Я приехал по адресу, который скинула Вера. В ее сообщении не было ни приветствия, ни объяснений, только ссылка на сайт клиники и приписка, что мне нужна Хорошева Мальвина Никитична. Я ответил «спасибо», но сообщение так и осталось непрочитанным.
Я несколько раз открывал ее профиль в Ватсапе. С фотки на меня смотрела строгая девушка в черной шелковой блузке и с абсолютно белыми волосами. Она их не красила. И линзы не носила, хотя при определенном свете ее глаза казались неестественно блеклыми. На фото Вера сложила руки на груди и чуть отвернула голову. На безымянном пальце поблескивал крупный бриллиант – ни дать ни взять светская леди.
Перед глазами все еще стояло ее лицо в неярком свете лампы в номере отеля – белое, как у покойницы, с полубезумными глазами. Черт его знает, что ее связывало с Мириным, но переживать это она еще будет долго.
А мне надо как-то протянуть полгода.
Я вышел из машины и уставился на бледно-розовую вывеску «Ваше здоровье». Записаться получилось быстро, свободное окошко нашлось уже на следующий день. Клиентов у них, что ли, мало?
Я зашагал к подъезду.
Внутри все было таким же бледно-розовым, выложенным плиткой и белым кафелем. Под потолком горели маленькие уютные лампы.
Девушка за стойкой, увидев меня, нежно проворковала:
– Бахилы, будьте добры.
– А?
– Вот там, справа от вас. – Она указала на встроенное в стену ведерко.
Я нацепил бахилы. Подошел к стойке, на ходу отмечая кучу рамочек на стенах. Аккредитация, наши специалисты, центр существует с две тысячи двенадцатого года года…
Девушка замерла в ожидании, улыбаясь своими блестящими губами.
– Никифоров, – сказал я. – У меня назначено.
Она пощелкала мышкой.
– Антон Вадимович, – она выдала мне стопку бумаг в бледно-розовой папке. – Заполните, пожалуйста. Присаживайтесь вон туда.
Наманикюренный пальчик указал на столики с искусственными цветами в крошечных вазочках. Вазочки напомнили мне чашки из наборов посуды Миланы, в которые мы играли по выходным.
Я сел в одно из кресел и принялся заполнять бланки. Разрешение на осмотр, разрешение на медикаментозное лечение, контакты на экстренные случаи… «Хотите ли вы кому-то предоставить доступ к данным о лечении?»
– Девушка?
Рецепционистка мгновенно обернулась.
– Что значит «предоставить доступ к данным о лечении»?
– Никому, кроме вас, мы не расскажем, как идет лечение, и не отдадим рецепт на медикаменты, если вы вдруг будете не в состоянии за ним приехать, – мягко, как ребенку, объяснила она. – Разве что вы сами укажете этого человека в анкете.
Ручка замерла над строкой. Никто, кроме меня и Веры, не знал, что я тут.
– А если я никого не впишу?
– Значит, никто ничего не узнает, – ласково объяснила девушка, перекинув на грудь рыжую косу.
Я поставил жирный прочерк. Ответил на остальные вопросы и отдал ей.
– Следуйте за мной, Антон Вадимович. – Девушка довела меня до дальней двери в коридоре и тихонько в нее стукнула. – Заходите.
На секунду показалось, что сейчас она сунет мне в руки чупа-чупс и попросит не бояться. Но она молча пропустила меня вперед.
Кабинет тоже был выложен бело-розовой плиткой. За столом сидела женщина с аккуратной стрижкой, маленькая и сухая, как балерина на пенсии. На вид ей было около пятидесяти. Глаза подведены черным, на шее тонкая золотая цепь.
– Проходите, Антон, – сказала женщина. – Садитесь.
Стол ее был усеян бумагами. Глянув внимательнее, я понял, что они разложены по маленьким аккуратным стопкам. В длинных узловатых пальцах женщина держала ручку, но не крутила ее, а молча меня разглядывала.
Я сел напротив.
– Меня зовут Мальвина.
Имя принесло воспоминания о большеглазой девочке с синими волосами, и я невольно усмехнулся.
– Простите.
В кабинете была всего одна рамка. «Хорошева Мальвина Никитична, врач психиатр-психотерапевт». Позади меня стояло два таких же крошечных кресла, как в коридоре, напротив во всю стену разместилось окно во внутренний двор. Цветов на подоконнике не было.
