В лучах утреннего солнца я стою посреди гостиной, которая выглядит так, будто

здесь взорвался склад детских игрушек. Кубики с пищалками, пазлы с геометрическими

фигурками, пластмассовые животные с фермы, баночки со съедобной краской и куски пластилина

покрывают почти каждый свободный сантиметр пола.

И прямо посреди этого хаоса на диване спят два мужчины.

Один — маленький и идеально помещающийся в изгиб руки.

Второй — слишком большой для этого дивана.

Лео лежит рядом с грудью Гарри, как котенок, нашедший самое теплое место в мире.

Его голова покоится в изгибе широкой руки, а маленькое тело вытянуто вдоль крепкого торса.

Сам Гарри сполз почти на край дивана. Его длинные ноги согнуты и свисают вниз, так что

ступни едва не касаются ковра, где ночевал целый автопарк игрушечных машинок. Одна

расписанная татуировками рука закинута за голову, образуя для Лео что-то вроде мягкой

подушки, а другая лежит поперек маленького тела, ладонью надежно придерживая пухлый памперс.

Они оба спят так крепко, будто всю ночь охраняли границу какой-нибудь страны, а к утру

слишком устали.

Я аккуратно перешагиваю через все препятствия на полу и накрываю их пледом. На

подлокотнике дивана лежит книга, которая, честно сказать, не произвела на меня впечатления,

но, видимо, Гарри ночью оценил ее, раз закладка теперь на середине.

Сделав шаг назад и выдохнув, снова смотрю на эту картину и пару раз щипаю себя

за бедро, чтобы убедиться, что это не сон.

Боже, кстати о сне.

Как хорошо я поспала! Даже если это было всего пару часов, потому что

материнский мозг не может отдыхать больше, если рядом нет ребенка.

Это были самые прекрасные часы самого прекрасного сна. Сейчас, смотря на диван и

своего сына в объятиях мужчины, подарившего мне эти мгновения тишины, я сдерживаю вновь

подступающие слезы.

Я редко плачу. Ладно, правильнее сказать — я редко плачу из-за своей жизни. Мне

не составляет труда разрыдаться посреди книги, потому что персонажи вывернули мою душу

наизнанку. Но слезы редко находят путь, когда я действительно расстроена. Чаще всего мне

проще отмахнуться от этого и сделать вид, что все идет своим чередом и завтра станет лучше.

Только вот в последнее время это перестало работать. Лучше не становилось. Именно так я

оказалась в истерике в четыре часа утра.

Когда Гарри ворвался в мой дом, как сын божий, мне не то чтобы с трудом

удавалось пошевелиться — я в целом разучилась говорить. Меня покинуло и все сопротивление, и

моя вечная бравада «я справляюсь». Меня покинули все причины, из-за которых я должна была

отказаться от помощи. Возможно, здравый смысл тоже покинул меня, ведь впервые за год

материнства я спала отдельно от своего ребенка.

И это было, черт побери, великолепно.

Не знаю, как относиться к тому, что именно Гарри стал тем, кто застал меня в

таком раздрае и пожертвовал своим сном, чтобы могла выспаться я. Это кажется странным, но

любой, кто посмотрел бы на диван, понял бы, насколько естественно выглядят эти двое.

Возможно, все дело в том, что Гарри стал тем мужчиной, который первым взял на

руки моего ребенка. Или я просто, как всегда, романтизирую. Однако я не могу продолжать

отрицать связь, которая есть у Лео и Гарри. Как и не могу отрицать тахикардию, возникающую

каждый раз при виде этого мужчины.

Это не похоже на мою симпатию к Томасу, когда все сводилось к ярким улыбкам и

его ямочкам на щеках. Моя прошлая влюбленность походила на летний ветер: приятный, теплый,

немного щекочущий кожу, но никогда не проникающий под нее. Как минимум потому, что мы совсем

не подходили друг другу. Как максимум — потому что Томас во мне не видел того, что,

например, видит в Джемме.

Родственную душу.

Я ловила себя на мысли, что думаю о подмигиваниях и теплой улыбке, но никогда не

ловила себя на том, что рядом с ним мне становилось легче дышать.

