Так больше не может продолжаться.

Я думаю об этом все те несколько часов, что хожу по дому и слушаю плач ребенка.

Лео прерывался лишь на полчаса больше часа назад. Все остальное время он полон желания

разбудить весь Флэйминг.

Меня совсем не беспокоит шум, потому что дети плачут, и это в порядке вещей.

Меня беспокоит женщина, которая не спит уже… да черт его знает сколько.

Последние дни синяки под глазами Лолы такие большие, что можно подумать, что она

участвовала в боях без правил и ей надрали задницу. Она все еще безумно красива, даже когда

выходит на веранду с гнездом на голове, напряженными плечами и бледным лицом, но я не могу…

не могу просто оставаться за своим забором.

Я стою у окна кухни и смотрю на темный двор, освещенный только тусклым светом

луны. Ветер гоняет траву вдоль ограды, а на крыльце поскрипывает старая балка.

И где-то в нескольких метрах, за этим чертовым забором, Лола наверняка снова и

снова ходит по комнате с ребенком на руках. Ее тень иногда мелькает за занавеской, когда

изредка загорается свет. Звук детского плача, который на секунду стихает, а потом снова

возвращается, заставляет мою челюсть сжимается все сильнее.

Я пытался не вмешиваться и уважать ее границы. Пытался быть тем мужчиной,

который находится рядом, но не лезет туда, куда его не просили. Но этой ночью я вспоминаю,

как сегодня утром Лола еле-еле вытащила из дома коляску, потому что, полагаю, у нее начинает

не хватать сил даже на это. Как она побледнела, а потом рассмеялась и сделала вид, что все в

порядке.

Черта с два все в порядке.

Я натягиваю футболку и штаны.

— Достаточно, — бормочу я.

Дверь тихо закрывается за моей спиной. Холодный и бодрящий ночной воздух

прогоняет неуверенность моего решения. Я пересекаю двор быстрыми шагами и останавливаюсь у

ее крыльца.

Из дома снова доносится плач. На этот раз громче, потому что оказывается, метры

между нашими домами работали отличным буфером для детского крика. Черт, я даже не знал, что

такой маленький ребенок может так громко, не побоюсь этого слова, орать.

Стук сердца отдается в ушах, потому что я прекрасно понимаю, что перехожу черту,

но, несмотря на это, мой кулак ударяется о дверь.

Ответа нет. Конечно нет. Она, наверное, сейчас ходит по комнате и даже не

слышит.

Я стучу снова.

Через несколько секунд дверь медленно открывается, как в каком-то фильме ужасов.

Я замираю, потому что Лола стоит передо мной с Лео на руках… и плачет.

Я никогда не видел ее такой. Ни разу за всю жизнь, что мои глаза прикованы к

Лоле Эванс, она не плакала так, будто каждая слеза обжигает ее кожу, заставляя испытывать

боль. Ее волосы выбились из пучка, глаза красные, а губы дрожат. На ней огромная футболка с

большой блестящей надписью «Танцевальная лихорадка», которая не должна так хорошо смотреться

ни на ком, кому больше пятнадцати лет, но на ней выглядит просто идеально.

Лола будто даже не сразу понимает, что это я, а потом моргает и выдыхает

дрожащим голосом:

— Гарри…

Лео плачет у нее на плече, сжимая маленькие кулачки. Мое сердце болезненно

ударяется о грудь.

— Боже, прости, я знаю, что он может быть очень громким. Мне так жаль. Мы

наверняка мешаем тебе спать, как и, наверное, всей улице. Я постараюсь его успокоить и…

Я делаю шаг вперед и прерываю ее бред о том, что ребенок мешает мне спать. Мне

мешает спать мысль, что женщина, ради которой я готов пересечь лужайку босиком в четыре часа

утра, плачет.

— Дай его мне.

Она моргает и делает шаг назад в каком-то защитном жесте.

— Нет, я… Я справлюсь.

— Шарлотта.

Лола замирает, и ее плечи опускаются, не выдерживая ни моего непреклонного тона,

ни тяжести, которую они несут всю проклятую ночь.

Я осторожно, но уверенно делаю шаг и беру Лео. Лола настолько устала, что на

этот раз даже не сопротивляется.

