Одур стоял посреди поляны, обдуваемый холодным, влажным ветром, который казалось, приносил с собой шёпот предательства и недовольства. Сырой аромат земли, перемешанный с запахом гниющей листвы, в эту минуту казался ему предзнаменованием грядущих бед.

Он вглядывался в окружающие тени, а глаза его пылали от мрачного гнева и разочарования. Каждый шорох казался ему издёвкой, каждое дуновение ветра – насмешкой над его прежним величием.

– Как же они могут забыть?! Я боролся за каждый угол этого леса! За то, чтобы племя Шрумов было великим! Но их память коротка, их почитание – пустое! – распалял себя Одур.

Но если племена не желают чтить его, то он сам возведёт себя на пьедестал. Из простого защитника он был готов переродиться в безжалостного правителя – ведь эта власть полагалась ему по праву.

– Я стану их богом, если это единственный способ заставить их помнить и почитать. Если не любовь, то страх заставит их преклонить колени… – прошипел Одур. Его сердце наполнялось тёмной решимостью навязать свою волю всему лесу.

Это стало для него новой целью. Он был готов стереть весь лес с лица земли, лишь бы его имя было высечено на его стволах, ветвях и корнях навеки…

* * *

Жужжание пчёл было истеричным. Они метались вокруг Стеллы и Трини, перебивая друг друга, чего дисциплинированный рой ранее никогда себе не позволял.

– Одур сошёл с ума, – кратко расшифровала Трини остальным. – Он хочет стать… богом?

– Эти Шрумы! – взревела Дора, вогнав молот в землю. Вихрь закрутил листья и пчёл, швырнул в лица собравшихся мелкий гравий. – Прикидывались тихонями! А я знала, что им нельзя доверять!

Чиа подняла ладони, вызывая порыв песчаной бури, который унял вихрь Доры.

– Боюсь, что Шрумам тоже придётся несладко, – сказала она. – Безумие не разбирает, где свои, а где чужие.

– Одур сошёл с ума после беседы с одним из Шрумов, – добавила Трини. – Они обсуждали что-то, что произошло много лет назад, и, кажется, Шрум как-то непочтительно обошёлся с Одуром.

– Вот и обрушил бы свой гнев на них, – проворчала Дора.

– Неважно, кто сейчас виноват, – оборвала её Чиа. – В опасности весь лес.

Стелла потёрла виски. С каждой минутой всё становилось только хуже. Если с племенами ещё можно было как-то договориться, то Одур представлялся ей неукротимой силой, которой нельзя было управлять, с которой нельзя было найти общий язык.

Это поняли и все остальные. Повисло долгое, тягучее молчание.

* * *

Первой его нарушила Чиа.

Её речь пчёлы-архивариусы записали в своих сотах так:

«Чиа, мудрая и сострадательная, внесла предложение: Шии’Мори должны пожертвовать собой, своим племенем, чтобы спасти лес. «Мы, как жители этих земель, должны показать пример уважения и заботы о природе, даже если это означает нашу жертву. Наша жизнь связана с этими землями, и если мы исчезнем, то пусть это будет дар, который спасёт лес, всегда кормивший и защищавший нас».

А потом выступила Дора. В истории пчёл её слова были записаны так:

«Могучая Дора и её сторонники настаивали на том, что защита леса возможна иным путём – пожертвовать для этого другими племенами, которые также обитают в лесу. Они утверждали, что это не только сохранит Шии’Мори, но и позволит им стать единственными наследниками леса. «Да, это жестоко, но наша первостепенная задача – выживание. Мы должны быть сильными и решительными, наши жизни и культура стоят не меньше, чем жизни других. Если лес должен быть спасён, пусть он будет спасён на наших условиях».

Конечно, всё было не совсем так. Были и споры, и ругань, и взаимные оскорбления, и припоминания давних обид и проступков, и предсказания, что тот или иной план не сработает и приведёт только к большей беде… Но пчёлы не обладали фантазией, и память у них была не так уж и хороша. Тем более что всё равно спустя столетия, когда никого из участников спора не останется в живых, подобные мелочи будут не так уж и важны…

Шии’Мори колебались, не зная, чью сторону выбрать. С одной стороны, многие признавали, что идея Чиа благородна и справедлива, основана на древних традициях уважения к природе. С другой стороны, подход Доры казался людям более практичным и направленным на заботу о будущем племени, даже если это означало жёсткие меры против других.

