Форма, которая раньше ощущалась второй кожей, теперь вызывает у меня зуд. В

целом неудивительно, ведь даже настоящая кожа больше не кажется родной.

Я стою возле открытого шкафчика в раздевалке части и быстро надеваю рабочую

форму, стараясь не думать о том, что эта же форма горела на мне.

Первыми идут штаны. Я вхожу в них, подтягиваю вверх и на автомате застегиваю

широкие подтяжки на плечах. Металлические клипсы щелкают тихо, но в моих ушах отдают звоном.

Все время, что я одеваюсь, меня не покидает мысль, что мне необходимо войти в горящее

здание.

Я делал это столько раз, что трудно сосчитать, но почему все изменилось? Риск —

часть моей профессии, как и сердце — часть человека. Я всегда относился к опасности и

выбросу адреналина как к топливу, подпитывающему мою жизнь. Как к неотъемлемой части меня.

Я, не побоюсь этого признания, всегда был адреналиновым наркоманом, жаждущим окунуться в

эпицентр бури. Казалось, в такие моменты даже легкие раскрывались шире, вдыхая больше

кислорода.

Я пытаюсь вернуться к этому чувству, которое невозможно купить или придумать —

момент, когда тело работает быстрее мысли, когда каждая мышца знает свою задачу, когда страх

трансформируется не в паралич, а в топливо.

Но это трудно, когда тонкая кожа лопаток так остро ощущает, как на нее ложится

тяжелая куртка весом больше двадцати фунтов с потертой, но родной нашивкой «ASHFORD». Я

застегиваюсь, скользя ладонью по желтым светоотражающим полосам, пересекающим грудь и

рукава.

— Поехали! — кричит Томас. Он командует этой сменой, потому что Марка вызвали в

департамент.

И я отправляю молитву Всевышнему, чтобы это было не из-за меня. Они не могут

лишить меня этой работы.

Я уверен, что хорошо показал себя на собеседовании на должность лейтенанта в

департаменте пару недель назад. По крайней мере, я сделал все, что мог: говорил спокойно,

держал голову холодной и ни разу не послал никого к черту — что само по себе можно считать

достижением.

Но проблема в том, что эта работа никогда не была про слова. Она всегда про

действия, про молниеносное принятие решений и про ощущение, когда сирена орет так громко,

что все внутри вибрирует, но ты уверен в каждом следующем шаге.

Я хватаю шлем с полки и надеваю его одним привычным движением. Подбородочный

ремень щелкает, и этот звук почему-то всегда действует на меня как переключатель.

Раньше — точно действовал.

Я помню, каким был этот момент до пожара на ранчо. До комы. До того, как моя

собственная кожа решила расплавиться на мне. Это было похоже на прыжок с высоты. Резко.

Чисто. Без лишних мыслей. Сейчас, застегнув шлем, я наоборот думаю еще больше, и это только

отвлекает.

Мы загружаемся в машину, и через пару минут «Ягуар» вылетает на улицу Флэйминга

в лучах рассвета, несясь по Мейн-стрит почти что со скоростью гоночного болида. Название,

которое команда дала этой машине, полностью оправдывает ее.

Мне нужно отвлечься хотя бы на мгновение, пока мы не прибыли на вызов, поэтому я

вспоминаю о важной миссии, которую на меня возложил Марк.

— Нам нужно выбрать талисман части, есть варианты?

Я осматриваю всех, кто собрался в машине на этот вызов.

— Талисман, как огромный меховой костюм кого-то или чего-то? — спрашивает Ноа,

распахнув глаза и зевнув.

Он что, дремал? Даже прошлый я позавидовал бы его спокойствию.

— Талисман, как кто-то или что-то, отражающее… командный дух? Черт его знает, —

взмахиваю рукой я. — Марк сказал, что это обязательно для каждой части департамента.

— Будет ли этот «талисман» — Чарли показывает кавычки пальцами — провожать нас

на вызовы с помпонами?

Томас закатывает глаза.

— Нет. Думаю, смысл в том, чтобы он похлопывал нас по плечу перед тем, как мы

сядем в машины. Ну знаете, как футболистов перед тем, как они выбегают на поле.

— Нет, — качаю я головой с усмешкой. — Нам не нужно физическое проявление

талисмана, хоть я и не думаю, что это запрещено. Предположу, что имеется в виду просто

изображение… ну, скажем… — я задумываюсь, почесывая щетину. — Банана?

— Банана? — переспрашивает Томас.

— Именно это я и сказал, не так ли? — я пинаю его по голени. — У миньонов были

бананы, мы не слишком отличаемся от них.