Горячее и напряженное от плача маленькое тело в пижаме с динозаврами сразу

оказывается у меня на руках. Я прижимаю его к груди и начинаю медленно покачивать. Стоит

сказать, что до рождения Лео мои навыки обращения с детьми приравнивались к нулю. Они и до

сих пор не слишком хороши и совсем не претендуют на медаль, но не могу сказать, что в этом

доме есть кто-то еще, умеющий укачивать детей. Потому мы будем учиться по ходу дела.

— Ш-ш-ш, чемпион, — тихо говорю я.

Лола стоит передо мной и смотрит так, будто не знает, что делать дальше. Слезы

продолжают катиться по ее щекам, а мне хочется стереть каждую из них.

Я делаю глубокий вдох.

— Иди спать.

Лола резко качает головой.

— Нет, я не могу, у него может подняться температура, зубы…

— Лола, я смог принять твои роды. Я разберусь.

— Гарри, это не…

— Шарлотта.

Я говорю это тихо, но твердо. Она замолкает, а я слегка наклоняюсь, чтобы наши

глаза оказались на одном уровне.

— Ты идешь спать. Прямо сейчас.

Она смотрит на меня так, будто я только что предложил ей спрыгнуть с обрыва.

— Я не могу просто пойти спать.

— Можешь.

Лео начинает немного тише всхлипывать на плече, пока я продолжаю покачивать его.

— Я посижу с ним столько, сколько нужно, — заверяю я.

Лола качает головой, но уже слабее и не так уверенно.

— Гарри, это моя ответственность…

— И ты с ней справляешься. Каждую чертову минуту ты справляешься, Лола. — Я

делаю паузу, удерживая ее усталый взгляд. — Но сейчас ты падаешь с ног.

Губы и подбородок Лолы начинают дрожать еще сильнее, и в конце концов она не

выдерживает и громко всхлипывает, закрывая лицо ладонями. Я никогда бы не подумал, что может

быть так больно наблюдать за тем, как ломается женщина, которая улыбается абсолютно каждый

день и почти что питает своей энергией местную электростанцию.

Недолго думая, одной рукой я обхватываю плечи Лолы и притягиваю ее к себе.

Секунду. Всего секунду она не двигается. А потом настолько крепко обнимает меня, что я

поражаюсь силе, скрытой в этих хрупких руках.

— Я здесь. Иди спать, Ангел, — тихо говорю я ей в волосы.

Она медленно опускает руки и, запрокинув голову, смотрит на меня.

— Ангел? — хрипло и тихо произносит она.

Хм… вот мы и проговорились. Еще ни разу я не называл так Лолу вслух.

Я постукиваю ее по плечам и хмурюсь так, словно она несет полную чушь.

— Ты что, не видела эти крылья? Серьезно?

Она сопливо фыркает, и уголки ее губ слегка приподнимаются. Вот так, уже лучше.

— Ты чудак, Эшфорд.

— Иди спать, Эванс.

Она целует все еще рыдающего Лео в голову и делает шаг назад, потом еще один, но

не может удержаться от совета:

— Он любит, когда его качают.

Я усмехаюсь.

— Я заметил.

— И иногда ему помогает, если…

— Лола, — прерываю ее, потому что если она не остановится, то перескажет мне все

книги об обращении с младенцами.

В целом это не помешало бы, но сегодня можно обойтись и без этого.

Лола замолкает, а я мягко киваю в сторону лестницы и спальни.

— Иди.

Она стоит еще секунду. Потом разворачивается, поднимается по лестнице и исчезает

в комнате. Я остаюсь в полутемной гостиной с ее сыном на руках. Лео тихо всхлипывает,

уткнувшись мне в плечо. Я начинаю медленно ходить по комнате. Точно так же, как делает

всегда его мама.

Вперед.

Назад.

Вперед.

Назад.

— Ну что, чемпион, — тихо говорю я. — Похоже, сегодня дежурю я. И нам с тобой

срочно нужно научиться укачиваться.

Лео плачет и сжимает кожу на моей шее в своей маленькой ладошке. Мне приходится

подавить резкий вздох от неприятного укола боли, когда шрам, уходящий от затылка к

позвоночнику, натягивается.

Я иду в ванную, умываю покрасневшее маленькое личико и вытираю его полотенцем.

Лео слегка успокаивается.

— Зубы — полное дерьмо, да? Знаешь, с ними не становится легче никогда. Сейчас

они не могут вылезти, потом они начнут болеть, а потом и вовсе их придется удалить. Где

логика? А вся эта история с молочными и коренными? — хмурюсь я, возвращаясь в гостиную и

присаживаясь на диван. — Зачем так мучиться, чтобы у тебя выросли зубы, которые потом

выпадут…

Лео всхлипывает так болезненно, словно согласен со мной на все сто.

