Места захоронений впечатались в память, и я снова вернулся к материалам дела. В каждом файле то и дело встречалось имя главного подозреваемого – безработного таксиста, хорошо знакомого с уличной средой Сиэтла. При первом допросе он признал, что знал некоторых жертв, и не смог внятно объяснить свое местонахождение в периоды убийств.

На развитие дела повлияли две детали. Первая – свидетельница, уличная знакомая подозреваемого, утверждала, что он назвал ей фамилии Чэпмен, Хайндс и Миллс еще до того, как полиция обнародовала их имена. Проблема в том, что ее допрос провели после публикаций, и вспомнить реальную хронологию она могла неточно.

Вторая – психологический профиль, составленный подразделением поведенческих наук ФБР. Личностные черты подозреваемого совпадали с описанием предполагаемого убийцы. В его досье я как раз и нашел официальный отчет с этим профилем. На основании профиля и слов свидетельницы оформили ордера на обыск его жилья и автомобилей. Сам подозреваемый сотрудничал настолько охотно, что ордер, по сути, был не нужен – он добровольно согласился на все, включая полиграф.

Но дальше все шло странно. Он активно общался с прессой, пересказывал журналистам действия детективов, охотно давал интервью. Такое поведение совсем не походило на манеру Убийцы с Грин-Ривер, который, судя по отсутствию свидетелей, избегал любой огласки и действовал крайне скрытно.

Профиль ФБР, который детективы использовали как ключевой инструмент, оказался, по сути, бессодержательным. Он описывал скорее «типичного мужчину с южного Тихоокеанского шоссе», чем конкретного убийцу. Вместо того чтобы сузить круг подозреваемых, профиль расширил его настолько, что стал бесполезным и отвлекал следователей. Часто руководство прикрывалось им перед прессой, заявляя: «Мы ждем результатов профилирования».

Иногда профили действительно помогают – например, когда речь идет о поджигателях или неорганизованных, психически нестабильных убийцах. Но в делах о расчетливых серийных преступниках их точность крайне низка. И авторы профилей это признавали: в начале документа стояла оговорка о том, что «характеристики могут не совпадать в каждом конкретном случае».

В случае Грин-Ривер описание было настолько расплывчатым, что исключить можно было лишь малую часть мужчин, связанных с районом южного Тихоокеанского шоссе. Как позже отметил Тед Банди, профиль был настолько неточным, что даже возраст жертв он интерпретировал неверно. В 2003 году сам убийца подтвердил: предположения ФБР оказались ошибочными.

Меня всегда настораживало, что ФБР избегает академической проверки своих методик, хотя постоянно использует материалы следователей по всей стране. И когда позже я увидел терминологию из Грин-Ривер в книге «Сексуальные маньяки» Дугласа, Ресслера и Берджесс, поданную как универсальные признаки сексуальных убийц, это лишь усилило мои сомнения.

Продолжая изучать материалы дела, я наткнулся на абзац, в котором профайлеры трактовали фразу судмедэксперта, описывающую рану у Чэпмен: «изъязвление, характерное для антропофагии». Они сделали вывод, что это – след укуса и что убийца, вероятно, сексуальный садист.

Потрясенный, я позвонил Дейву Райхерту:

– Почему ты не сказал, что на Чэпмен были следы укусов?

– Я сам об этом не знал, – ответил он.

Я немедленно проверил протокол вскрытия. Д-р Дон Рэй действительно использовал слово «антропофагия», но позже объяснил мне, что этим термином он обозначал укус рыбы, а не человека. Если бы след был человеческим, он бы вызвал стоматолога-криминалиста для измерений и слепков. Никаких таких следов не было – лишь повреждение, нанесенное животным.

ФБР, похоже, просто неправильно поняло медицинский термин.

Я сообщил об этом Джону Дугласу. Он ответил, что отсутствие следов человеческого укуса «не меняет его мнения» относительно сексуальной мотивации убийцы.

Я не нашел в профиле ФБР ничего полезного и, признаться, даже надеялся, что главный подозреваемый окажется невиновным – иначе в суде пришлось бы объяснять, что ордер на обыск выдан фактически на основании ошибочного, чрезмерно размытого профиля.

Но меня все больше тянуло заняться делом самому. Было вполне вероятно, что этот человек – не просто случайный знакомец нескольких жертв. Если бы он действительно оказался убийцей, то случай сам по себе стал бы аномалией: серийный сексуальный убийца, как и Тед Банди, был бы знаком со своими жертвами, что прямо противоречило предположениям ФБР о том, что преступник не встречался с ними заранее. Тогда-то ФБР еще не знало, что Банди долго преследовал Линду Хили до ее исчезновения.

Меня по-настоящему поразил еще один пробел: полиция даже не попыталась опросить знакомых, подруг или семьи жертв – то есть людей, которые могли знать о ее связях, маршрутах, привычках и потенциальных клиентах. Это упущение выявилось слишком поздно.

Не лучше обстояло дело и с вещественными доказательствами: в материалах почти не было систематизации. Чтобы хотя бы оценить масштаб того, что уже сделано, я предложил составить таблицу по каждой жертве: какие улики изъяты, какие следы найдены, какие сравнения сделаны и с чем они сопоставлялись. Без этого детективы даже не понимали, что нужно искать в доме или машине подозреваемого, а что уже проверено лабораторией.

Я нашел несколько кратких упоминаний о лабораторных исследованиях – и почти везде фигурировало одинаковое: «совпадений не обнаружено». Но какие именно объекты сравнивались, указано не было. Списков нет, пояснений нет, что именно исследовалось – неизвестно.

Это была не вина лаборатории: она делает то, что ей передают. Это детективы обязаны получать отчеты, изучать их и решать, какие направления работы открывают найденные или ненайденные совпадения.

Но без этой базовой информации полноценную оценку улик провести было невозможно.