С Гарри все иначе. С ним ничего не начинается с улыбки. Все начинается с

ощущения, что рядом с тобой стоит стена. Не та, которая давит или закрывает обзор, а та, за

которой можно спрятаться от ветра. Я не думаю о его улыбке. Ладно, вру, думаю, но в первую

очередь всегда возвращаюсь к тому, как он смотрит на меня, будто видит не только мои шутки,

болтовню и вечный хаос… но и трещины в моей броне.

Всем мужчинам, встретившимися на моем пути, мне хотелось нравиться.

С Гарри… мне даже не нужно стараться.

Он уже видел меня самой растрепанной, злой, уставшей и отчаявшейся, и все равно

он спит на моем неудобном диване.

И это пугает.

Потому что такая влюбленность — если это вообще влюбленность — не строится на

красивых словах и флирте, хотя в этом Гаррисон силен. Эти чувства крепчают на том, что рядом

с ним я впервые за долгое время позволила себе… уснуть? Звучит глупо, но так оно и есть.

Чувство, которое растет внутри меня, не похоже ни на одну симпатию, которую я

испытывала раньше. Это не вспышка. Не увлечение. Это что-то медленное, но раскаленное, как

огонь в камине, который разгорается незаметно, пока ты просто сидишь рядом.

Все эти мысли вращаются, как мигающая карусель в голове, пока я пьюне кофе,

стараясь как можно тише дышать и моргать. Тишину нарушает сонный низкий голос:

— Либо я старею, либо твой диван отстой.

Я резко вскидываю голову и вижу Гарри, привалившегося к дверному проему кухни.

Его волосы торчат в разные стороны, а на щеке заломы. Видимо, он спал в одной позе все это

время.

Мы смотрим друг на друга пару минут, и я прислушиваюсь к ощущениям внутри себя.

Никакой неловкости из-за того, что мы проснулись в одном доме. Никакого стыда из-за того,

что у меня черт знает что на голове. Все кажется таким естественным и правильным, будто мы

не впервые встречаем утро вместе.

— Сколько тебе? Двадцать девять? Этому дивану столько же, — в конце концов

отвечаю я, откусывая безвкусный хлебец.

Я пообещала себе, что с сегодняшнего дня сяду на диету и избавлюсь к лету от

этих необъятных бедер. Неважно, что ночью холодильник опустел после моего набега. То, что

было ночью, остается ночью.

Гарри подходит к столу, хватает мою кружку и делает глоток. Его лицо моментально

морщится, и он выплевывает все содержимое в раковину.

— Этому кофе — или что бы это ни было — тоже, похоже, двадцать девять лет.

Я фыркаю от смеха, давлюсь крошками, и Гарри похлопывает меня по спине:

— Не убей себя, ради бога, ты еще нужна мне.

Я пытаюсь ущипнуть его за бок, но он быстро отходит, начиная хозяйничать на моей

кухне. Через мгновение Гарри уже сидит напротив с нормальным кофе и сэндвичем не только для

себя, но и для меня.

Я пытаюсь не думать об этом небрежном «ты еще нужна мне», но

все равно о нем думаю.

— Ешь, — Гарри двигает тарелку, будто угощает меня в собственном же доме. — Ты

не можешь съесть только… что это вообще? Выглядит отвратительно.

— Я ела ночью, — ворчу я. — Если я хочу влезть к лету в свой купальник, то мне

пора следить за тем, что попадает мне в рот.

— И что же попадает к тебе в рот, Эванс? — Гарри непринужденно отпивает кофе,

будто не ляпнул только что какую-то грязную фразу с явным двойным подтекстом.

— Тебе предоставить весь список или ты интересуешься определенными… продуктами?

На этот раз я отпиваю своене кофе и пытаюсь сделать вид,

что это самый вкусный напиток на земле. Гарри откусывает сэндвич, медленно, методично его

пережевывает и постукивает пальцем по столу.

— Хочешь секрет?

— Конечно, я люблю секреты. — Я ухмыляюсь, опираюсь на локти и даже наклоняюсь

чуть ближе.

