая. Мне сложно представить, как тяжело ему должно быть

принять эту мысль. Не говоря уже о том, чтобы произнести ее вслух. Гарри морщится, будто ему

больно, и пытается отпустить мою руку, но я так крепко держу его указательный палец, что,

скорее всего, перекрываю ему кровообращение.

— Почему мне кажется, что ты считаешь, будто не имеешь права бояться?

Гарри поворачивает голову и встречается со мной взглядом.

— А разве я имею? Лола, моя профессия подразумевает, что страх может испытывать

тот, кого спасают. А не тот, кто спасает.

— Поинтересуйся на досуге, боятся ли Марк и Томас. Думаю, ты удивишься. — Я

пожимаю плечами. — И еще: многие боятся монстров под кроватью, но вспомни «Корпорацию

монстров». Разве Салли был страшным? Страх страшен лишь до тех пор, пока мы сами придумываем

ему лицо. В реальности это может быть милый бирюзовый медведь. Или кто он? У него были рога…

— И хвост как у динозавра, — задумчиво кивает Гарри.

Я поправляю Лео на бедре, но он тянется к Гарри. И тот наклоняется ближе,

позволяя ему схватиться за его плечи. Гарри подхватывает его и держит на сгибе локтя.

— Я подумаю над тем, чтобы дать своему страху лицо Салли, — уголок губ Гарри

приподнимается и все напряжение в его теле ослабевает.

Я киваю, не зная, помогла ли ему чем-то или сказала полную чушь. Советы Гарри

всегда проницательные и даже мудрые. Мои же…

Лола Эванс, неужели ты не могла придумать что-то поумнее? Ты читаешь книги, черт

побери.

Лео кладет голову на плечо Гарри и начинает сонно моргать. Я глубоко вздыхаю и

говорю чуть тише:

— Если он сейчас уснет среди этого шума, я официально объявлю этот день

успешным.

Гарри серьезно кивает, будто я дала ему стратегически важное задание.

— Дай мне пять минут. У меня есть секретное оружие.

Он передает мне Лео, а сам заходит в загон, где гуляют Аметист и Янтарь. Гарри

одним легким движением запрыгивает на лошадь, четко приземляясь в седло. Он подгоняет

Аметиста ближе к забору и, наклоняясь, протягивает руки.

— Дай мне парня, Лолс.

— Гарри… — я прижимаю к себе Лео.

— Ну же, доверься мне.

Он смотрит на меня таким спокойным, уверенным взглядом, что сопротивляться

становится почти невозможно. Это тот самый взгляд, которым пожарные, наверное, убеждают

котенка спрыгнуть с дерева.

Я колеблюсь еще секунду.

— Если он свалится, — предупреждаю я.

— Он не свалится.

— Гаррисон.

— Шарлотта.

Он протягивает руки чуть ближе. И я понимаю, что проиграла, как только с его

греховных губ сорвалось мое полное имя.

— Ладно, — вздыхаю я. — Но если вы упадете, я закопаю тебя где-нибудь в горах.

Ясно?

— Принято, — кивает с улыбкой он. — Видишь, можешь быть вполне опасной, когда

захочешь.

Я осторожно передаю Лео через ограду. Гарри принимает его так уверенно, будто

всю жизнь катает детей на лошадях. Одной рукой он придерживает поводья, другой — устраивает

моего сына перед собой в седле.

Лео моргает, пытаясь понять, как вдруг оказался выше всех.

— Вот так, чемпион, — тихо говорит Гарри. — Сейчас просто смотри за ушами.

Он показывает на уши Аметиста, подрагивающие при каждом фырканье. Я не могу

сдержать ухмылку, потому что это просто… странно.

Гарри слегка нажимает пятками на бока лошади, и Аметист делает медленный шаг.

Потом еще один.

И еще.

Лошадь движется мягко и плавно, будто качается на волнах.

Лео сначала удивленно смотрит по сторонам, а потом расслабленно откидывается на

торс Гарри. Его голова… начинает клониться и укладывается на широком бицепсе, который мог бы

претендовать на звание подушки.

Я моргаю, сложив руки на груди и боясь даже пошевелиться.

— Не могу поверить.

Гарри ведет Аметиста вдоль ограды медленным кругом. Качка лошади становится

почти гипнотической.

Вперед.

Назад.

Вперед.

Назад.

Через минуту Лео уже не моргает, а крепко спит. Я ошеломленно открываю рот.

— Как это возможно?

Гарри бросает на меня быстрый взгляд и тихо шепчет:

— Тс-с, хочешь разбудить своего ребенка, Эванс?

Он продолжает ехать тем же медленным шагом, как будто боится спугнуть сон. Я

стою у забора, наблюдая за этой картиной: высокий мужчина на огромной темной лошади,

маленький ребенок, уютно устроившийся у него на руках.

Солнце согревает меня, пока ветер треплет волосы, а вокруг царит запах сена,

весенний шум праздника и тихое фырканье животных.

И почему-то все это выглядит так… естественно. Так правильно, что я совсем

забываю о том, что еще полчаса назад не хотела здесь быть.

Через пару минут Гарри останавливает Аметиста у забора. Он осторожно слезает, не

разбудив Лео, и возвращает его мне.

— Заклинатель младенцев, — шепчу я, принимая теплое сонное тело.

Гарри поправляет на моей голове хвост и сердце в груди делает опасно мягкий

кувырок. Потому что иногда самые страшные мечты — это те, которые почти могут стать

реальностью.