Я провожу рукой по дивану и натыкаюсь на книгу. На обложке изображено здание в

готическом стиле и какая-то секси-ведьма на метле.

— Что ж, — протягиваю я, открывая книгу где-то на середине. — Посмотрим.

Лео все еще всхлипывает, и я автоматически начинаю похлопывать его по спине, как

это всегда делает Лола. Получается, наверное, довольно жалко, но ребенок вроде не

протестует.

Я прочищаю горло.

— Итак, чемпион. Посмотрим, чем твоя мать развлекает себя по ночам. Не считая

твоих концертов, конечно.

Я читаю вслух первую строчку и сразу понимаю, что совершил ошибку.

— «Лорд Дамиан медленно провел пальцем по внутренней стороне бедра Эларии…»

Я замираю, а Лео прерывисто вздыхает. Взгляд переходит с книги на ребенка,

который навряд ли понимает в чем суть, но это не значит, что ему можно прочитать главу про

соитие ведьмы и лорда.

— Нет, — говорю я серьезно. — Это мы читать не будем.

Я перелистываю страницу, но там лорд Дамиан и вовсе потерял всякий контроль.

— Господи, Лола…

Я закрываю книгу ладонью, будто она может меня укусить. Лео снова начинает

хныкать.

— Ладно, ладно, — вздыхаю я. — Не нам судить твою мать. Хотя должен признаться,

что из-за нее я тоже глубоко увяз в этих историях.

Я снова открываю книгу, но теперь на первой странице и читаю осторожнее,

выискивая что-то… менее развратное.

— Вот. Нашел.

Я откашливаюсь и начинаю читать с таким выражением, с каким не озвучивал даже

Питера Пэна в школьном театре.

— «В академии существовало правило: никогда не доверять ведьме,

которая носит короткую юбку».

Лео всхлипывает еще раз, я слегка покачиваю его и снова показываю на эту ведьму

в чулках на метле.

— Видишь? — бормочу я. — Ей нельзя доверять.

Лео шлепает ладонью по книге, видимо призывая меня продолжить или заткнуться

навечно.

— «Но когда Элария поднялась на крышу башни, ветер растрепал волосы, и

клинок пронзил ее сердце…».

Я останавливаюсь, хотя Лео, похоже, нравится, потому что его завывания сходят на

нет.

— Черт, теперь это слишком жестоко. — Перелистываю страницу, а там кому-то

отрубают руки. — Ладно. Это пропустим.

Лео вдруг издает странный звук. Не плач, а скорее… заинтересованное сопение. Я

смотрю на него, проводя большим пальцем по покрасневшей щечке.

— Тебе нравится, да?

Он моргает своими огромными глазами, потому что это единственный язык общения,

на который он способен. Я пожимаю плечами.

— Ну, хорошо.

Мы читаем дальше, и с каждой страницей прерывистое из-за плача дыхание Лео

выравнивается. Я кладу его на диван ближе к подушке, а сам располагаюсь на боку с краю,

закинув руку ему за голову.

— «Башни академии возвышались над туманной долиной, и каждая из них

хранила свою тайну… Но какие тайны хранил лорд?»

Я сам не замечаю, как начинаю читать медленнее и уже не так выразительно.

Возможно, даже тише, будто рассказываю маленькому человеку секрет. Я делаю паузу и перевожу

взгляд с книги. Глаза Лео медленно закрываются, но он еще пару секунд пытается бороться,

моргает, смотрит на меня и так по кругу, пока окончательно не сдается.

Его дыхание становится ровным, а длинные ресницы слегка подрагивают на щеках.

— Если твоя мать узнает, что мы читали о том, как кому-то отрубают руки, чтобы

успокоиться и уснуть, — тихо говорю я, аккуратно закрывая книгу, — она, наверное, убьет

меня.

Я осторожно опускаюсь глубже на диван, поглаживая Лео по животу. И в этот момент

понимаю, что в доме впервые за несколько часов… тишина. Я смотрю на

лестницу, ведущую в спальню, надеясь, что наверху одна упрямая женщина тоже наконец-то спит.

Неожиданно одна простая вещь становится ясной как день. Я готов провести в этой

гостиной, на этом диване, где совсем не помещаюсь, всю ночь. Лишь быона наконец

выспалась.