Гарри тоже подается вперед, чтобы поделиться секретом, хотя мы одни на этой

кухне.

Его нос почти касается моего носа, и еще ни разу в жизни я не разделяла какие-то

тайны так интимно. Дыхание становится тяжелее, а пульс, стучащий в ушах, заглушает все

вокруг. Боюсь, я не услышу никакого секрета, если Гаррисон Эшфорд продолжит так смотреть на

мои губы.

Я открываю рот, чтобы спросить, собирается ли он… поцеловать меня? Или мы так и

будем сидеть как дураки? Но вместо этого в мой рот засовывают сэндвич.

Гарри резко отстраняется и говорит:

— Я хочу, чтобы в твоем рту была еда. А секрет в том, что мужчинам нравятся

женщины, которые любятесть.

Я сжала зубами сэндвич и не смогла бы подобрать слов, даже если бы очень

постаралась.

— Так что ешь, Шарлотта, а твой купальник мы оценим позже.

С горячими щеками я опускаюсь на свой стул и действительно ем, потому что… да

потому что кто бы захотел с ним спорить, когда он смотрит на меня так, будто собирается

засовывать в меня этот сэндвич каждый раз, когда я буду открывать рот.

— Я положил подушки на пол, чтобы Лео не упал, это нормально? Или его нужно было

перенести в кроватку?

— Даже если бы он уснул в траве, я бы сказала, что его ни в коем случае нельзя

переносить. — Я прожевываю огромный кусок и продолжаю: — Это запрещено. Он умеет слезать с

дивана, поэтому готова поспорить, что через минут десять он приползет на эту кухню и

потребует еды.

Гарри почесывает отросшую щетину.

— На самом деле, это чем-то похоже на Меган и Фокс. Они тоже спрыгивают с

кровати вслед за мной и заявляются на кухню только для того, чтобы найти что-то съедобное.

Я задумчиво хмыкаю и почесываю висок.

— Сравниваем ли мы моего сына с собакой?

Грудь Гарри трясется, когда он чуть не давится кофе от смеха.

— Оу, не убейся кофе, ради бога, — я подмигиваю ему, а потом, набравшись

смелости, добавляю: — Ты мне еще нужен.

Избегая взгляда Гарри, я быстро встаю, чтобы прибраться. Кухня еще с ночи

выглядит так, будто поучаствовала в каком-нибудь из этих шоу, где шеф-повар швыряется всем,

что попадется ему под руку.

Все время, что я навожу порядок, мое тело полыхает под взглядом Гарри. Я

чувствую, как его глаза прослеживают голые ноги, прикрытые лишь футболкой, доходящей до

середины бедра. Слышу приглушенное урчание, которое Гарри сдерживает, когда мне приходится

вставать на носочки и тянуться к чашкам на самой высокой полке. Я замечаю, когда

оглядываюсь, что его глаза темнее, чем обычно.

— Видишь то, что тебе нравится, Гаррисон? — я опираюсь бедром о столешницу,

чувствуя себя увереннее и красивее под таким вниманием.

А учитывая, что сегодня я еще и отдохнувшая, все во мне требует флирта. Я хочу

тянуть и толкать этого мужчину до тех пор, пока вместо сэндвича он не заставит мой рот

заниматься другими вещами.

— Возможно, — Гарри встает со своего места и приближается ко мне медленными,

почти хищными шагами. — Есть ли какая-то уважительная причина для того, что на тебе мои

любимые трусики, Шарлотта?

У меня пересыхает во рту от его смелости. Грубые подушечки пальцев скользят по

моему бедру и играют с подолом футболки.

— Любимые трусики? — мне стоит больших усилий не превратиться от этого

мимолетного прикосновения в лужу у его ног.

— Ну знаешь, те, в которых ты отправила мне свою попку. Клубничные.

Я понимаю, что на мне действительно нижнее белье с клубникой. Как и понимаю, что

Гарри явно очень рад этому, если судить по внушительной выпуклости в его штанах.