Голоса Шии’Мори гудели, жужжали пчёлы, шелестели на ветру листья – и лес наполнялся звуками беды, страха и ненависти.

* * *

– Шии’Мори коллапсируют, – сообщил Пикс-О, глядя в подзорную трубу.

Марти-О скривился и обвёл взглядом бурно обсуждающих проблему Протеев, сбившихся в маленькие группки. Информация о том, что Одур сошёл с ума, довольно быстро разлетелась по лесу, поэтому перехватывать новости у Шии’Мори не пришлось. Хотя сам Марти-О предпочёл бы добытые с большими усилиями, но менее острые известия.

– Как бы мы сами не сколлапсировали, – пробормотал он.

Давно их племени не приходилось задумываться о выживании. Технологии выгодно отличали их от остальных обитателей леса, поэтому Протеи могли не заботиться о тепле и пропитании и позволить себе и дальше развивать эти технологии. Но в лице Одура на них надвигалась угроза, которая уравняла их даже с примитивными Шрумами.

Среди Протеев нарастали тревога и страх, мешавшие здраво мыслить и принимать верные решения.

Вот и сейчас кто-то начал высказывать пораженческие предложения о необходимости объединения племён. Марти-О пытался рассмотреть, кто это был, но голоса раздавались то с одной, то с другой стороны. Они предлагали пойти на перемирие с Шии’Мори, Шрумами и Гримами и вместе дать отпор Одуру. А если потерпят поражение, то потом жить единым поселением, разделять заботы и обязанности, вместе воспитывать детей и помогать друг другу. Марти-О почувствовал, как его тошнит от этой благости. Кроме того, в этом предложении крылся очень нехороший намёк: чтобы четыре племени объединились в одно поселение, надо эти племена весьма сильно проредить. То есть предполагалось, что после схватки с Одуром выживет лишь пятая часть всех жителей.

Это Марти-О категорически не устраивало. Но он не хотел, чтобы его считали деспотом, душащим любые инициативы, поэтому он просто ждал, когда остальные Протеи сами осадят этих «объединителей».

Идея выступать против Одура своими усилиями была высказана лишь раз и то в виде недоумённого: «Неужели нам придётся сражаться против него?» Это было обоснованное опасение: никто не знал, как поведёт себя их оружие против легендарного воина. Даже Марти-О был не уверен в своём гипнозе, не говоря уже о боевых умениях. Выступать в одиночку против Одура – рисковать остаться с дубинками и камнями в руках. Ну и в итоге встретить бесславный конец, да.

Но сейчас в обсуждениях стала зарождаться другая идея – строительство подземного бункера для всего племени. Надёжное укрытие, где можно не только спрятаться от опасностей, но и контролировать условия своего существования. Именно последнее привлекало Протеев и Марти-О в этой идее.

Не зависеть ни от кого, не следить ни за кем. Быть полностью самодостаточными и контролировать собственную судьбу в непредсказуемом и, возможно, враждебном мире…

– Это может быть не навсегда, – сказал Пикс-О, недовольно потряхивая головой. Кажется, Марти-О, сам того не заметив, стал транслировать ему свои мысли. – Если Одур уничтожит остальные племена, то ему быстро надоест быть одному в лесу. И он вернётся в свой мир героев. И тогда мы выйдем наружу.

Марти-О кивнул. И направил в толпу Протеев импульс, мягко намекающий на то, что именно бункер – лучшее решение.

Кри осуждающе вздохнул. Он не одобрял манипуляции сознанием Протеев. Те должны были принимать решения самостоятельно. Или же подчиняться воле Марти-О, высказанной словами. А создавать иллюзию того, что эта мысль сама пришла к ним в голову…

– Непорядочно, – пробормотал он.