— Наши комбезы действительно похожи, — кивает Ноа, полностью прогнавший следы

сна. — Моя дочь любит миньонов, она оценит.

— Мы не будем делать талисманом пожарной части банан, — Чарли морщится. — Как

минимум потому, что тогда придется выяснять, как его изображать: открытым или закрытым?

Все действительно призадумываются, а потом выпаливают вразнобой:

— Открытым.

— Закрытым.

— Открытым, — присоединяется Исаак с водительского места.

— Нет, закрытым! — кричит остальная часть команды.

— Нет, открытым, так лучше демонстрируется длина!

— Что? — я резко перевожу взгляд на Томаса, который ляпнул это.

Тот даже не моргает.

— Я говорю исключительно с точки зрения дизайна, — спокойно поясняет он. —

Лучшие бананы всегда изображают открытыми. Закрытый банан не демонстрирует всех своих

достоинств, а открытому нечего скрывать. У него как бы… нет комплексов.

— А какие комплексы могут быть у банана? — искренне интересуется Чарли.

— Маленький размер, — добавляет Ноа, задумчиво глядя в окно.

— Закрытый банан тоже может быть маленького размера, — хмурюсь я.

Ноа смотрит на меня странным сочувствующим взглядом.

— Пока ты одет, никто не видит твой член, Гарри, не переживай.

Чарли похлопывает меня по плечу:

— Если это больная тема, то мы можем проголосовать за закрытый банан, ну знаешь,

если…

— Ты адекватный? — я смотрю на него, не моргая, вообще не понимая, как мы

перешли от безобидного банана к моему члену, который все теперь считают маленьким.

Я провожу ладонью по лицу, начиная думать, что с этими людьми мне еще нужно

снимать какие-то видео в социальные сети. Да они даже банан не могут серьезно обсудить.

Уверен, они до сих пор смеются над фразой «член предложения». Только вчера Чарли

рассказывал, как делал уроки со своими детьми, и его женанаказала его

за то, что он хихикал.

— Тогда давайте что-то нормальное, — продолжает Ноа. — Орел. Орлы всегда

выглядят серьезно. У них такие решительные клювы.

— У половины департаментов уже орлы, — качаю я головой. — Может, лев?

— Мы что, в Африке? Почему тогда не слон? У него большой хобот, должно

смотреться солидно.

— Нет, кто вообще делает талисманом слонов, и при чем здесь хобот?

— Тогда медведь.

— Мы пожарные, а не команда по хоккею.

— Справедливо, у нас ведь не клюшки, а… — Ноа щелкает пальцами. — Шланги!

Пожарный шланг похож на змею.

Мы все на секунду замолкаем. Томас медленно поворачивает голову.

— Ноа.

— Что?

— Мы не будем делать талисманом пожарный шланг. Это пошлятина.

— А банан, то есть, нет? — чуть ли не верещит он, негодуя. — И я предложил змею,

а не твой шланг.

— Я тоже не предлагал свой шланг, — Томас пожимает плечами. — Мне Джемма не

разрешит.

— А, то есть проблема только в этом? — почесываю я бровь.

Чарли начинает смеяться, и к нему присоединяется вся команда, а я закрываю глаза

и тихо бьюсь затылком о спинку сиденья. Ладно, будем считать, что это моя первая задача как

лейтенанта — суметь выбрать талисман в команде, полной подростков на пике пубертата.

В конце концов, я тоже не могу удержаться от рвущегося смеха и сижу, весело

фыркая, как дурак, потому что парни теперь не затыкаются про орлов с клювами, слонов с

хоботами, бананы и шланги.

Машина резко поворачивает, и мы все заваливаемся на одну сторону, как кегли, а

потом выпрямляемся. В окне мелькает густой черный дым. Он не слишком высокий, но его цвет

настораживает меня.

— Разве диспетчер не говорил, что это должен быть сарай? — спрашиваю я Томаса,

пристальнее вглядываясь в дым.

Чем ближе мы подъезжаем, тем четче видно полыхающий подлесок.

Это не сарай, как сообщил диспетчер. Это кусок сухой травы и кустарника за

последними домами на окраине Флэйминга, где начинается настоящий дикий лес Монтаны.

— Черт… — тихо выдыхает Томас.

Я наклоняюсь вперед между сиденьями вместе с ним, чтобы разглядеть через лобовое

стекло, куда стремится пламя. Огонь уже прошелся по нескольким метрам земли и теперь лижет

сухие ветки кустов перед высокими деревьями, с которых начинается холмистая местность. Трава

горит быстро, ведь сухая весна в Монтане превращает землю в порох. Ветер подхватывает искры

и бросает их дальше.

— Что-то не так, — говорю я. — Дым слишком густой и черный, природа так не

горит.