— Мои глаза тут, — он делает шаг вперед и обхватывает рукой мой подбородок,

заставляя поднять голову.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда наши взгляды встречаются. Веки

становятся тяжелыми, потому что хочется просто закрыть глаза и отдаться этому моменту, чтобы

еще сильнее почувствовать прикосновения каждой подушечки его пальцев к моей коже.

Я истосковалась по ласке и теплу, по вниманию и тому особенному чувству

порхающих бабочек в животе.

Дыхание Гарри касается щеки, а мои руки ложатся на его грудь — то ли в попытке

оттолкнуть и дать себе время восстановить пошатнувшийся от похоти рассудок, то ли для того,

чтобы притянуть ближе и стереть это расстояние между нами.

Я ни разу в жизни так сильно не хотела, чтобы губы другого человека прикоснулись

к моей щеке, уху, носу — чему угодно. Распалось бы мое тело на части только от скольжения

его щетины? Да, однозначно да. Потому что именно это и происходит.

Гарри касается своей щекой моей шеи, затем щеки и скользит носом рядом с мочкой

уха. Мои колени подкашиваются, но крепкая рука, обхватывающая талию, не дает мне упасть.

— Гарри… — выдыхаю я каким-то чужим голосом, потому что не думаю, что хоть раз в

жизни все внутри меня так сильно горело от потребности.

— Внимательно тебя слушаю, — я слышу в его голосе определенное самодовольство.

Что-то мне подсказывает: он точно знает, чем должно закончиться мое предложение.

Прикоснись ко мне. Поцелуй меня. Заставь меня почувствовать.

— Я не знаю, что происходит, но… мне очень это нравится, поэтому не

останавливайся, — задыхаясь, говорю я, прижимаясь тазом к его бедру.

— Мы оба знаем, что что-то происходит, Лола. Мы оба видим, что динамика

меняется, — шепчет он, сжимая мою талию и бедро так крепко, словно держится за последние

крупицы терпения. — Но как бы я ни хотел раздвинуть твои ноги на этой кухне и проверить,

действительно ли возбуждение пропитало твои трусики так же сильно, как аромат похоти витает

прямо сейчас, я должен сказать что-то важное.

Я трусь, как кошка, о его щетину и скольжу руками от широкой груди к шее,

переплетая за ней пальцы, чтобы сблизить нас еще больше. Кончики пальцев нащупывают большой

шрам на затылке Гарри. Я решаю не задерживаться на нем слишком долго, потому что даже от

малейшего прикосновения он пытается отстраниться.

— И что же ты должен сказать? — хрипло говорю я, слегка поворачивая голову,

чтобы провести губами по линии его челюсти.

Я обезумела? Наверное. Но простите женщину, которая не возбуждалась уже

вечность. Так же, как и целую вечность на нее никто не смотрел таким голодным взглядом.

Грубый и почти животный стон вибрирует в груди Гарри, но он берет себя в руки и

не дает ему сорваться с губ. Такой выдержке позавидовали бы даже монахи.

Гарри запускает пальцы в мои волосы и, нависая сверху, мягко запрокидывает

голову. Его губы медленно и мучительно скользят по шее, а затем замирают у щеки, оставляя

поцелуй, от которого внутри все обращается в пепел.

— Поздравляю с первым днем рождения твоего сына.

Кто бы знал, что это поздравление возбудит меня еще сильнее, потому что я

прекрасно помню, как уверенно и бесстрашно этот мужчина пришел ко мне на помощь. Как каждый

день на протяжении этого тяжелого года он был рядом.

— Ты помнишь, — шепчу я, смотря на него.

— Я бы никогда не забыл, — отвечает он с такой искренностью, что ему не

приходится добавлять никаких «потому что…».

Мы соприкасаемся лбами и глубоко дышим, пытаясь замедлиться, но я все еще

чувствую тепло губ на своей щеке, ладонь в волосах, тяжесть горячего тела рядом. Внутри все

горит и дрожит одновременно — от желания, от близости, от того, как сильно этот мужчина

умеет выбивать почву из-под ног одним только дыханием у моей шеи.

Не забраться на него, как на дерево, мне помогает только мысль о дне рождения

моего ребенка.