– Все в порядке, – невозмутимо сказала Мальвина, и я почему-то подумал: она всегда говорит то, что думает. – Вы раньше обращались к психотерапевту?
– Нет.
– А к психиатру?
– Нет.
Мальвина сделала пометку в тетради.
– Вы хотели бы рассказать, что вас привело сюда?
Я вздохнул.
– Видимо, придется?
– Если хотите. Но можем начать издалека. Как вы себя сейчас ощущаете?
Я потер ладонями щеки. Надо было побриться с утра.
– Как человек на допросе.
Она подняла на меня внимательные глаза.
– Давайте обозначим: то, что вы говорите в этом кабинете, останется здесь. Я тут для того, чтобы помочь вам. Если, конечно, вы сами считаете, что вам нужна помощь.
Голос ее звучал ровно. Она не то что сочувствовала – просто говорила как есть.
Я сцепил руки на животе. Что там обычно говорят в таких случаях? «Дайте мне таблетки»? А какие – успокоительное, снотворное? Я перепробовал все, что было в свободном доступе.
– Вас что-то беспокоит? – спросила Мальвина.
Я откинулся на спинку стула. Беспокоит… Вера наверняка кроет меня последними словами. Утром пробежался по новостным заголовкам – ее чихвостили на все лады. То изменщица, то подстилка. А как было иначе? Она приехала с Мириным, была с ним, когда он умер. Кровища еще… Я сам толком не понял, как это вышло и кто нанес раны – ножа-то не было. Зато быстро смекнул, что подумает опер, когда приедет на место происшествия.
– Кто посоветовал вам ко мне обратиться? – Мальвина, видимо, решила зайти с другой стороны.
– Знакомая. – Я помолчал. – Подруга.
Небо за окном было такое же, как в морозные дни, когда у Веры не ладилось с настроением – хмурое и холодное.
Лицо Мальвины по-прежнему ничего не выражало. Зачем Вера вообще все это затеяла? Она правда верит, что через полгода что-то изменится? А я?
Хоть себе-то не ври, Тоха.
– Короче, у этой подруги умер парень, – заговорил я. – Она думает, что я могу тоже, если не займусь своим ментальным здоровьем.
– Она думает, что вы умрете? – уточнила Мальвина.
– Типа того.
– Почему вы умрете?
Я вздохнул.
Потому что мне до сих пор снится, как взлетает на воздух батальон. Потому что я потерял Катю и нашего ребенка. Потому что повел себя как тварь и просрал женщину, которую любил. А теперь она отказывается замораживать мне сердце.
Потому что я больше не могу.
– Давайте уже к делу, а? Я плохо сплю, и иногда мне трудно встать с кровати. Это депрессия? Или что, тревога? Авитаминоз?
Мальвина задумчиво постучала ручкой по столу и достала из ящика кипу листов.
– Предлагаю начать со стандартного опросника.
Уже в машине скорой мне пришло в голову, что можно было бы позвонить Петровичу, а не ехать в больницу. Врач в приемном покое осмотрел меня, понажимал на живот в разных местах, убедился, что болит не везде, и направил на УЗИ. Из его отрывочных комментариев я поняла, что он сомневался между двумя диагнозами, названий которых я не запомнила. Никто не давал мне обезболивающее, хотя внутренности резало так, будто над ними орудовал мясник.
Узкий коридор больницы напоминал кадр из фильма ужасов: к стенам жались пустые каталки, под потолком мигали тусклые лампочки. Рядом со мной, постанывая, корчился от боли подросток. Чтобы отвлечься, я читала подряд все сообщения, что приходили на телефон. Работа, работа, статьи про меня и Аскольда, сообщения от Маргариты, от мамы, которая, судя по всему, все-таки увидела новости. Отвечать сил не было. Только когда кто-то написал в чате институтской группы, где и как принимает Мальвина, я скопировала сообщение и переслала его Антону.
Желтая лампочка над дверью с надписью «УЗИ» мигнула, и я тяжело поднялась, держась за стену. Мне было так плохо, что я сама уже не прочь была призвать Зимнюю Деву.
…Аппендицит не подтвердился, другие диагнозы тоже. Спустя полтора часа мучений мне все-таки вкололи но-шпу и отправили домой, наказав как можно скорее записаться к гастроэнтерологу.