– Возможно, – не стал спорить Марти-О. – И даже нечестно. Но милосердно по отношению к ним. Ты же видишь, что они всё равно склоняются к этой версии. Так почему бы не дать им капельку уверенности в себе? А не тратить ещё пару часов.

Зик, парящий в воздухе позади Марти-О, хмыкнул каким-то своим мыслям. На него гипноз не действует.

Подталкиваемое Марти-О обсуждение целесообразности бункера постепенно трансформировалось в планирование: выбор места, расчёт материалов, продумывание запасов воды и пищи, решения по энергообеспечению и безопасности. Голоса за объединение с другими племенами начали терять свою силу, потонули среди споров о толщине бетона и вентиляционных системах. А потом их вообще задавили аргументами о ненадёжности и потенциальном предательстве в будущем. К этим идеям Марти-О уже отношения не имел, но он не стал спорить.

* * *

– Идиоты! – Пахом закатил глаза и жестом заставил Чашу Видения помутнеть. – Они надеются пересидеть в бункере!

Клоц потеребил амулеты, которыми был обвешан.

– В этом есть логика, – вкрадчиво сказал он. – Они не так сильны в магии, как в технике. Поэтому справедливо, что вместо того, чтобы ставить блоки сомнительного качества, они уйдут под надёжную защиту каменных стен.

– Надёжную! – подчеркнул Пахом. – Надёжную! Против кого? Против пришедшего из мира мёртвых героя?!

Клоц жестом фокусника достал из воздуха красную верёвочку и начал плести на ней хитрые узлы:

– Протеи верят, что стены их уберегут, при должной силе веры так может и произойти. Вот как этот оберег: если в него верить, то он может прикрыть в бою, – он закончил последний узел и протянул Пахому сплетённый браслет.

Тот мрачно уставился на оберег.

– Хочешь сказать, что все талисманы, обереги и амулеты, которые ты для нас делаешь, работают только потому, что мы в них верим?

– Мне плевать, – буркнул Анкх, забирая у Клоца верёвочку и завязывая её у себя на запястье. – Лишним не будет.

Они собрались в священном гроте, где с потолка медленно капала чёрная вода.

Гримы здесь бывали редко – лишь по особым поводам. Когда им нужно было обратиться к мертвецам.

Стены грота были испещрены наскальными рисунками: предки Гримов осваивают эти земли, сталкиваются с другими племенами, побеждают и проигрывают, проигрывают и побеждают, открывают в себе магические способности, заключают вечные пакты, творят ритуалы, поднимают скелеты, вызывают духов…

Это было место их силы и таинства, место, где можно было дозваться до душ усопших.

Ритуал был начат в глубокой тишине, которая постепенно наполнялась мурлыканьем заклинаний.

Дым от сжигаемых магических трав и колдовских корней поднимался клубами к потолку пещеры, создавая переход между мирами. Сплетаясь с благовониями, голоса Гримов, зовущие духов, должны были достичь ушей мёртвых. Они призывали тех, кто когда-то мог иметь влияние на Одура. Молили их вмешаться или посоветовать, как изменить или смягчить его устремления.

И духи ответили им.

Сначала нехотя, шёпотом, который доносился из глубин потустороннего мира. Духи были раздражены тем, что Гримы обращаются к ним впервые за долгие годы. Они говорили о том, что к ним приходят, только когда от них что-то нужно, забывают приносить жертвы, а если жертвуют, то не то, не так и не с теми словами. Конечно, Гримы извинялись, заверяли, что духи мёртвых всегда в их сердцах, что они помнят о них, но не хотят тревожить лишний раз, и только когда наступает беда – как сейчас – только тогда они осмеливаются нарушить их покой.

Духи недовольно цыкали, с сомнением фыркали, то и дело замолкали, обрывая свою речь на полуслове. Анкх раздражался. По сути, он был повелителем мёртвых. Предполагалось, что по одному щелчку его пальцев духи должны были рассказать всё, что им известно. Но он лишь подбрасывал в огонь можжевельник и корень имбиря.

Клубы дыма заполонили грот. Висела сизая, непроницаемая пелена, которая слегка подрагивала, когда духи начинали говорить.