— Знаешь, я хотела испечь торт, украсить дом и распечатать все фотографии его

первого года, но последние дни были просто отвратительными. Я даже никого не пригласила на

его праздник, это…

— Тише, — Гарри сжимает мой затылок в своей теплой руке, и это похоже на

какой-то антистрессовый массаж. — Я думаю, что Лео будет абсолютно плевать на торт. Как и на

украшения. Как и на фотографии. Но ему не плевать на свою маму. Мне кажется, то, что ты

сегодня спала и будешь весь день ему улыбаться, станет отличным подарком.

— Думаешь?

— Уверен. Ведь первый день рождения — это не праздник ребенка.

— Почему?

— Потому что, насколько я могу судить, ребенок не добрался бы до этой даты без

родителя.

— Когда ты успел стать таким мудрым?

— О, я стал много читать. Кстати, книга про ведьму — полная чушь, но Лео

понравилось.

— Согласна, — смеюсь я.

Как бы сильно я ни старалась смотреть в глаза Гарри, его губы перетягивают на

себя все внимание. Я хочу провести по ним языком. Хочу узнать, такие ли они мягкие, какими

выглядят. Хочу целовать их, пока у меня не закончится воздух в легких.

— Ты пялишься на мой рот.

— Ты трогаешь мою задницу.

— Квиты.

Гарри смотрит на меня так, будто собирается наклониться и проглотить мой

следующий вздох, но именно в этот момент из дверного проема кухни раздается потрясенный

шепот:

— О. Мой. Бог.

Мы отскакиваем друг от друга, как дети, застуканные за первым поцелуем. На

мгновение я думаю, что это Лео резко научился говорить и решил привести свою мать в чувства.

Но нет.

Этомоя мать решила заявить о своем прибытии.

Она и папа стоят в дверном проеме кухни с ошеломленным выражением лица. Мама

держит огромную связку шаров, а папа стоит с поднятым плакатом «С днем рождения, Лео» и,

видимо, не собирается его опускать.

— Я же говорила, что между ними что-то есть, — совсем не тихо и не по секрету

шепчет мама папе.

— Милая, — сквозь зубы говорит папа. — Они тебя слышат.

Я закрываю лицо ладонями, ощущая жар на щеках, а Гарри с полной серьезностью

говорит:

— Мистер и миссис Эванс, ну не прекрасно ли утро?

— Просто замечательное, — щебечет мама высоким голосом, в то время как папа

бормочет:

— Бывало и лучше.

Расправив плечи и глубоко вдохнув, мне приходится вспомнить о том, что, даже

несмотря на то, что это мои родители, это все ещемой дом.

— Вы не думали стучать?

— Мы стучали, — самодовольно ухмыляется мама. — Но, видимо, вы были так… заняты, что совсем ничего не слышали.

— Хорошо, — я складываю руки на груди, изображая из себя уверенную женщину,

которую не застукали ее же родители в момент почти поцелуя. — Но все не так, как выглядит.

Гарри бросает на меня взгляд с высоты своего роста, как бы говоря: «Все

именно так, как выглядит».

— Дорогая, — мама слегка поднимает шары повыше и говорит самым невинным голосом,

— ты стоишь в тридцати сантиметрах от очень привлекательного пожарного на своей кухне в

восемь утра. Правильно ли все выглядит?

Папа хмурится и поворачивается к своей жене:

— Что значит «очень привлекательногопожарного»?

— То и значит, — она отмахивается от него, как от мошки.

В этот момент в кухню заползает полусонный Лео. Он хватается за мою ногу и

поднимается, смотря на всех присутствующих ленивым взглядом.

Мама начинает махать шарами, чтобы привлечь его внимание, и тут он улыбается так

широко, что видно…

— Зуб! — ахаю я. — У него вылез зуб!

Уверена, любой, кто увидел бы сейчас меня со стороны, посчитал бы, что я сошла с

ума. Но мы ждали этот зуб множество бессонных ночей, поэтому я имею полное право на чертов

фейерверк, если захочу.

Я хватаю Лео и целую его в бархатные щечки до тех пор, пока он не начинает

заливисто смеяться.