– Гастро… кому? – но-шпа действовала быстро, и я даже смогла разогнуться, чтобы заглянуть в заспанные глаза дежурного врача.
– Гастроэнтеролог. Гастрит у вас, девушка, скорее всего. Панкреатит исключили, холецистит исключили, аппендицита нет. Органы в порядке. Вас никто не бил, вы не падали, травм не было. – Он вручил мне сероватую бумажку с надписью: «Справка». – Мы с таким не кладем. Идите завтра к гастроэнтерологу, подтверждайте диагноз, назначайте лечение.
– Но мне по-прежнему плохо! – Меня вывернуло желчью прямо ему под ноги.
Врач невозмутимо отступил и вздохнул:
– Сочувствую. Выздоравливайте.
Домой я вернулась около четырех утра. Эффекта от но-шпы хватило, чтобы насыпать Веле корма и налить воды. Обновив ему подстилку, я замерла посреди кухни, пытаясь понять, что делать дальше. Смотрящий сказал, что перенес Аскольда к Озеру… Самым логичным было бы это проверить, но попасть туда без убийства, да еще весной, мне было не под силу. До сих пор я всегда оказывалась там, сопровождая очередную душу на дно.
Я без сил опустилась за стол. Веля ткнулся своим любопытным розовым носиком между прутьев клетки, и я протянула ему пальцы. Аскольд всегда говорил, что добром это не кончится. А я отвечала, что Веля маленький и безвредный.
«Это не значит, что у него нет зубов».
Я вздохнула. Сосредоточься. Аскольд. Озеро. Даже если я попаду туда и проверю, что Аскольд там, – что дальше? Как достать его душу из Озера и вернуть обратно в тело? Не говоря уж о том, что я понятия не имею, кто его убил.
Кирилл не помог мне. Может, он и не знает, как вынуть душу из Озера. Спросить Александра? Так он мне все и рассказал… Кроме Лестера, вариантов в голову не приходило. Разве что та цыганка… Она сказала, что видит во мне сосуд древней силы. Может, она и про Дев что-то знает? Только как найти ее…
Я прислушалась к тишине, нарушаемой возней Вели. Кухня без Аскольда опустела: никто не оставил на столе включенный планшет, не прислонил граненый стакан с водой к чашке недопитого чая, чтобы наутро все равно поставить их в посудомойку. Да и чая никакого не было.
Неужели он действительно вернется? А если да – станет ли все по-прежнему?
«Ты просто отсрочила неизбежное».
Перед глазами возникло испуганное лицо Аскольда в последние мгновения, черные глаза за секунду до того, как сердце остановилось.
Я обещала ему, что буду рядом.
Выключив свет на кухне, я пошла к себе.
Наутро боль вернулась. Она появилась еще до того, как я полностью проснулась: занялась под ребрами, горячими лижущими искрами растянулась вдоль живота. Я беззвучно застонала в подушку. Какой смысл быть Зимней Девой, если у тебя вот так запросто может начаться гастрит?
Проигнорировав миллион сообщений, наприходивших за ночь, я загуглила в телефоне медицинский центр с гастроэнтерологом. Пришлось выбирать самый близкий к дому – с каждой минутой внутри болело и выкручивало все сильнее.
По телефону заботливый женский голос заверил, что меня ждут, и попросил ничего не есть перед визитом. Я влезла в первое, что нашла в шкафу, проверила кредитку и кошелек во внутреннем кармане куртки и поехала, проклиная все на свете: свою привычку обходиться кофе и сигаретами, бесплатную медицину и Смотрящего, который наверняка знал заранее, что обращаться в больницу бесполезно.
Врач – крепкий дядька в смешной шапочке – молча выслушал мою историю, понажимал на живот и подтвердил, что больше всего это похоже на гастрит.
– Но надо проверить, – добавил он. – Пойдемте в процедурную. Вы не ели сегодня?
Я хотела сообщить, что, видимо, никогда уже ничего съем с такой болью, но только кивнула.
– Вот и славно.
В процедурной врач подвел меня к аппарату, похожему на доисторический компьютер, соединенный с экраном множеством тонких проводочков, и велел ложиться на кушетку.
– На бок, – поправил он, когда я легла на спину.
Я послушно повернулась. В этот момент в кабинет вошла медсестра и встала у меня за спиной. Дядька взял в руки тонкую и длинную черную трубочку, тоже подключенную к аппарату. Мне стало не по себе. Кроме собственного громкого сердцебиения, я ничего не слышала.