– Хватит, – сказал Пахом, вставая. – Мы поняли. Это было плохое решение, и мы не должны были вас тревожить. Мы покидаем вас. И желаем спокойного сна.

– Куда же вы, куда, куда, куда, куда? – закудахтали духи.

– Мы решили, что вы правы, – ответил Пахом. – Мы действительно мало заботились о вас, забывали о вас, неправильно хвалили вас, и теперь вы вправе не помогать нам. Мы поняли и уходим. Спокойного сна.

– Нет, нет, нет, нет, – заволновались духи. – Давайте побеседуем.

Анкх хмыкнул и подбросил ещё благовоний.

* * *

Духи действительно стали словоохотливы. Они выслушали Гримов и начали обсуждать происходящее. Но вскоре среди них разгорелся спор.

Духи мёртвых никогда не были едины в отношении к проблемам живых. Они давно разделились на две группы, каждая из которых имела своё мнение.

Первая, испытывающая зависть к живым за их способность ощущать, дышать и любить, считала, что те заслуживают свою судьбу. Эти духи, затаив обиду за свою участь, были рады видеть, как Одур обращает своё могущество на тёмные дела, – они желали лишь равенства в пустоте собственного существования.

Вторая группа духов опасалась прибытия новых душ на их территорию после того, как Одур начнёт своё разрушительное шествие. Они были возмущены возможным увеличением числа душ, которые, устремившись в их мир, побитые и исковерканные, могли бы нарушить уже установленный порядок и ритм привычного существования.

Гримы знали об этих двух группах. Они знали, что духи редко приходят к согласию. И знали о том, что духи в принципе сварливы, злы, обижены, завистливы. Но они и не подозревали, что их разногласия могут привести к настоящему расколу. Ведь в конце концов безумие Одура в чём-то угрожало и самим духам.

– Как только исчезнут племена… как только исчезнем мы, вы перестанете получать ваши жертвы, – сказал Пахом. – Вас никто больше не будет тревожить, да, но никто не будет помнить о вас. Никто не будет курить вам благовония, никто не будет с уважением вспоминать о вас, вы останетесь одни в вашем тёмном, холодном, неприветливом мире.

– Что же, что же, что же, что же? – зашумели духи. – Зачем так? Зачем так, зачем так, зачем так?

Они окружили Пахома. Чёрные тени начали трепетать над ним, сжимая круг.

Анкх поднял свой тесак.

– Мы не угрожаем вам, – предупредил он. – Это то, к чему приведут ваши действия.

– А точнее, бездействие, – продолжил Пахом. – Одур собирается разрушить весь мир. И даже если он оставит по какой-то случайности от него жалкие ошмётки, эти ошмётки не помогут вам. Вы сгниёте в забвении.

Повисла тяжёлая тишина.

– Минуточку, – хрипло проговорил один из духов.

Тишина наполнилась перешёптываниями, бурчанием, бормотанием, даже каким-то бульканьем. Духи снова спорили. Ещё более отчаянно, чем раньше: они приняли к сведению доводы Пахома, они поняли, что Одур действительно угрожает и им тоже. Но слишком сильна была обида, слишком горька была зависть. Кое-кто был готов уйти в забвение, лишь бы не радовать этих проклятых, мерзких живых.

– Хм, – качнул головой Анкх, наблюдая за дымом от благовоний. – Что-то не так.

Действительно, что-то шло не так. Сизый дым уплотнился, затвердел – Гримам казалось, что они движутся в вязком плотном желе. Споры духов превратились в неразличимое бормотание.

– Они уходят! – понял Анкх.

Увлечённые своими спорами, духи мёртвых в самом деле уходили всё дальше и дальше, обратно в свой мир. Они не желали больше слушать Гримов, сосредоточившись на своих пререканиях. Связь с духами становилась всё слабее и ненадёжнее. Анкх продолжал подкидывать благовония в священный костёр, но было уже слишком поздно.