— Спасибо за чудесное утро, — Гарри кивает маме и пожимает руку папе, который

слегка оттаял и уже не считает это утро таким уж плохим. — Но мне пора.

Я не знаю, почему чувствую укол разочарования. Это нелогично и даже немного

глупо. Гарри даже не должен был оставаться на завтрак, не говоря уже о большем. Но все равно

что-то внутри меня неприятно сжимается, будто вместе с его уходом из дома пропадет и то

странное, теплое ощущение, которое наполнило это утро.

Он слегка взъерошивает волосы Лео.

— С днем рождения, чемпион, — тихо говорит он. — И с первым зубом. Теперь ты

настоящий лев.

Лео тянется к его шее и на секунду цепляется маленькими пальцами за ворот

футболки, будто пытается удержать его здесь еще немного. Гарри аккуратно освобождается и

наклоняется чуть ближе ко мне.

— У меня сегодня важное совещание в главном департаменте в Миссуле, я не могу

его пропустить.

— Ты не обязан объяснять, — тихо говорю я, надеясь сохранить наш разговор в

тайне от двух пар сверхчувствительных ушей.

— Но я хочу, — он смотрит на меня серьезно и пристально. — Мне не нравится

мысль, что ты можешь расценить это как побег. Я не убегаю, хорошо?

Я киваю, крепче прижимая к себе Лео, который пытается вырваться, потому что его

бабушка продолжает шуршать этими чертовыми шарами позади меня.

— Спасибо за… — Ночь? Утро? За тебя? — Спасибо за все.

Гарри бросает на меня короткий взгляд. Всего секунду. Но в этой секунде столько

всего — невысказанного, теплого, немного опасного, — что мне приходится отвести глаза

первой.

— Увидимся позже, Лолс.

— Увидимся, — на выдохе говорю я.

Он выходит из кухни, затем из дома, и через пару секунд хлопает входная дверь.

В доме становится… странно тихо. Я бы сказала, даже одиноко, хотя кухня все еще

полна людей. Но почему в душе вдруг так опустело?

Я медленно опускаю Лео на пол, где он сразу начинает исследовать шарики,

которыми мама продолжает размахивать перед его лицом.

— Ну, — наконец говорит папа, — это было… познавательно.

— Папа, — предупреждаю я.

— Что? Я ничего не сказал!

— Ты сказал все выражением своего лица.

Мама тем временем смотрит на меня с той улыбкой, которая появляется у нее, когда

она чувствует, что вот-вот узнает что-то очень интересное.

— Значит, ты и Гаррисон Эшфорд… — медленно начинает она, когда мы перемещаемся

из кухни в гостиную, — я всегда знала, что этот мужчина дышит в твою сторону, как дракон.

— Что это вообще значит? — возмущается папа, опускаясь в кресло с Лео на руках.

Мама поворачивается к нему и поясняет:

— Очень горячо.

— Между нами ничего нет, — быстро говорю я.

Даже если что-то и есть, я никому не собираюсь об этом говорить. Мы еще сами не

понимаем, как к этому пришли и как оказались в секунде от поцелуя на кухне. Так что я не

собираюсь в очередной раз подтверждать свою ветреную натуру тем, что, кажется, начинаю

влюбляться в мужчину, который может заполучить любую женщину. Без ребенка.

Возможно, когда Гарри рядом, мой мозг превращается в сахарную вату, и очень

легко забыть о том, что не каждый захочет чего-то серьезного с женщиной и ее годовалым

сыном. Потому что да — отношения теперь работают иначе. Нельзя завести роман только со мной.

Теперь это всегда пакетное предложение.

Я и Лео. Лео и я.

Я, Лео и целый этаж игрушек. Я, Лео и вагон проблем.

Я смотрю на своего сына, который сидит на коленях папы и сосредоточенно пытается

засунуть шарик себе в рот.

Внезапно, вопреки всем тревогам, ловлю себя на мысли, что Гарри ни разу — ни

разу — не посмотрел на него так, будто он помеха.

Наоборот.