— Уже заметил, — отвечает Томас.

Машина резко тормозит у обочины. Двери распахиваются, и нас сразу встречает

густой, сухой и горячий воздух. Огонь в лесу звучит иначе: он не трещит стенами и мебелью, а

шуршит, как будто огромный зверь ползет по земле, жуя все на своем пути.

Я выпрыгиваю из машины, и ботинки сразу проваливаются в рыхлую землю. Тепло от

пламени чувствуется уже здесь, в нескольких десятках метров. Натянув краги и маску, я

прослеживаю взглядом влажную маслянистую дорожку, ведущую туда, где с каждой секундой пламя

продвигается все ближе к лесополосе.

Бензин? Машинное масло? На это хорошо указывает цвет, но горит что-то еще.

Я зажимаю рацию и спрашиваю:

— Томас, разве не здесь живет Эрик из автомастерской?

— Да, его дом за поворотом.

— Я думаю, горит мусор, который он сюда сбрасывал, — заключаю я, шагая к огню.

Плюс работы в таком городе, как у нас, заключается в том, что легко удается

понять, что или кто мог стать причиной пожара. Когда я заезжал к Эрику, чтобы выяснить,

получил ли он послание от Лолы в виде ее задницы, то как раз видел, как он выезжал отсюда на

своем грузовике с пустым кузовом.

— Линию сюда! — кричу я.

Чарли подает шланг, и я ловлю его на ходу. Руки сразу вспоминают все быстрее,

чем голова успевает проанализировать каждое движение. Я заметил, что на открытой местности

мне удается работать лучше.

В том пожаре, где я пострадал, мы с Томасом оказались в замкнутом пространстве.

После этого любая преграда вызывает у меня дежавю.

Я пробираюсь ближе и вдруг слышу среди дыхания огня еле различимый свист,

похожий на звук фейерверка, который вот-вот должен…

— Ложись! — кричу я в рацию, когда в гуще огня взрывается резина.

Ошметки шин взлетают в воздух, а затем приземляются на нас в виде черного града.

Я быстро поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что

никто из ребят не подобрался слишком близко к взрыву.

— Все стоим на месте, ближе подходить небезопасно. Я подаю давление, будьте

готовы, — командует Томас.

Шланг дергается в руках, когда давление поступает в линию. Через мгновение

вырывается столб воды и ударяет по пламени. Шипение заполняет воздух, а черный дым начинает

перемешиваться с белым.

Нам быстро удается приструнить пожар, чтобы языки пламени не росли. Они сейчас

чуть выше талии, и это снижает риск того, что ветер перебросит жар на деревья.

Я начинаю видеть баклажки с маслом и пару шин, рядом с ними валяется еще

какой-то обгорелый мусор из автомастерской. Шаг за шагом мы продвигаемся дальше по мере

того, как площадь огня уменьшается под натиском воды, поступающей со всех сторон.

При неожиданном порыве ветра искры летят в мою сторону и вспыхивают под ногами,

когда касаются травы, все еще сохранившей следы бензина. Эта дрянь может гореть бесконечно.

Жар обжигает, но не настолько, чтобы почувствовать боль. Однако в этот момент я

понимаю, что раньше огонь боялся меня.

Теперь все иначе…

Никогда прежде я не замирал, когда стоял в окружении красных, злых и горячих

языков. Теперь не могу даже сделать шага. Ноги просто отказываются двигаться, хотя еще пару

минут назад ничего не предвещало того, что этот вызов вновь станет для меня проблемой.

Мне казалось, что все идет хорошо, что даже разум не пытается сопротивляться. Но

стоило огню ухмыльнуться рядом со мной, как полному подонку, который словно издевается и

шепчет: «я сильнее тебя, и твое тело тому доказательство», — так я

снова не могу вырваться из ловушки собственной головы.

Меня резко дергают за плечо, и глаза отрываются от гипнотического танца пламени.

— Шевелись! — рявкает Томас, отталкивая меня в сторону.

Пошатываясь, я делаю пару шагов в сторону и оседаю в лужу воды. Я чувствую, как

у меня трясутся руки в огромных крагах. Хочется сорвать их, чтобы ощутить что-то кроме жара,

проникшего под форму.

Я уверен, что не пострадал, лишь нагрелся до такой степени, что каждый ожог

почти заискрился от боли. Самое ужасное? Думаю, вся эта боль лишь в моей голове. Вся эта

боль питается… страхом.

Под четкими приказами Томаса ребята отлично справляются с задачей, пока я

продолжаю быть не больше, чем обузой.