Пахом поднял руку – это далось ему с огромным трудом. Воздух вокруг был похож уже не на желе, а на плотную гущу, которая с каждой минутой твердела всё больше. «Совсем скоро воздух сгустится до состояния камня, – понял Пахом. – Мертвецы заберут нас к себе, мы останемся здесь навеки, как мухи в янтаре. В назидание потомкам. Если эти потомки вообще будут».

– Бежим! – отрывисто приказал он.

Клоц попытался встать с корточек, но это ему не удалось. Стремительно твердеющий воздух давил, как тяжёлая каменная плита. Клоц содрал с шеи один из амулетов и с трудом поднял руку. Амулет загорелся белёсым светом. Тусклые лучи стали размягчать воздух. Клоц встал – и амулет начал гаснуть.

– Скорее, – медленно произнёс Клоц. А может быть, эта медлительность была лишь кажущейся, может, в этом превращающемся в камень воздухе даже слова обращались в булыжники?

Пахом поднял свою косу: по ощущениям, она весила как десяток Гримов. По лезвию побежали сполохи зелёного пламени.

Такой же зеленью замерцал и тесак Анкха. Амулет Клоца к этому моменту уже погас и, более того, рассыпался в серый прах.

– Мы уходим! – сообщил Пахом духам мёртвых.

Те не ответили, занятые своими спорами.

Пахом провёл косой по густому воздуху. Зелёное пламя мигнуло и стало стремительно тускнеть. Тесак Анкха тоже едва мерцал. Лезвия кромсали воздух, как плотную глину, но разрезы тут же затягивались.

Их движения стали совсем медленными. Будто они могли сделать лишь шаг в десять минут, в полчаса, в час, в сутки, в неделю… Пахом поднял ногу, и ему стало казаться, что он поднимает её бесконечно, столько, сколько себя помнит. Он стал поворачиваться к Анкху. И этот поворот занял у него годы.

В этот момент – момент ли? – до его слуха донеслось тонкое пение. Это пели амулеты Клоца. Они издавали едва заметное, лёгкое свечение – фиолетовое с вкраплением красного. Они дрожали, трепетали и пели, и Пахом почувствовал, что может опустить ногу, а потом поднять снова. И снова опустить. И так шаг за шагом. Медленно двигая руками, будто борясь с течением бурной реки, он вышел из грота.

Мир обрушился на него. Возможность моргать, дышать, шевелить руками и ногами, не быть сдавленным этим тяжёлым окаменевшим воздухом заставила его упасть на колени. За его спиной с шумом и сопением повалились Анкх и Клоц.

Пахом обернулся. С Клоца серым пеплом опадали все его амулеты. Пахом перевёл взгляд на свою косу. Там, где когда-то бегали зелёные искры, появились разводы ржавчины. Тесак Анкха тоже потускнел.

А ещё им почему-то стало невероятно одиноко.

* * *

Причины этого они поняли чуть позже.

Связь с духами мёртвых была потеряна – и внутренняя мощь Гримов начала затухать. Энергия, которую они черпали из связи с иным миром, была жизненно важна для выполнения их магических ритуалов и заклинаний. Без этой энергии их способности к предсказанию, защите и влиянию на события в мире заметно сократились.

И более того, вера Гримов в то, что они могут служить мостом между живыми и умершими, опосредованно влияя на реальность, пошатнулась. Теперь, когда духи замкнулись в своей борьбе и перестали откликаться на их зов, Гримы ощутили себя беспомощными и… отверженными?

Эта отверженность была особенно болезненна перед лицом надвигающейся на лес опасности. Без помощи духов мёртвых Гримы чувствовали себя обезоруженными в противостоянии с Одуром. И надежды на то, что они смогут хотя бы быть равными ему – и речи уже не шло о том, чтобы справиться с ним! – таяли как дым.

* * *

– Это он виноват! – Кало указал пальцем на Рудо, стоявшего посреди круга старейшин. – Это он разозлил Одура!

Рудо молчал. В словах Кало была своя правда. Рудо сам не понимал, как, каким образом, почему он осмелился не просто заговорить с Одуром, но заговорить с ним таким тоном.

– Всё, что от тебя требовалось, – продолжал Кало. – Это просто отдать амулет. Протянуть руку и отдать амулет.

