С 1 июля 1979 года по 1 мая 1981-го в Атланте, штат Джорджия, происходила серия ужасающих преступлений против мальчиков. Полиция связала между собой 28 убийств и одно исчезновение; большинство жертв были детьми. Пресса быстро окрестила это «убийствами детей в Атланте». Все жертвы – чернокожие школьники; их похищали, насиловали, убивали, а тела выбрасывали в пределах примерно десяти миль от дома. Характер преступлений и места обнаружения тел ясно указывали на серийного убийцу, действующего в районе Атланты. Общим признаком была причина смерти – асфиксия.

Так как преступления происходили в разных юрисдикциях, была создана межведомственная группа – от местной полиции до федеральных структур. Именно она пришла к выводу, что в городе орудует серийный убийца.

К 1981 году слова «серийный убийца» уже прочно ассоциировались с Тедом Банди. Его процесс во Флориде дал миру наглядный пример: человек с раздутым эго, бравадой, представший перед публикой как хладнокровный охотник, уверенный в своем превосходстве над системой, СМИ и всеми вокруг. Он не был «массовым убийцей», как его раньше называли, – не фанатичным безумцем, убивающим всех подряд. Банди демонстрировал другой тип – методичный, расчетливый, уверенный в собственной неуязвимости.

И когда оперативная группа в Атланте допустила публичную формулировку о возможном серийном убийце, в город хлынули журналисты со всего мира.

Есть важная деталь, которую редко понимают люди, не работавшие с крупными событиями. СМИ неизбежно создают свою, преувеличенную версию происходящего. Чем сильнее ажиотаж и конкуренция за эксклюзив, тем быстрее искажается история – от репортера к репортеру – пока публика не получает уже не факты, а их отфильтрованную, драматизированную интерпретацию. Срабатывает своеобразный «эффект Гейзенберга»: само присутствие СМИ меняет событие. Любой репортаж, особенно крупный, всегда стоит читать с долей скепсиса.

В Атланте пресса следила за каждым шагом следователей. Каждый репортер мечтал первым назвать имя убийцы. Журналисты ревниво скрывали источники, но с легкостью критиковали действия полиции. Всякий сбой в работе группы мгновенно превращался в слухи, которые СМИ же и раздували. Порой казалось, что следователи вынуждены реагировать не на улики, а на новости. Теории множились – и в газетах, и в кабинетах оперативников. Каждая авторская колонка предлагала новый «диагноз» убийце.

Тем временем преступник продолжал похищать чернокожих детей в местных кварталах, выбрасывая их тела в лесах за пределами города или вдоль берега реки Чаттахучи.

Самой политически чувствительной теорией, которую охотно подхватила пресса, была версия о преступлениях на почве ненависти, совершенных членами расистской группы белых. Но стоило взглянуть на факты трезво, как эта гипотеза рушилась: серия убийств чернокожих детей в чернокожих районах, в период, когда полиция работала в усиленном режиме, требовала от убийцы почти полной невидимости. Белых мужчин в таких кварталах моментально бы заметили – и не просто заметили, а подняли бы тревогу. Кроме того, белым было бы практически невозможно завоевать доверие чернокожих детей. Теория организованного расового заговора не выдерживала даже поверхностной проверки.

Но поскольку полиция была крайне осторожна и не раскрывала свои рабочие версии, СМИ продолжали муссировать расовый мотив. И полиция оказалась вынуждена играть в политкорректность на глазах у всей страны.

Ни одно уголовное расследование с федеральным участием не привлекало столько внимания, как убийства детей в Атланте. Федеральное правительство выделило городу миллионы долларов – и на само расследование, и на профилактику подобных преступлений. Но это имело и неприятные политические последствия. Часть средств предназначалась семьям жертв, хотя следователи не всегда могли уверенно сказать, какие дети действительно стали жертвами серийного убийцы. А чтобы получить компенсацию, семье было важно включить имя своего ребенка в официальный список. Попав в список, семья могла рассчитывать на выплату – до 100 000 долларов.

Эта политика затянула расследование, потому что полиции приходилось проверять ложные следы, уводящие ее от реального дела. Ведь если имя ребенка было в списке, он автоматически считался жертвой, и это нужно было подтвердить или опровергнуть. В результате полиция зачастую занималась не своим делом, а убийца тем временем продолжал убивать. Полицейские же спешили найти следующее тело раньше, чем это сделают «конкуренты» из других ведомств.

Я с большим интересом следил за этим делом по национальным телевизионным новостям, которые – из-за утечек информации в конкурирующих полицейских структурах – получали слишком много конфиденциальных данных и регулярно освещали ход расследования изнутри.