Я молчу весь обратный путь и не смотрю никому в глаза, когда мы разбираем

снаряжение. Кто-то спрашивает, не нужна ли мне медицинская помощь, но мне даже сложно

сформулировать ответ.

Всю оставшуюся смену работа продолжается почти на автомате. Это наводит на

мысль, что утром случилась лишь маленькая неудача, ведь на других вызовах я справляюсь и

выкладываюсь на все сто.

Возможно, со мной все в порядке?

Возможно, та надежда, поселившаяся во мне в день рождения Лео, была не напрасна?

Ведь именно в ту ночь я впервые забыл свой пейджер дома и даже не подумал о нем. Мне не

хотелось рваться на работу и кому-то что-то доказывать, ведь для меня было самым важным то,

что я нужен и полезен лишь одной женщине.

— Хорошая смена, — выдыхает Томас, когда мы выходим из душа и начинаем

собираться домой.

— Для многих из нас, — неоднозначно отвечаю я.

Томас разворачивает меня за плечо, и я машинально сбрасываю его руку из-за того,

что просто не могу теперь нормально воспринимать прикосновения к этой области.

— Прости, — Томас приподнимает руки и изучает меня глазами, будто я какое-то

дикое животное. — У тебя тоже была хорошая смена, Гарри.

— Да, наверное, — я натягиваю футболку, чтобы мой лучший друг перестал пялиться

на меня, как маньяк.

— Гарри.

Томас снова обращается ко мне, но я слишком занят ширинкой на джинсах.

— Эшфорд.

Я втягиваю воздух через нос и возвращаю взгляд к нему.

— Что ты хочешь от меня услышать, Томас? Как бы ты чувствовал себя, если бы во

время вызова не принес никакой гребаной пользы, а просто потратил кислород?

Томас опирается спиной на ряд шкафчиков и складывает руки на груди.

— Я бы чувствовал себя охренеть каким крутым, потому что именно я догадался, что

может гореть автомобильный мусор, который нужно тушить иначе.

Я закатываю глаза, а Томас резко протягивает руку и дает мне подзатыльник. Ему

никогда не удавалось побеждать меня в этих голожопых сражениях после душа. Поэтому я

применяю свой лучший ход — стягиваю с него полотенце и бросаю ему в лицо.

Из меня вырывается громкий хохот, когда Томас поскальзывается и приземляется на

задницу около входа в душевые, где возвышается очень недовольный Марк.

— Что вы, идиоты, делаете?

Томас так сильно смеется, что не может выдавить ни слова. А я никогда не сдавал

Томаса Марку, даже когда в детстве он предлагал мне купить кока-колу в стеклянной бутылке. А

все знают, что лучшая кола именно в стеклянной бутылке.

Марк качает головой и начинает переодеваться в рабочую форму, чтобы заступить на

смену.

Томас наконец-то успокаивается, а потом стонет:

— У меня будет синяк на заднице.

— Попроси Джемму, чтобы поцеловала, все пройдет, — советую я.

Я слышу грубый смешок Марка позади себя.

— Кстати, Эшфорд, департамент остался доволен тобой, — невзначай добавляет он.

Клянусь, на этих словах во мне расцветает какая-то новая жизнь. Я расправляю

плечи и поворачиваюсь к Марку.

— Правда?

Он кивает и, пока одевается, продолжает рассказывать:

— Нужно будет еще пару раз съездить, чтобы подтвердить медицинскую документацию

о том, что ты действительно профпригоден, и пройти небольшое собеседование с шефом

департамента. Это неофициально, но он любит беседовать со всеми один на один.

Я киваю и уже начинаю обдумывать, какие вопросы мне может задать шеф. На

собеседовании с комиссией были вполне стандартные вопросы.

Про стрессоустойчивость.

Про лидерство.

Про принятие решений под давлением.

Как будто кто-то в кабинете с кондиционером может по-настоящему понять, что

значит принимать решения, когда у тебя перед лицом горит дом, а внутри кричит ребенок.

— Томас сказал, что ты хорошо справился сегодня, — непонятно, то ли это вопрос,

то ли утверждение.

— Могло быть и лучше, — ворчу я. — Но большинство вызовов были действительно

успешными.

Марк кивает и уходит.

Мы с Томасом тоже заканчиваем переодеваться и выходим на улицу.

Я думаю о «действительно успешных» вызовах и не могу не задуматься о том, что ни

упавшее на дом дерево, ни анафилактический шок ребенка, ни сердечный приступ, ни

автомобильная авария на трассе Флэйминг — Миссула — ни один вызов, кроме утреннего, за

сегодня не являлись пожаром. И именно поэтому я справлялся.

И это отвратительно. Ведь самый ужасный пожарный — это тот, кто боится огня.