На следующее утро после смены, которую пришлось провести в чертовой дежурке,

потому что мой капитан — сварливая задница, я направляюсь к своему дому.

Наконец-то спустя почти месяц строители готовы приступить к работе. Они должны

начать поднимать дом, и мне слишком страшно доверять им что-то подобное.

Я сворачиваю на подъездную дорожку и вижу громоздкую технику, припаркованную

возле моего перекошенного дома. Желтый кран, грузовик с длинной платформой и еще какая-то

махина, которая выглядит так, будто может поднять половину Монтаны.

Дом… все еще стоит криво.

Я выхожу из машины и несколько секунд просто смотрю на него. Когда-то этот дом

был идеальным. С белыми стенами, широкой верандой с множеством кашпо с цветущими

маргаритками и окнами, из которых открывается захватывающий вид на озеро. Когда-то этот дом

был полон смеха моих родителей и маминого «Гаррисон Эшфорд, твой язык — твой враг».

Улыбка тянет мои губы, когда спустя годы в моей голове все еще звучит ее

возмущенный, но все равно мягкий голос. Но вместе с этим грудь сдавливает привычная тяжесть.

Я уверен, что родители не планировали, что все сложится так… что в итоге их ребенок

останется один.

Но жизнь распорядилась иначе. Мама без конца болела с того момента, как родила

меня в сорок два года. Беременность и роды так сильно ударили по ее организму, что она даже

перед смертью в шутку припоминала мне, каким тяжелым я родился.

Я знаю: мама считала меня подарком. Но даже в свои двадцать один я не мог

смириться с мыслью, как тяжело достаются дети. Как они могут покалечить тело женщины

настолько, что та не сможет подняться с кровати.

Несмотря на это, мама всегда смотрела на меня с огромной любовью и неугасающим

смехом в глазах даже тогда, когда злилась.

Я помню это слишком хорошо и четко. Больничная палата пахла отвратительно, а

мама все равно умудрялась жаловаться на еду так, будто мы сидели за кухонным столом.

— Эммет Эшфорд, — сказала она тогда отцу, глядя на него с больничной койки. —

Если я умру от этой овсянки, это будет самая позорная смерть в истории.

Мы с папой тогда рассмеялись, хотя смеяться совсем не хотелось. Она всегда умела

делать так, что даже самые тяжелые моменты казались… легче. Папа стоял у окна и смотрел на

женщину, которая исчезает у него на глазах.

Он никогда не плакал при нас. Никогда. Но я видел, как он держал ее руку и кусал

свои губы, чтобы не закричать. Через несколько лет после смерти мамы не стало и его. Иногда

жизнь просто решает отнять все сразу.

Инфаркт, забравший папу, случился в один обычный вторник, ставший для меня

точкой в огромном предложении, полном метафор жизни, эпитетов и мудрых советов от родителей.

Смотря сейчас на дом, где я вырос, который остался мне для чего-то, как мне

кажется, особенного, мне не удается отбросить эту сентиментальность, перекрывающую кислород.

— Мистер Эшфорд!

Я оборачиваюсь. Ко мне идет Джейк — бригадир. Большой мужчина с руками размером

с лопаты и улыбкой, которой можно рекламировать зубную пасту.

— Рад, что вы приехали, — говорит он. — Мы как раз готовимся поднимать.

Мы подходим ближе к дому, и я смотрю на трещину на стене, возникшую при

перекосе.

— У вас точно получится поднять его так, чтобы он не развалился окончательно?

— Не переживай. Мы поднимали и хуже.

Я обхожу дом, внимательно осматривая подпорки, металлические балки и

гидравлические домкраты. Мне необходимо, чтобы они справились с задачей, потому что этот дом

слишком важен.

— Вы уверены, что можете приступить? Может, лучше все сделать в мае, когда земля

полностью просохнет? — спрашиваю я. — Извините, что гружу вас, но я никуда не спешу, а этот

дом слишком важен.

Джейк хмурится и засовывает руки в карманы, осматривая почву у дома.

— Возможно, ты прав… Мы можем укрепить дом, чтобы снизить риск обрушения или

повреждения несущих стен, и поднять его чуть позже, когда земля станет жестче, чтобы новый

фундамент смог прослужить долгие годы, — заканчивает он, снова переводя взгляд на дом.

Я смотрю на кривой угол веранды, который будто медленно сползает вниз, и провожу

ладонью по щетине.