– Вам раньше ФГДС делали? – спросил врач.
– Что?.. – Собственный слабый голос до жути напоминал хриплые стоны умирающих.
Медсестра надо мной добродушно усмехнулась и накрыла плечо теплой ладонью.
– Фиброгастроэндоскопия, – сказала она. – Нужно проверить слизистую, так что введем гастроскоп. Вся процедура займет пять минут. Ты, главное, расслабься.
Меня окатил страх, которому позавидовала бы Вера с целой душой. Введут эту трубочку? Куда? Как она попадет в желудок?
Медсестра приподняла мою голову и подложила под щеку салфетку.
– Будет немного неприятно, но это быстро закончится. Сегодня не пила, не ела?
– Нет.
– Хорошо. Открой рот, я побрызгаю. – Она брызнула чем-то безвкусным, и основание языка онемело. Потом поднесла к моему лицу белую пластиковую штуку, чем-то напоминающую детскую соску: – Зажми зубками.
Я судорожно пыталась придумать хоть один аргумент, чтобы не уйти из этого кабинета прямо сейчас, пока еще есть возможность. Почему нельзя просто дать таблетки, если они думают, что это гастрит?
Ей богу, если мне кто-то скажет, что Зимняя Дева – жестокая, я предложу ему пройти эту процедуру.
– Дышите носом, – велел врач. – Я сейчас введу трубку в горло.
Приблизившись, он запустил черную трубку прямо в раствор моей «соски». Первые секунды было терпимо, потом страшно затошнило. Появилось ощущение, будто под ребрами ползет холодная змея. Медсестра тихонько уговаривала меня дышать, но дышать не получалось. Острое желание вытолкнуть из себя посторонний предмет усиливалось по мере того, как трубка продвигалась вглубь. Я дернулась, но теперь уже обе руки медсестры удерживали меня на месте.
– Терпи, – строго велел врач, и тут что-то произошло. Белые стены сменились темными обоями и полумраком – я провалилась в воспоминание.
Шершавая ладонь рыщет по телу, мнет и сжимает, нарочно причиняя боль. Обе мои руки задраны вверх, я полностью открыта и беззащитна. Хочется закрыть глаза, но я не могу. Почему-то мне нужно видеть его лицо, хотя я и так знаю, что он будет делать. Я же сама на это согласилась.
Когда колено рывком раздвигает мне ноги, и он сразу, без подготовки, погружается в меня до предела, низ живота простреливает резкая боль. Кажется, с моих губ срывается то ли вздох, то ли стон. Темные глаза надо мной жесткие и чужие, в них нет сочувствия.
– Терпи, – коротко бросает Антон и вбивается снова.
И снова.
И снова.
– Скорую! Вызывайте скорую! – крикнул кто-то, и я вынырнула из видения.
Трубка, которую больше никто не держал, выскользнула из горла. Я с облегчением вдохнула и приподнялась на локте.
Перед кушеткой, раскинув руки, лежал грузный врач в задравшемся белом халате. Глаза его были закрыты, сердце – я это сразу поняла – почти не билось. Над ним склонилась медсестра и ритмично надавливала на широкую грудную клетку.
Да черт бы все это побрал! Я кое-как соскребла себя с кушетки и прислушалась. В кабинет набежало столько людей, что уловить в какофонии их бешеных сердцебиений принадлежавшее врачу было почти невозможно.
Как же бестолково… Сейчас даже не зима. Мне нельзя забирать жизни не в свое время. Не говоря уже о том, что этот человек ни в чем не виноват.
Ноги держали еле-еле, но я все равно попробовала протиснуться к лежащему мужчине.
– Отойдите! – рявкнула медсестра.
– Это вы отойдите. – Я глянула ей в глаза, позволяя увидеть то, чем была – замерзшим Озером, застывшим белым воздухом, логическим концом всего сущего, – и опустилась перед мужчиной на колени. Если кто-то что-то сказал в этот момент, я его не слышала. Ухо выискивало ускользающее сердцебиение.
Так не должно быть. Он мне в Озере не нужен.
– Ты мне там не нужен, – зашептала я, смыкая пальцы на полном запястье. – Тебя там не ждут. Возвращайся.