Иногда мне кажется, что этот мужчина смотрит на моего сына так, будто он — самое

естественное продолжение его собственной жизни. Но все равно я не хочу мечтать о чем-то

слишком сильно, чтобы потом не было слишком больно.

Мне хватило своей беспечности и романтизации всего, что только можно и нельзя, в

ту ночь, когда был зачат Лео. Казалось, что одна свободная ночь, когда ты можешь позволить

себе быть безрассудной и просто счастливой, должна закончиться просто сногсшибательным

флиртом, вкусной маргаритой и парочкой мозолей от босоножек.

Моя такая ночь закончилась беременностью от того, кто даже не узнал меня, когда

я решила сообщить ему о ребенке. Но стоит сказать: в лучах софитов придурок был слишком

красив. А я была падка на красоту и «темный взгляд», о котором пишут в книгах.

Жаль, что реальность слишком сильно отличается от вымысла. И если случайный секс

в книге заканчивается великой любовью, то в жизни это оборачивается глубочайшим потрясением.

— Лола, — осторожно говорит папа, — ты слишком долго молчишь. Это тревожный

знак.

Я закатываю глаза, а потом целую его в щеку, чтобы он уже наконец перестал

ворчать.

— Я просто думаю, папочка.

Мама ерзает на своем месте и нюхает плед, которым был накрыт Гарри.

— О Гарри?

— Да ты успокоишься или нет? — папа хмуро смотрит на нее.

— О, Джеймс, не ревнуй. Мы в браке больше двадцати лет, — она подходит к нему,

обхватывает его щеки и притягивает к себе для поцелуя. — Но это не значит, что я не могу

оценить красивого мужчину, с которым очень хорошо смотрится наша девочка.

А потом я думаю: как так вышло, что я родилась вот такой? Немного внеорбитной.

Ну… яблоко от яблони, полагаю.

— Я уже сказала, что у нас ничего нет.

— Да-да, — говорит мама таким тоном, что становится понятно: она верит мне

примерно так же, как полагается на существование единорогов.

Она подходит к окну гостиной.

— Матерь божья, Лола, иди сюда!

— Что там? — откликается папа вместо меня.

Я подхожу ближе, и мы обе смотрим через стекло на то, как Гаррисон Эшфорд решает

довести до сердечного приступа всю улицу.

Он, видимо, уже успел переодеться и побриться. Парадная форма, которую я вижу на

нем впервые, смотрится просто идеально. В какой-то момент мне даже становится жаль, что

невозможно просто нажать кнопку и сохранить этот образ где-нибудь в памяти, как фотографию.

Потому что… господи.

Темные форменные брюки сидят на нем так, будто были сшиты специально под его

длинные ноги и крепкие бедра. Идеально выглаженные стрелки тянутся вниз к начищенным до

зеркального блеска туфлям. Белая рубашка подчеркивает мощную линию груди и слегка

расстегнута, открывая ямочку между ключицами. Поверх нее наброшен черный китель, строгий и

безупречный, с блестящими пуговицами и аккуратным значком пожарной службы на груди. Все

сидит на нем так точно, что невозможно не заметить, насколько широки его плечи и как узко

сходится форма на талии.

Гарри держит в одной руке галстук и фуражку, а другой проводит по волосам,

слегка растрепанным ветром. Он открывает дверцу машины и на секунду останавливается,

поднимая голову, словно чувствует, что на него смотрят.

Я даже не замечаю, как перестаю дышать, когда его глаза обращаются к моему окну.

Мама быстро приседает, хотя очевидно: Гарри уже заметил, что мы пялимся на него.

Наши взгляды встречаются через окно, и этот возмутительно красивый мужчина

подмигивает мне, чуть не отправляя меня в обморок. Я держу стоическое выражение лица, хотя

все внутри меня переворачивается, как при спуске с самых крутых американских горок.

Потом он садится в машину, заводит двигатель и медленно выезжает с подъездной

дорожки.

Мы с мамой еще пару секунд стоим у окна, и она тихо вздыхает:

— Мужчина выглядит так, будто без труда готов спасти любую киску.

— Мам!

— Руби! — чуть ли не кричит папа.