Никакого обмена информацией между полицейскими департаментами Северо-Запада и Атланты не было, пока со мной не связался доктор Джон Либерт.

Доктор Либерт, психиатр из Белвью, вместе с доктором Джоном Берберихом составил единственный криминальный профиль по делам Теда. Его пригласили в Атланту для консультации с комиссаром Ли Брауном, и перед отлетом он подробно поговорил со мной о происходящем и попросил моего мнения. Я был рад помочь и польщен тем, что именно ко мне он обратился за советом.

Убийца из Атланты превратился в национальный символ страха, и на власти давили, добиваясь объяснения преступлений через расовую ненависть и белый экстремизм. Но эта версия совершенно не соответствовала профилю, с которым и Либерт, и я были согласны. Мы перебрали все возможные мотивы, и после всестороннего анализа пришли к единой оценке. Либерт определил преступника как человека с пограничным расстройством личности. Моя более практическая формулировка звучала проще: перед нами – длительно действующий, сексуально одержимый убийца доминантного типа.

Мы оба понимали, что такие убийцы нередко годами ведут внешне нормальную, социально безупречную жизнь. Их публичное поведение образцово, вспышки насилия редки – в этом они сильно напоминали Теда Банди. Для наблюдателя со стороны они – образцовые граждане; только близкие, подруги или жены, задним числом улавливают едва заметные трещины в фасаде. Как и Лиз Кендалл, они видят отдельные знаки, но не могут собрать их в целую картину, пока эта картина не обрушится сама. Маски такого типа держатся очень прочно.

Мы также обсудили и социальный контекст: если убийца действует в чернокожих районах и забирает чернокожих детей, он сам почти наверняка чернокожий – и обладает достаточным авторитетом, чтобы дети ему доверяли. Это был единственный вариант, который укладывался и в данные, и в здравый смысл.

Чернокожие чаще убивают чернокожих – особенно когда речь идет о преступлениях в пределах общины. Белый мужчина, уводящий чернокожего ребенка из чернокожего района, не остался бы незамеченным ни на секунду.

После возвращения из Атланты Либерт предупредил, что мне, вероятно, скоро позвонят. О содержании своих разговоров он, разумеется, не говорил – таков протокол. Он лишь отметил, что передаст комиссару Ли Брауну составленный им профиль, а поскольку в нем явно присутствовали и наши общие выводы, я понял, что приглашение в Атланту – вопрос времени. Это был шанс поработать над громким делом и укрепить профессиональную репутацию, но я прекрасно сознавал и его политическую цену.

Через несколько недель я услышал характерный стук в стеклянную стенку кабинета лейтенанта Фрэнка Чейза – наш служебный «вызов». Я направился к нему и увидел в кабинете шерифа Барни Уинковски. По его виду сразу стало ясно: дело серьезное.

Уинковски, ветеран правоохранительных органов и бывший руководитель федеральных программ в Сиэтле, спокойно и уважительно сообщил, что комиссар Ли Браун лично просит направить меня в Атланту в качестве консультанта – как по расследованию убийств детей, так и по работе оперативной группы. Туда приглашали и других экспертов по сложным, резонансным делам.

Я сел, уловив, что невольно нервничаю, хотя после разговора с Либертом ожидал подобного поворота. Единственное, чего я не понимал, – что именно им нужно от меня. В лучшем случае я мог сказать им, чего делать категорически не стоит. Напряжение висело в воздухе.

Лейтенант Чейз, не имевший отношения к расследованию дел Теда, шутливо сказал, что готов поехать со мной «носить чемоданы» – и этим дал понять, что сам бы от такой поездки не отказался.