Горло саднило, во рту был горький привкус. Я с трудом сглотнула. Прикрыла глаза, пытаясь представить себе толстый слой льда. Его точно нет среди застывших лиц. Не должно быть. Его время еще не пришло.
Возвращайся.
В пальцах отдался слабый пульс.
– Девушка! – Кто-то жестко отодвинул меня в сторону.
Но я уже и сама отстранилась. Последние силы ушли на то, чтобы доковылять до белой двери, выйти на улицу, прихватив с вешалки в коридоре свою куртку.
Я вдохнула потеплевший воздух. В нем больше не ощущалась стужа, хотя холодно было по-прежнему. В ветре, обдувавшем щеки, чувствовалось преддверие тепла и сладковатый запах, смутно знакомый, пусть я не могла толком понять, на что он похож. Страшно хотелось курить. И пить.
Я вздохнула. Отлично сходила к врачу: диагноз не поставили, рецепт не получила. Зато чуть не убила человека. Снова.
Проигнорировав надрывающийся в кармане телефон и нащупывая свернутую сотку, я зашагала к ближайшему киоску с надписью: «Вода и мороженое». Выпив залпом целую бутылку, я почувствовала себя капельку лучше. Желудок до сих пор крутило, но, когда снова затрезвонил телефон, я смогла ответить.
– Привет, мам. – Говорить было больно.
– Вера, скажи мне, пожалуйста, одну вещь, – с убийственным спокойствием выдала мама. – Что ты такого натворила, что ко мне только что приходил оперуполномоченный? Ты обо мне совсем не думаешь?
– Он к тебе приходил? – Я осела на железную оградку вокруг мини-клумбы сразу за киоском. В бедра врезались железные рейки, но встать я уже не могла. – Что он сказал?
– Спрашивал, как долго ты была со своим… с этим… шарлатаном. Вера, это правда, что он умер? Ты теперь вернешься домой?
– Правда. Я тебе перезвоню.
Я вдохнула холодного воздуха. Так. Опер приходил ко мне. Потом к моей маме. Что это за план такой у Антона по отмазыванию, если я у них, похоже, подозреваемая номер один?
Разговаривать с ним не хотелось – я знала, что начну наезжать и злиться. Но деваться было некуда.
– Да, Вера? – ответил Антон через пару гудков, когда я набрала его.
– Ко мне вчера приходил опер, – я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Сегодня он пришел к моей маме.
– Что спрашивал?
– Да все… – пытаясь справиться с очередным приступом боли, я уперлась лбом в колени. Вид, наверное, у меня был еще тот: скрючилась в три погибели на хилой оградке посреди еще не сошедшего снега и луж. Вдалеке заорала сирена.
– Давай не по телефону. Ты где?
В аду.
– Где-то между Кутузовской и Студенческой, – через силу выдохнула я.
– А конкретнее?
Я что-то промычала в колени.
– Тебе плохо?
– Нормально.
Показываться Антону в таком состоянии не улыбалось, но и оставлять это так было нельзя. Если опер начал копать под меня… Можно ли вообще еще что-то исправить? Или уже слишком поздно?
Глупее, чем Зимняя Дева с гастритом, может быть только Зимняя Дева в тюрьме.
– Мне ехать минут двадцать, – спокойно обозначил Антон. Я услышала, как на заднем фоне звякнули ключи. Тон был непреклонным. – Сейчас пробок нет. Ты где конкретно?
«Сейчас?» А сколько времени? Я понимала только, что на улице день. А пару часов назад было утро.
– Вера?
За спиной остановилась скорая. Может, обратиться к ним? Хотя что толку? В больницу же с гастритом не кладут.
– У медицинского центра.
В трубке хлопнула дверь.
– Что у тебя случилось?
– Ничего. – Я закашлялась, раздирая себе горло еще больше.
– Оно и слышно.
– Знаешь, что!..
– Скинь мне свое местоположение в Ватсапе.
Я хотела сказать, что у меня действительно ничего не случилось. И спасать меня не нужно. А встретиться мы можем и потом. Но правда состояла в том, что я даже не могла встать с этой чертовой оградки, а опер наверняка что-то пронюхал.
И еще у меня разряжался телефон.
– Вера, – настойчиво позвал Антон.
– Я…
– Двадцать три года уже Вера, я помню, – сказал он устало, и мне на секунду показалось, что кто-то обнял меня со спины. – Скинешь свое местоположение, пожалуйста?