— Делайте так, как безопаснее, — говорю я наконец. — Я не хочу, чтобы вы

торопились, а потом пришлось собирать его по доскам.

Джейк кивает, и его лицо немного расслабляется.

— Хорошо. Тогда сегодня поставим дополнительные подпорки. Подготовим все. А

поднимать будем, когда грунт станет стабильнее.

— Звучит разумно.

Я еще немного хожу вокруг, задаю пару вопросов, проверяю план работ. В какой-то

момент понимаю, что больше мне тут делать нечего. Эти парни знают свое дело, остается только

довериться им.

Садясь в свой пикап, я понимаю, что впервые за много лет у меня есть место, куда

хочется вернуться, даже если это место — дом моего лучшего друга.

Дорога до моей новой улицы занимает десять минут. Я заезжаю на знакомую

гравийную дорожку и глушу двигатель. В окнах прихожей то и дело подскакивают головы Меган и

Фокс. Девочки всегда чувствуют мое возвращение.

Я покидаю машину и сразу выпускаю собак из дома, чтобы они могли побегать во

дворе. Они носятся как две ракеты, а потом валяются в траве, будто никогда прежде ее не

видели.

В конце концов они прыгают на меня, тычутся носами и требуют внимания.

— Да, да, я тоже рад вас видеть.

Я чешу их за ушами и продвигаюсь на задний двор, чтобы найти их теннисные мячи

для игры. Странный звук привлекает мое внимание, заставляя повернуть голову. Глаза находят в

соседнем дворе Лолу и Лео.

Они сидят на пледе с огромными сердцами и греются в лучах солнца, хотя на них

резиновые сапоги. Эти двое настолько поглощены друг другом, что даже не замечают, как мои

бешеные собаки пытаются вырыть туннель под забором, чтобы попасть к ним и узнать, есть ли у

них что-нибудь вкусное.

Лола держит двумя руками какую-то металлическую чашу, медленно вращает и бьет по

ней ложкой.

— У-у-у-у-у-у… — с удивленными глазами протягивает Лео вместе со странным гулом

чаши.

Лола снова вращает и стучит. Лео смотрит на свою мать, будто перед ним выступает

шаман из племени.

— У-у-у-у-у-у… — на этот раз звук издает Лола.

Лео замирает. Его глаза становятся огромными, а потом он начинает смеяться,

заваливаясь на спину. Я опираюсь руками на забор, не в силах остаться в стороне.

— Я боюсь спрашивать…

Лола подпрыгивает, встает на ноги, словно готова броситься в бой, но ее сапог

цепляется за край пледа. В вихре розовых волос она валится на задницу, резко выставляет руки

и запрокидывает голову назад, как будто собирается сделать мостик.

— Гарри! — она сдувает прядь волос, пока мы с Лео пытаемся отойти от эмоций

после этого акробатического номера. — Ты напугал меня.

Я смотрю на эту свалившуюся с небес женщину и поражаюсь тому, как она каждый раз

умудряется меня удивить.

— Только ты, Эванс, можешь из раза в раз терять равновесие и при этом не

выглядеть странно.

— Неправда! — она встает и отряхивает ладони. — Я почти никогда не теряю

равновесие.

— Значит, это я так на тебя влияю? — с ухмылкой продолжаю я. — Потому что ты

постоянно где-то на уровне земли, когда говоришь со мной.

— Гарри, — она угрожающе прищуривается и упирает руки в бока.

— Не переживай. Знаешь, на самом деле мало кто может устоять на ногах рядом со

мной. Даже миссис Линк присаживается, когда я вхожу в здание.

Лола быстро хватает с земли маленький мячик Лео и швыряет его в меня с

мастерством чемпионки по легкой атлетике.

— Потому что в таком положении у этой старой извращенки глаза на уровне твоей

задницы!

Я успеваю пригнуться, но выкрикиваю из-за забора:

— Я слышу нотки ревности?

— Не будь трусом, Эшфорд, и выгляни из-за забора.

Я выпрямляюсь и снова опираюсь руками на забор ровно в тот момент, когда она

окатывает меня водой из шланга. Холодная струя ударяет мне прямо в лицо.

— Черт!

Я инстинктивно отшатываюсь назад, но поздно — футболка мгновенно прилипает к

телу, а по лицу стекают капли. Лола стоит по ту сторону забора, сжимая шланг двумя руками, и

выглядит так, будто только что поборола вселенское зло.