– Я не знаю, что случилось, – сказал Рудо, понимая, что от него ждут хоть какого-то объяснения.

В доме собраний Шрумов повисла тяжёлая тишина. Рудо не мог понять, сочувствуют ему или осуждают, однако он ощущал разочарование, разлитое в воздухе. И он не спорил: он действительно совершил величайшую глупость, какую только можно было сделать, и он полностью принимал любые упрёки, даже от Кало.

А тот упивался своим превосходством над Рудо. Словно все эти годы он копил в себе обиду и злость, которые наконец-то смог излить.

Рудо оглянулся.

Лица старейшин были бесстрастны, словно они не участвовали в споре, а глубоко спали. Рудо знал, что это спокойствие обманчиво: воздух буквально вибрировал от напряжения. Старейшины думали, тщательно взвешивали каждое слово, внимательно следили за жестами – любая мелочь могла решить исход сегодняшнего собрания. Кало знал об этом и поэтому говорил, говорил, говорил.

Рудо молчал. До этой минуты.

– Я не знаю, – повторил он громче. – Не знаю, принял бы Одур амулет от меня. А если бы и принял, не разъярился бы от того, что его реликвию нашёл какой-то юный Шрум? Как мы можем утверждать, что предвидим действия легендарных воинов?

– Ты же так верил в него, – подал голос Бурон. – Ты почти что поклонялся ему в детстве. Знал все истории о нём. Именно ты мог бы предвидеть каждый его шаг.

Рудо сжал кулаки. За эти годы Бурон растолстел ещё больше. Теперь на него не налезал ни один доспех. Размахивая мечом, он скорее ткнул бы себя в пузо, чем достал кого-то лезвием. Он никогда не участвовал ни в одной битве, он возделывал землю, сквашивал тлиное молоко и, как теперь понял Рудо, завидовал.

– Времена меняются, – сказал Рудо. – И все меняются. Тот Одур, о котором рассказывали в песнях и легендах, стал совсем другим. Тот Одур, наверное, посмеялся бы вместе со мной, и тот Одур, скорее всего, никогда не придумал бы фальшивую легенду о себе.

– Но того Одура больше нет! – выкрикнул Кало. – Если он вообще когда-либо существовал! Есть великий, могучий и сумасшедший Одур, которого сотворил ты! Так почему все мы должны страдать из-за твоей ошибки?!

– Я признаю её, – миролюбиво согласился Рудо. Он мог бы многое рассказать. О том, что какая-то сила словно подталкивала его разговаривать с Одуром таким тоном. И о том, что он всё-таки был прав. Но Рудо также понимал, что старейшины хотят услышать от него совсем другое. Да, несмотря на то, что кричал и обличал Кало, окончательный вердикт вынесут именно старейшины. А Кало… так, громкая марионетка тех, кто слишком стар и слишком мудр, чтобы тратить силы на споры.

– Все мы можем ошибаться, – продолжил Рудо, его голос слегка дрожал от волнения. – Но ошибка одного Шрума не должна стать причиной поражения всего племени… Всех племён!

Кало наклонил голову, не совсем улавливая, к чему ведёт Рудо. По рядам старейшин прокатился вздох – вот они прекрасно всё поняли.

– Разве сейчас не самое время объединиться всем? – Рудо повернулся к старейшинам. – Разве откажут нам Шии’Мори, для которых так важен лес? Разве тщеславные Протеи не захотят похвалиться перед всеми своим оружием? Разве Гримы не пожелают продемонстрировать всем свои силу и мощь? И разве потом, после того, как мы помиримся с Одуром, кто-то из них пожелает снова вспомнить старые распри?

– «Если», – скрипуче отозвался один из старейшин. Настолько старый и дряхлый, что все вокруг, включая его самого, позабыли его имя. Он смотрел на Рудо, прищурив подслеповатые глаза. – Если мы помиримся с Одуром. Но мы ценим, что ты не сказал «одолеть» или «победить».

– Потому что я уважаю Одура? – спросил Рудо.