Я молча наблюдала, как двое рослых мужчин в медицинской форме поверх черных курток идут к подъезду, откуда я только что вышла.
– Да.
К тому моменту, как Антон приехал, я успела перебраться на скамейку во внутреннем дворике пятиэтажки, где находился медцентр. На его повторный вопрос «что случилось?» ответила, что с утра ужасно разболелся живот, и пришлось идти к врачу.
– А потом? – Антон стоял надо мной, сложив руки на груди, и задумчиво оглядывал, словно оценивая, насколько мне плохо.
– А потом у него остановилось сердце, – глухо ответила я. – Но почти сразу снова запустилось. Это недоразумение.
– Недоразумение, – повторил Антон и замолчал. Я тоже молчала. – Живот еще болит?
Я кивнула.
– Отвезти тебя к Петровичу?
– Угу.
– Встать можешь?
Я снова кивнула и осталась на месте.
В поле зрения возникла раскрытая широкая ладонь с узором поблекших шрамов. Сколько раз эта рука вытаскивала меня в реальность, крепко и одновременно бережно обхватывая пальцы. С того раза Антон никогда не брал меня за запястье.
Я на секунду зажмурилась, отчетливо произнеся про себя «этого не повторится», – и, вложив руку в раскрытую ладонь, позволила себя поднять.
Джип был припаркован там, где еще десять минут назад стояла скорая. На заднем сиденье примостилось детское кресло с кучей игрушек. Под потолком у зеркала заднего вида болтался розовый слоник с вытянутым хоботком.
Антон дождался, пока я заберусь, и мягко тронулся с места.
– Что спрашивал опер? – не отрывая глаз от дороги, спросил он.
Я похлопала себя по карманам куртки в поисках сигарет. Одну успела выкурить на лавке, но хотелось еще.
– В машине не курить, – жестко велел Антон.
– Я окно открою.
– Двадцать минут потерпеть не можешь?
Сигарета шлепнулась мне на колени. Чертыхнувшись, я подняла ее и сдула несуществующие пылинки. Захватила фильтр губами.
Антон поправил навигатор.
– Двадцать минут потер…
– Антон.
Дорогу нам преградил очередной светофор – тормознув, Антон повернул голову.
– Что?
Выглядел он неважно: под глазами темнели круги, на щеках серебрилась щетина, как будто он не то что забыл, а даже не думал больше бриться.
Я вынула сигарету изо рта и тихо и отчетливо сказала:
– Я покурю.
А ты больше никогда не скажешь, чтобы я терпела.
Антон мрачно разглядывал мое лицо. Губы. Шею. В памяти ожило еще одно воспоминание, но я затолкала его подальше.
Не сейчас. Не здесь.
Так ничего и не сказав, он отвернулся к дороге и плавно тронул джип с места, когда загорелся зеленый. Я опустила стекло и, прикрыв ладонью мечущийся огонек, зажгла фильтр.
– Опер спрашивал, в каких отношениях мы были с Аскольдом, – выпустив дым в окно, сказала я. – Спрашивал, что он подумал бы о моей измене. Зачем переписал на меня квартиру. И кому могло понадобиться украсть его труп.
Антон нахмурился.
– И кому же?
– Мне, – просто ответила я. – Это я его украла.
Опель перед нами отчаянно засигналил, когда джип чуть не поцеловал его в бампер.
– Вот я знал, что ты рано или поздно ко мне пожалуешь! Прямо ни капельки не сомневался. – Петрович мял мой живот узловатыми пальцами в эластичных перчатках.
Я лежала на застеленной кушетке, которая до сих пор иногда снилась мне в кошмарах – в них Антон истекал кровью прямо у меня на руках, и я кричала, чтобы он не вздумал умирать.
От надавливаний на живот выпитая вода настойчиво просилась наружу, но прерывать третьего врача за сутки я боялась. Должен же уже хоть кто-то назначить мне лечение.
– Это ж надо так себя довести, – кряхтел Петрович. – Одна кожа да кости. Как из Бухенвальда, ей-богу! Тоха бы такого точно не допустил. А я говорил, говорил ему… Девку одну оставил, и пожалста. – Он надавил там, где боль была особенно сильной, и я молча дернулась. – Я понять не могу, как тебя не приняли с таким приступом?
– Сказали, с гастритом не кладут, – безнадежно прокомментировала я.