— Попался! — торжествующе заявляет она, выключая воду.

Лео сидит на пледе и визжит от восторга, хлопая ладошками по траве. Я медленно

провожу рукой по мокрым волосам и лицу, и расчетливо смотрю на нее.

— Это объявление войны, Эванс.

— Ты первый начал, — невинно отвечает она, как будто мы не ведем диалог,

достойный двух пятилеток.

— Я просто стоял у себя во дворе.

— Ты стоял, издевался и не мог закрыть свой глупый рот. Пришлось помочь.

Я пытаюсь сохранить серьезное и, возможно, даже злое выражение лица, но это

почти невозможно, когда на меня смотрит она. Когда она смотрит на меня своими яркими

глазами, в которых плещется веселье и озорство. Когда она смотрит на меня, обводит взглядом

мою грудь и приподнимается на носочки, чтобы заглянуть за забор, прикрывающий мой пресс под

мокрой футболкой.

— Пытаешься ли ты разглядеть что-то конкретное, Шарлотта?

Она так быстро возвращает глаза к моему лицу, будто я поймал ее за каким-то

преступлением.

— Я… — что бы она ни хотела сказать, все равно прерывается, когда Лео хватается

за ее ногу, встает и… делает шаг.

Я забываю, что грелся в лучах внимания Лолы, потому что, черт побери, этот

парень сделал шаг!

Среди всех присутствующих один я выгляжу таким удивленным. Это наводит меня на

мысль, что это произошло не впервые.

— Он начал ходить? — спрашиваю я, ощущая, как у меня ускоряется сердце. Почему

это так волнительно? Я ловлю себя на чувстве, что хотел бы видеть, как это произошло

впервые. Я хотел быразделить этот момент с Лолой.

— Да, — Лола с улыбкой смотрит на Лео и гладит его по голове. — Пару дней назад

он начал делать первые шаги с опорой.

— Это… — я провожу по мокрым волосам, не в силах подобрать слова и… справиться

со своими эмоциями?

Я не должен так реагировать. Я не должен так сильно желать быть в их жизни.

Но, черт возьми, это сложно, когда на твоих глазах маленький человек, которого

ты держал в своих руках в день его рождения, делает первый шаг так, будто открыл новый

континент.

Лео, кажется, сам не понимает, что из себя представляют эти шаги. Он стоит,

держась за ногу Лолы, смотрит на землю с выражением великого исследователя и потом делает

еще один осторожный шаг.

Лола тихо подбадривает:

— Вот так, жучок… давай… — ее голос мягкий, полный теплоты, от которой у меня в

груди начинает что-то странно тянуть.

Лола смотрит только на Лео, даже не замечая, как на ее плечо садится бабочка. И

в этот момент я понимаю одну простую вещь: я здесь лишний. Не потому,

что она меня отталкивает. Не потому, что мне не рады. А потому, что у них уже есть все, что

нужно.

Она и он. И, кажется, Лоле этого достаточно.

Но именно в ту секунду, когда я собираюсь сделать шаг назад и пойти в дом, Лола

смотрит на меня, улыбается так ярко, что солнце начинает пригревать сильнее, и говорит:

— Скорее фоткай, снимай или, черт побери, зарисовывай. Он только что сделал три

шага и, возможно, сделает еще. Нам нужно это задокументировать!

И я документирую.

Я смеюсь и снимаю, когда в конце концов Лео со смехом валится с ног. Снимаю,

когда Лола со смущенным видом хватается за штаны, которые чуть не стянул ее сын, когда

падал. Снимаю, когда вижу кружево ее трусиков из-за спущенного пояса и думаю, что это станет

моей смертью. Снимаю в момент великого скачка Фокс, преодолевающей забор и бросающейся к

Лео, чтобы облизать его с ног до головы. Снимаю, когда Меган, будучи умнее, просто выбегает

из нашего двора и забегает через калитку во двор Лолы, чтобы присоединиться к вылизыванию

годовалого ребенка. Снимаю, когда приказываю Лоле помахать мне в камеру и назвать

сегодняшнюю дату.

Я снимаю, и внутри меня что-то тихо становится на место, отгоняя мысль о том,

что мне нет здесь места. Потому что… кажется, я начинаю привыкать к этим странным сценам, не

важно, заснятым на телефон или сохранившимся только в моей голове. Привыкать к женщине с

миской и ребенком на бедре.

Я начинаю привыкать к жизни, которая вдруг перестает быть только моей.