– Потому что ты понимаешь, что ни одолеть, ни победить мы его не сможем.

– Но если все племена соберутся вместе, то…

– Племена никогда не соберутся вместе! Иногда ты говоришь как взрослый воин, а иногда твои рассуждения смешны, как у ребёнка. Детские сказки: «а потом они подружились и жили долго и счастливо»! Никогда Протеи не раскроют чужакам секреты своего оружия. Никогда Гримы не проведут магический ритуал на глазах у посторонних. Никогда Шии’Мори не встанут плечом к плечу с теми, кто отвоёвывал у них хотя бы клочок земли.

– Юным свойственны крайности, – миролюбиво отозвался другой старейшина. Крепкий, кряжистый, вросший в землю. – Намерения Рудо благородны, он хочет загладить свою ошибку и желает вынести из неё хоть сколько-нибудь пользы. Его сердце ещё не очерствело, а душа не преисполнилась цинизма. Этому можно лишь позавидовать. Кроме того, он прав в том, что Шрумы в одиночку не могут противостоять Одуру. Если бы мир был идеальным, то решение создать коалицию с другими племенами принесло бы нам всем победу. Но мир неидеален…

– Да, мир не идеален, и поэтому глупо верить в дружбу и благолепное преодоление всех преград.

Старейшины постепенно погружались в деловитую беседу, словно происходящее вокруг совершенно не имело значения. Вот-вот они начнут искусно плести словеса, жонглировать фразами, упиваться образами и метафорами, будто находясь на одном из тех заседаний совета, которые ничему не посвящены и ничего не решают. Просто ещё одна возможность для мудрецов похвалиться своей мудростью.

Это вполне устраивало Рудо: упоённые беседой, старейшины могут смягчиться и действительно согласиться на предложение хотя бы попробовать переговорить с другими племенами…

– Он должен быть изгнан! – прервал неторопливую беседу раздражённый голос.

Разговор моментально оборвался. Все повернулись к Кало. Тот нетерпеливо постукивал древком копья по доскам пола.

– Он должен быть изгнан, – повторил Кало и указал остриём своего оружия на Рудо.

– Интересное предложение, – прогудел молчавший до этого третий старейшина. – Но если мы вступим в битву, нам нужен будет каждый Шрум. Почему мы должны изгнать Рудо? Он неплохой воин в расцвете сил.

Рудо молчал, не веря своим ушам. Он допускал, что Кало до сих пор таит какую-то обиду и что сейчас та, как нарыв, прорвалась и изливалась на него. Но изгнание? Он не помнил, когда оно в последний раз упоминалось в легендах. Да, когда-то Шрумы изгоняли провинившихся, но для этого нужно было совершить что-то ужасное. Например убийство… И изгоняли в те времена, когда лес был ещё миролюбив. Когда Шии’Мори ещё не умели воевать, Гримы предпочитали в тиши чащ варить свои зелья, а Протеи вообще ещё в лесу не появились. Но даже тогда изгнание было слишком жестоким наказанием.

Кому был нужен изгнанный Шрум? Куда бы он пошёл? Чем бы он занялся? Он не смог бы возделывать землю, потому что для этого нужно корчевать поля и убирать камни. Он не смог бы прибиться к другому племени, потому что был чужаком.

– Неплохой воин? – с издёвкой протянул Кало. – Напомню уважаемым старейшинам, что в битве мы зависим от каждого воина. Если проиграет один, то проиграет всё племя.

Рудо вздрогнул.

– Неужели мы должны положить наши судьбы в руки того, кто не может даже просто отдать амулет и промолчать, когда его не спрашивают? – презрительно бросил Кало.

По лицам старейшин Рудо понял, что эти слова нашли отклик в сердцах части собравшихся. И что его надежды на справедливое решение и перемирие с другими племенами улетучиваются, как пепел.

Взгляды соплеменников были прикованы к Рудо. Он перевёл дух, словно пытаясь вдохнуть последний раз перед глубоким погружением в воду.

– Прошу вас, – едва слышно произнёс он. – Я…

Но его голос потонул в возникшей тишине, предваряющей бурю.