– Не кладут, это правда, – вздохнул Петрович. Стянул с рук перчатки и сошел с приступки перед кушеткой. Я опустила свитер к кромке джинсов. – Но к врачу-то направили?
– Угу. – Я села, по старой привычке натягивая края рукавов на кончики пальцев. – К гастроэнтерологу.
Петрович неодобрительно поцокал языком и зачем-то потрогал мне лоб. Я с тоской подумала, что, если меня снова заставят глотать этот длинный, похожий на ужа шланг, я точно сделаю что-нибудь плохое.
– Он хотел провести гастроскопию.
– И?
Я неуклюже сползла с кушетки. Далась им эта гастроскопия…
– И не закончил.
– Это почему это? – подозрительно спросил Петрович. Он был моего роста, седобровый и седовласый, и напоминал сурового доктора Айболита. Он упер кулаки в мощные бока. – Что, у тебя внутри все так ужасно, что даже сердце врача не выдержало?
Я посмотрела ему в глаза.
– Типа того. Остановилось.
На секунду в смотровой повисла тишина. Петрович смотрел на меня с нечитаемым выражением лица. Ну вот. Сейчас он все поймет и выгонит меня. И опять я останусь без…
– Пойдем-ка. – Он провел меня в ванную, достал из аптечки в стене большую пачку таблеток и протянул. – Больше трех в день нельзя. И только после еды. Поняла?
– Да. Спасибо.
– Теперь на кухню.
На просторной и светлой, по-домашнему уютной кухне сидел Антон, уткнувшись в экран тонкого ноутбука. Я мельком отметила интерфейс «ВКонтакте» и мультяшную ромашку на аватарке.
– Садись, – велел Петрович.
Я пододвинула к себе единственный свободный стул и осторожно на него опустилась.
Петрович загремел кастрюлями. Антон поднял голову, посмотрел на него, на меня и снова нырнул в экран. После того как я сказала, что собираюсь найти способ оживить Аскольда, он не произнес ни слова. Только спросил, как звали оперуполномоченного.
– Значит, слушай сюда. – Петрович налил воду в кастрюлю, поставил на медленный огонь и развернулся к нам. – А лучше записывай. Нельзя всю кисломолочку, хлеб, пиццу, почти все мясо, кроме вареной грудки, все цитрусовые, шоколад, орехи, крепкий чай, кофе, соки и лимонад. Никаких чипсов, суши, бургеров – чем еще ты питалась последнее время?
В наступившей тишине было слышно, как быстро печатает Антон и булькает в кастрюле закипающая вода.
– Я напишу, какие таблетки купить и как часто принимать. Есть четыре раза в день по часам. Будильник себе ставь и ешь. Понятно?
Мне захотелось заснуть и проснуться на берегу Ледяного Озера. Или на дне.
– Я же в институт хожу… – протянула я и сама услышала, как жалобно это прозвучало.
– И ходи себе на здоровье. Но ешь по расписанию. Я тебе сейчас покажу, что можно. Смотри. – Поднявшись на носочки, Петрович достал с верхней полки деревянного шкафчика банку с крупой. – Три стакана овсянки на пять стаканов воды. Варишь пятнадцать минут, помешиваешь. Соли по минимуму, сахара тоже. Запомнила?
Я украдкой покосилась на Антона. Тот сидел с отсутствующим видом.
Петрович поставил передо мной тарелку с чем-то сероватым без запаха и, как я подозревала, без вкуса. Положил рядом ложку. Желудок скрутило от голода, но приступать к трапезе я не спешила.
Петрович навис надо мной.
– Ты в тамагочу в детстве играла?
– Во что?
– Электронная игрушка, – не отрываясь от экрана, тихо подсказал Антон. – Питомец.
– Вот представь, что твое тело – это тамагоча, – продолжил Петрович. – Если ты о нем не позаботишься, никто, кроме тебя, не позаботится. И ты умрешь.
Я хотела сказать, что не могу умереть, пока во мне сила Девы, но, конечно, промолчала. И взялась за ложку.
– Дима, – негромко позвал Антон, закрывая крышку ноутбука, – можно тебя?
Они вышли. А я осталась наедине с кашей, гастритом, мыслями о том, как встроить в свою хаотичную жизнь кроме учебы, работы и оживления Аскольда еду по расписанию. А еще – можно ли существовать без кофе.
И соли.